Текст книги "Реликтомант. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Аристарх Риддер
Соавторы: Вай Нот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)
Реликтомант 2
Глава 1
Чай я не допил.
Мы с Володей сидели на крыльце крайнего дома, потому что оттуда просматривается вся улица, а на улице в последнее время постоянно что‑нибудь происходило.
На перилах стояли две кружки, у Володи на коленях лежала доска с угольным чертежом, и разговор шёл неторопливый, хозяйственный, из тех, за которые я в этом мире полюбил вечера.
Соня в это время вывела Стахановца покататься.
Делала она это третий день подряд и все три дня возвращалась целая. Поэтому в четвёртый я на неё почти не смотрел.
Зря.
Шагов двадцать страус‑переросток прошёл как приличный. Соня сидела ровно, держалась за основание шеи, пятками не болтала, и со стороны это выглядело почти красиво. Маленькая девчонка в подвёрнутых штанах верхом на здоровенной серой птице, и оба делают вид, что так и было задумано.
А примерно на двадцатом шаге Стахановец решил, что с него хватит.
Он присел, вскинул зад и подбросил его вверх так легко, будто стряхивал с себя прилипший лист.
Соня улетела вбок.
Приземлилась она сразу на всё: на бедро, на локоть и на обе коленки. Практически ушиб всей Сони. Пыль поднялась столбом, кружка у меня в руке дрогнула, а Володя привстал.
Дорога у нас тут не мягкая. Её укатали телегами ещё до нас, потом по ней долгое время никто не ходил, но потом пришли мы и снова утоптали.
Земля на такой дороге лежит плотно, как твёрдый пол, и сверху на ней только тонкий слой пыли, который ничего не смягчает, а лишь красиво поднимается в воздух.
Потом Соня заорала.
Тут надо отдать ей должное. Орала она не от испуга, а от злости. От испуга она вообще не кричит, а впадает в ступор, плавали, знаем.
Стахановец же понял, что натворил нечто непоправимое, и сделал единственное, до чего смог додуматься в такую трудную минуту.
Он побежал.
Рванул по центральной улице, в сторону выхода из деревни, и на бегу орал сам. Орал так, словно его уже режут, хотя резать его никто не собирался. Максимум поговорить.
А бегает эта птица неприлично быстро. Шаг у неё длинный, а голова при этом держится ровно, будто её несут отдельно на палке‑шее, пока всё остальное мелькает под ней.
Дарья с ведром едва успела шарахнуться от него в сторону, расплескав всё, что несла.
Я поставил кружку и начал подниматься со ступеньки.
До околицы страусу оставалось шагов сорок, до леса за околицей ещё двести, а ловить в лесу птицу, которая бегает вдвое быстрее меня, дело безнадёжное и обидное.
И это, если она сумеет перепрыгнуть нашу электро‑ограду. А если нет, то так и попрощаться с нашим Стахановцем можно.
А из‑за крайнего дома вылетел страус номер два. Мы его так и прозвали. Второй.
На нём верхом сидел Булыч.
Как он туда забрался, я не видел, а спросить потом было не у кого.
Сидел он у самого основания шеи, вцепившись зубами в перья, уши ему прижало ветром назад, короткие рыжие лапы торчали в стороны.
Корги на страусе смотрится примерно так же уместно, как морж на велосипеде. Только вот морда у него при этом была совершенно спокойная. Ковбои в старых фильмах ездили с таким же выражением лица, и индейцы, кстати, тоже.
Второй нагнал беглеца шагов за десять.
Дальше они бежали рядом, ноздря в ноздрю, и я успел подумать, что может второй просто увязался за компанию?
Булыч прыгнул.
Прыжок вышел короткий и деловой, без всякой красоты. Пёс перелетел с одной спины на другую, проехался по перьям, поймал равновесие и сразу взялся за дело.
Сначала он сделал кусь. За длинную серую шею, на которой поместилось бы ещё три таких пса.
Стахановец не проникся.
Он бежал дальше, орал отчаянней, и до околицы ему оставалось всего ничего.
Тогда Булыч встал на задние лапы.
На спине бегущей птицы, посреди улицы, на глазах у половины деревни. И передними начал бить страуса по голове, коротко и часто, как боксёр по груше.
После чего последовал ещё один кусь, на этот раз за ухо. Причём не обычный кусь, а самый настоящий УПРАВЛЯЮЩИЙ КУСЬ. Зубы сомкнулись намертво, и дальше страус уже никуда не делся бы, даже если бы захотел.
Уха у страуса, если совсем честно, нет. Там дырка в перьях. Булыча такие тонкости не занимали.
Он потянул вправо.
Голова у птицы пошла следом за ухом, шея пошла следом за головой, а куда шея, туда в итоге и вся остальная птица. Стахановец повернул с улицы и сбавил ход.
Ещё один кусь за шею, и на этом всё закончилось.
Посрамлённый и совершенно успокоившийся, он развернулся и пошёл обратно на место, коротко переставляя ноги. Вид у него был побитый и расстроенный, но смирившийся.
А Второй всё это время шёл рядом.
Он не убегал, не мешал и не лез под ноги, просто держался в полушаге и наблюдал. А когда первый успокоился окончательно, второй начал ему что‑то выговаривать по‑страусиному.
Что именно, я не понял, языком не владею. Но интонация была такая, что и переводить не надо. Шипение, короткое щёлканье клювом, снова шипение, и всё это с наклоном головы. Стахановец слушал молча и смотрел себе под ноги.
Булыч посидел на спине, посмотрел на эту сцену сверху, гавкнул один раз для порядка и спрыгнул.
После чего потрусил к Соне делать лизь в нос.
Соня всё это время сидела посреди дороги. Одной рукой она держалась за коленку, другой за разбитый локоть, но на Булыча смотрела так спокойно, словно именно такого выступления она от него и ожидала. Ничуть не удивилась.
Хотя, и я уже удивляться перестал. Способности Булыча я пока развивал равномерно. А у него как раз была одна, которая так и называлась: «Трюки». Так что, полагаю, дальше он нам ещё и не то покажет.
К тому же, хороший вахтёр всегда знает, кто именно здесь нарушает порядок. И адресом ошибается редко.
А за страусами, который так вымахали, теперь глаз да глаз нужен особо!
Но две недели назад всё было по‑другому
Не было ездовых птиц, не было собаки‑наездницы, и деревня выглядела совсем иначе. Так что стоит, пожалуй, рассказать, как мы до такого дожили.
Начну с демонов, потому что с ними всё просто.
За две недели мы набили пятьдесят штук. Мелких и средних, крупные к нам больше не заходили.
Счастливее всех от этого был Гараж.
С полусотни туш упало столько ресурсов, что он забил ими весь дальний угол и потребовал у Оскара смастерить отдельную полку. Шкуры лежали стопками по размеру, когти в жестяной банке из‑под краски, кости в мешке, а сухожилия он смотал в аккуратные мотки и развесил на гвоздиках, как хозяйка развешивает лук.
Часть добычи система отметила как ценную, и вот эту часть он сортировал лично, отдельно, с придыханием и подробными комментариями вслух.
За те же две недели он взял два уровня и, разумеется, возгордился.
– Я тут, между прочим, самый быстрорастущий, – сообщил он мне однажды утром. – А значит, и самый умный.
– Самый умный, – согласился я. – А вот сейчас прекращу тебе демонов носить на разделку. И куда ты со всем своим умом пойдёшь?
Створка обиженно скрипнула.
– Ты меня газлайтишь, начальник. И абьюзишь.
Я даже кружку опустил.
– Откуда ты этих слов‑то набрался, дед?
– Твой тон, начальник, сам по себе токсичен. Ты этим меня принижаешь. Сначала шантаж, а теперь обесценивание. Неконструктивно ты со мной разговариваешь.
– Ладно, конструктивный ты наш, работай. Ишь, нашёлся мне тут.
Он поворчал ещё с минуту, для сохранения лица, и на этом взбрыкивание закончилось. Так у нас обычно и бывает.
Отдельно стоит сказать, когда именно мы взяли эти полсотни.
Все пятьдесят нападений пришлись на первую неделю. И всех до единого положила изгородь.
А потом нападения прекратились.
Теперь демоны иногда выходят из леса, доходят до проволоки, топчутся, смотрят и уходят обратно. Ни одна тварь больше не полезла.
Со стороны это напоминает коров у пастбища, которые точно знают, где заканчивается их свобода, и подходят к границе просто из вредности.
Ганс, отсидевший на дозоре больше всех, рассказывал, что двое приходят почти каждую ночь. Встанут в трёх шагах от нижней нитки, посмотрят на деревню, послушают и уходят в лес. Никакой злобы или агрессии, только любопытство.
Мне это нравится меньше, чем всем остальным. Тварь, которая учится, всегда хуже твари, которая бездумно бросается вперёд.
Но электропастух сработал по прямому назначению. Только стадо у нас не внутри, а снаружи.
Дальше огороды.
Соня таскает по грядкам тетрадь, и в тетради у неё на каждый колышек своя строчка: что посажено, когда полито, что взошло и в какой день.
Урожай собрали только частично, но то, что поспело, то поспело с заметным опережением графика. Причём некоторые овощи вылезли не простые, система выдала им редкие свойства.
И тут тоже стоит сказать спасибо Соне, которая упрямо таскала каждый овощ мне на оценку. Я, честно сказать, тут сюрпризов от системы не ждал, и сам заниматься огородом не собирался.
Но вот поди ж ты! И теперь мы знали, что хрен, например, у нас получил свойство «антибактериальный». То есть при употреблении убивает вредные бактерии в желудке, о чём система сообщила буднично, как о цвете ботвы.
Причём, этот самый хрен попал в грядку по одной причине: он у нас был.
А так это не тот продукт, которым можно прокормить поселение, так что сажали его скорее на будущее.
Потому что специй в этом мире не хватает, это общая беда, и жалуются на неё все от кухарки до графа. Так что я сунул корни в землю без всякого плана, просто чтобы росло.
И вот выросло быстрее, чем всё остальное.
Экспортная ценность у такого хрена безусловная. Продать его можно будет дорого и кому угодно, тут сомнений нет ни у меня, ни у Оскара, который уже начал что‑то прикидывать в столбик.
Вопрос в другом. Что нам с ним делать прямо сейчас?
А ничего. Из всех жителей деревни, его люблю один я.
Глафира попробовала, закашлялась, вытерла глаза передником и сказала мне всё, что думает о кухне моего мира и подобной «пыточной еде», как она выразилась.
Миша, глядя на неё, тоже попробовал. Ложкой. Полную ложку, как кашу.
Ну Миша есть Миша. С него всё как с гуся вода. Наверное, даже если бы он хлебнул сразу половник, то не поморщился бы.
Но вкус он тоже не оценил и дальше есть такую «кашу» отказался.
Хорошо бы сделать хреновуху. Я бы точно не отказался! Но для этого нужен самогонный аппарат и алкоголь, а у нас нет ни того, ни другого. Точнее алкоголь есть в гомеопатических дозах, и его я храню для аптечки.
А вот насчёт самогонного аппарата, я уже думал.
Дома, конечно, у меня он был. Но я им пользовался исправно, как раз для создания крафтовых настоек, а потому хранил не в гараже, а дома.
Так что здесь придётся делать новый аппарат. С нуля.
И может быть я этим займусь уже скоро.
Ну а пока хрен просто растёт и ждёт своего часа, как многие великие вещи до него.
Быстро выросла и редиска.
А затем и щавель, что лично мне приятнее всего, потому что щавелевые щи я уважаю с детства.
Редиска, хрен и щавель обгоняют график существенно. Остальное подтягивается медленнее, но тоже значительно раньше предполагаемого срока.
Теперь про птицу.
Поголовье у нас двадцать шесть взрослых и дюжина птенцов. Растут и взрослые, и птенцы.
Рост, начавшийся после того самого комбикорма, запаренного колодезной водой, так и не остановился.
Если коротко, то были они кое‑каковские, а стали ого‑го какиевские.
Правда рост шёл не ровно.
Иногда прекращался на день или на два, и уже начинало казаться, что всё, птицы упёрлись в свой потолок.
А на следующее утро отдельные особи прибавляли разом сантиметров по тридцать. Потом по пять. Потом по одному. Потом снова замирали, а затем снова били все прежние рекорды.
Соня выделила на это отдельную страницу и ставила зарубки на мерной палке. Палку пришлось менять дважды.
К концу второй недели страусы вымахали настолько, что Соня, самая мелкая из нас, спокойно садилась верхом. Ноги у неё при этом свисают на уровне страусиных колен.
Это уже ездовая птица.
Более того, как выяснилось на пробах с бревном и верёвкой, ещё и тягловая.
Последние несколько дней у нас полным ходом шло их обучение и дрессировка под верховую езду. Занимались этим всей деревней, потому что зрелище было бесплатное, а падали в основном не мы.
Выглядело это так. Птицу ловили у карусели, надевали на неё мягкую петлю из кожи демонят, и вели по кругу шагом.
Булыч сидел на перевёрнутом ведре и следил за очередью, потому что без него очередь превращалась в свалку за полминуты.
Первым верхом сел, разумеется, не самый лёгкий из нас, а один из самых смелых, да и к верховой езде привыкший.
В общем, Ганс продержался четыре секунды и улетел в плетень.
После этого мы решили, что начинать всё‑таки надо с Сони.
У номера первого появилась кличка. Стахановец.
Объяснять деревне, кто такой стахановец, я не стал. Сказал, что это звание, и все прониклись.
Рос он темпами, опережающими всех остальных, и по всем статьям выходил страус‑победитель и страус‑чемпион.
А раз так, то дрессировать его надо срочно, практически как главную призовую лошадь конюшни, пока он не решил, что теперь тут главный.
И именно его Соня хотела обучить больше всех.
Про лесозаготовки мы с Володей как раз и говорили, когда началась вся эта беготня.
План был простой. Сделать телеги и подводы, впрячь страусов и возить из леса брёвна, камни и всё прочее, из чего строят.
И это крайне важно. Электрическая стена электрической стеной, а нормальные стены поселению всё равно нужны, и брёвна для них сами из леса не выйдут и в ряд не встанут.
Я уже молчу про то, что и другие постройки необходимы. Ту же дозорную башню на втором холме мы уже начали возводить, но таскать в гору брёвна на своих двоих – та ещё задачка. Даже Миша нон‑стоп такие подвиги совершать не способен.
Ну и последнее.
Соня, надо сказать, не только играла в ковбоя. Вернее, в ковгерл. А ещё точнее, в страус‑герл.
Прямые обязанности она тоже выполняла честно, а сама главная её обязанность – это уход за Хранителем.
За две недели он вымахал выше человеческого роста.
Сейчас он на две головы выше Миши, а Миша у нас, напомню, не из мелких.
И вот это Гаражу нравилось меньше всего на свете.
И закатывал сцены по этому поводу он с завидной регулярностью.
– Начальник, – сказал он, когда я в очередной раз притащил ему на разделку демона. – Нам надо привлечь на помощь всю мощь современной науки!
– Куда привлечь? – не сразу понял я.
– Все вычислительные мощности, какие есть. И построить правдоподобную обоснованную модель роста этого паразита.
– Какого паразита?
– Начальник, да ты сам посмотри, он же растёт по экспоненте! Что мы с фундаментом делать будем?
– Он не паразит, – наконец, понял я о чём он, – Он Хранитель.
– Какой он вам Хранитель, – сказал Гараж с горечью. – Вернее, вам‑то, может, и Хранитель. А мне… Нет, – решил не сдаваться он раньше времени, – ты вот мне скажи, а сохранил он вообще хоть что‑нибудь?
– В смысле?
– В прямом. Десять дней назад яйца на улице оставили и забыли. Целую корзину. И где тут сохранение? Не сохранил, не заметил и вообще ухом не повёл. В результате мы имеем тухлые яйца и полное отсутствие раскаяния.
Я хмыкнул. Действительно «железный» довод!
– Ты прекрасно понимаешь, от чего он нас будет охранять.
– Будет или нет, вопрос открытый, а фундамент разрушается уже сейчас. Я чувствую, как мои блоки из последних сил сопротивляются этой напасти!
Я покачал головой.
– Вот столько лет жил и даже не подозревал, что рядом со мной не гараж, а самый настоящий старый параноик.
– Старый, но не бесполезный, хочу заметить, – немедленно отозвался он. – Два уровня, начальник. Два уровня!
– Ладно. Не бесполезный. Но параноик.
– То, что у вас паранойя, не значит, что за вами не следят.
Я подумал секунды три.
– Ладно, уел, старый хрыч.
– Чё это я старый? Да ещё и хрыч! Начальник, вот это уже эйджизм, самый настоящий.
И понеслось по накатанной.
Он и хранил, и собирал, и берёг, а теперь ещё и разделывает демонов без выходных и праздников. Плюс помнит, где что лежит, включая ту коробку с саморезами, которую я искал позапрошлой осенью три дня подряд. А чем ему за всё это отплатили?
– Опять ты за своё? – вздохнул я. – И всё равно не понимаю, откуда ты таких слов набрался. У нас сроду так никто не матерился.
– Мат не мат, а как есть ты газлайтер! – продолжал обижаться Гараж.
Вот тут я вспомнил про второй этаж.
– Слушай. У меня наверху лежит подшивка «СПИД‑Инфо». За двадцать лет. Как она у меня оказалась, не спрашивай. Это на растопку!
Гараж насторожился.
– И что?
– А то, что может мне тебя обклеить изнутри? Полностью. Чтобы ты у меня больше не думал ни о том, какой я газлайтер, ни о том, как тебе Хранитель жить мешает. Что, кстати неправда. Никакой он не паразит.
Внутри стало тихо.
А потом театральным шёпотом, который прекрасно слышно на весь холм, он произнёс:
– Паразит. Паразит. Паразит.
А затем он уточнил:
– За двадцать лет, говоришь? И там девицы из девяностых?
– Они самые.
Пауза вышла долгая и, я бы сказал, вдумчивая.
– Начальник, я, может, и параноик, и даже, может, старый хрыч, но не до такой же степени!
– Что ж, – согласился я, – справедливо. Но ты всё‑таки подумай. А пока скажи мне где мой запасной змеевик для самогонного аппарата?
Глава 2
– Змеевик? – переспросил Гараж таким голосом, будто я его разбудил ради ерунды. – Верхняя полка у восточной стены. За банкой с олифой, в мешке из‑под сахара.
– Точно там?
– Начальник, – чуть не обиделся он, – я прекрасно знаю, где у меня что лежит. Даже то, чего у меня нет!
И змеевик лежал именно там.
Зачем поселению спирт, я могу объяснить хоть спросонья, хоть на бегу, хоть под аккомпанемент двадцати шести орущих птиц.
Во‑первых, его пьют. Люди у меня работают от рассвета до темноты, и вечером человеку хочется чего‑то помимо каши и разговоров о завтрашних делах.
Во‑вторых, его продают. В любом мире, где придумали деньги, крепкий чистый напиток стоит хороших денег, а к нам этот вопрос встанет ребром сразу, как только мы дотянемся до других людей.
В‑третьих, он горит. Ровно, без копоти, в любой горелке и в любой лампе. А бензина у меня шестьдесят литров и больше не будет, скорее всего, никогда.
В‑четвёртых, он лечит. Промыть рану, продезинфицировать инструмент, да и в некоторых лекарствах использовать тоже можно.
Куда ни глянь, кругом нужен алкоголь.
Хорошая вещь в хозяйстве всегда найдёт себе место. И чем раньше он у нас появится, тем лучше.
Змеевик у меня был, готовый, медный, свёрнутый ровными витками. Всё остальное пришлось искать по углам и переделывать.
Бак вышел из молочной фляги, которую я в прошлой жизни держал под отработку и всё собирался отмыть. Крышка нашлась от старой скороварки, с ней же приехало и кольцо уплотнителя. Трубки я собрал из медных обрезков, оставшихся от давнего ремонта отопления у соседа, за который мне заплатили банкой мёда и обещанием, хорошо хоть мёд оказался вкусным.
А дальше я разложил всё это на верстаке, положил сверху ладони и активировал Ремесло.
Металл поплыл, шов затянулся сам, крышка села на бак с таким характерным чпоканьем, с каким садится хорошо подогнанная крышка.
'Создан предмет: аппарат перегонный.
Качество: редкое.
Свойство: скорый выход. Перегонка идёт во много раз быстрее обычного.
Свойство: не пригорает.
(От таких свойств пригорает у остальных.)'
Преобразований в сутки у меня немного, так что фильтры и всё прочее пришлось отложить на завтра.
Брагу мы поставили на меду.
Мёд нам добыл Ганс, и добыл героически, о чём слышала вся округа.
Последние дни мы понемногу ходили в лес, втроём или вчетвером, недалеко и всегда до сумерек.
И в одну из таких вылазок Ганс нашёл на старых липах ульи. Не наши, домашние, а дикие, в дуплах, и сколько там сидело пчелиных семей, он считать не стал.
Вызвался он сам. Сказал, что пчёлы его не кусают. Сказал уверенно, как человек, который знает про пчёл что‑то, чего не знают остальные.
Оказалось, кусают.
Вопли стояли такие, что Глафира выронила ухват, а страусы всем стадом начали вспоминать как зарывать голову в песок. Хорошо что они начали это вспоминать на вспаханной земле, так что у некоторых даже почти получилось, и даже без травм. Хотя, глядя на Стахановца понимаешь, что был бы мозг было бы и сотрясение, а так…
Кстати Стахановец старался зарыться чуть ли не больше всех.
Пришёл конюх злой, как тот землерой, с одним заплывшим глазом и распухшей губой.
Но мёд принёс. Целое ведро, в сотах, и ни капли не пролил по дороге, что при его тогдашней скорости передвижения было отдельным подвигом.
Брага дошла за ночь.
А первую партию я гнал уже утром и всё время посматривал на часы, потому что не верил.
Обычно перегонка это долгое скучное дело на полдня, с табуреткой рядом и книжкой в руках. Тут же струя пошла через десять минут после розжига и шла толстая, ровная, весёлая.
Раз в десять быстрее. Может, и в двадцать.
Гараж молчал ровно до того момента, как я подставил под струю первую банку.
– Аъъъ, начальник, – сказал он с чувством. – Нам бы с тобой такой аппаратик да в девяностые! Мы бы монополистами стали! И вместо коньяка бабы Нюры, за которым все местные ханурики ходили, была бы медовуха дяди Ника. Эххх… пропала схема…
– Сейчас‑то тебе кто мешает?
– Логистика, начальник. Тут ханурики другие и живут далеко.
Дальше пошли фильтры.
Уголь у меня был, свой, берёзовый, полмешка с прошлого шашлычного сезона. Тряпки были всегда, любого качества и в любом количестве. Ещё нашлась пластиковая воронка и обрезок трубы.
Ремесло приняло всё это без возражений.
'Создан предмет: колонка очистная.
Качество: редкое.
Свойство: удерживает запах. Пропущенное через неё сохраняет только то, что нужно.
(Уголь, тряпка и наглость. Классический набор.)'
Работала она в двух режимах, и разница между ними меня, честно сказать, потрясла.
Один проход давал напиток. Мягкий, с медовой ноткой, тёплый на вкус, из тех, за которые в моём мире дерут втридорога и пишут на этикетке слово «крафтовый».
Второй проход давал спирт. Прозрачный, без запаха, без вкуса, без единой посторонней ноты.
Спиртометр у меня лежал в коробке с мелким инструментом, между штангенциркулем и набором щупов. Стеклянный поплавок, шкала, всё как положено.
Я налил в мерный цилиндр, опустил поплавок и наклонился к шкале.
Девяносто шесть.
Я перемерил ещё раз, потому что такое с первого раза не выходит даже у людей, которые этим живут. Опять девяносто шесть.
Ганс с Дитрихом стояли рядом и смотрели на меня как на фокусника, у которого из рукава пошёл дым.
Первым решился Дитрих. Понюхал напиток, подумал, лизнул с пальца.
– Господин Никифор, – сказал он и откашлялся. – Я тридцать лет водил обозы. Я пробовал всё, что в этой империи разливают и что в ней настаивают. Такого не разливают нигде.
Ганс попробовал следом и минуты полторы молчал, только моргал одним здоровым глазом.
– Это ж какое зерно надо, чтоб такое… – начал он.
– Никакого. Мёд.
Спирт же его просто потряс. Притом настолько что он еще полдня ходил и смотрел на меня с огромным уважением и даже опаской.
Хреновуху я поставил в тот же день. Развёл спиртовую основу до моих любимых 35 градусов и поставил.
Хрен у нас рос свой, антибактериальный и никем не любимый, кроме меня. Я накопал корней, натёр их, залил разбавленным спиртом, добавил ложку мёда, соли на кончике ножа и лимонной кислоты из пакетика, который лежал у меня в гараже неизвестно с какого года.
Обычно такая настойка доходит трое‑четверо суток. У нас дошла за час, и я даже не понял, что именно тут работает, аппарат, ингредиенты или общее везение.
Пить её собралась вся деревня.
Глафира сначала отказывалась, из принципа, поскольку хрен один раз уже нанёс ей личное оскорбление. Потом попробовала. Потом попросила ещё.
– Вот так бы сразу и делали, – заявила она мне с упрёком, будто я неделю скрывал от неё этот рецепт из вредности.
Гараж в это время не молчал ни секунды.
– Начальник! – гремел он на весь холм. – Пусть этот паразит наконец покажет, что он Хранитель! Пусть хранит. А то я вижу, какие взгляды у этих оглоедов. Особенно у Ганса. У него аж глаза, заплывшие от пчёл, открылись! Начальник! Обеспечивай хранение, а то я за себя не отвечаю!
– Он дерево. Он не про это.
– Не про это, не про то, эх чёрт, я гараж а не Есенин. Рифмы не будет! Ничего не знаю! Раз великий, то пусть и подтвердит квалификацию!
Хранение я, впрочем, обеспечил. Полку в дальнем углу, за стеллажом, с замком, ключ от которого есть у меня одного.
Гараж сразу успокоился и объявил, что берёт этот угол под личную ответственность.
Эксперименты я заканчивать не спешил. И на следующий напиток, мы собрали берёзовые листья.
Берёзы на опушке как раз стояли в молодом листе, ещё светлом и мелком.
Такой лист надо брать сразу. Потом он темнеет, грубеет и годится разве что на веник.
Обрывали мы его в тот же вечер, всей компанией, потому что дело понятное и простое. Набрали полную корзину, я пересыпал её в трёхлитровую банку и залил спиртом.
Настойка вышла светло‑зелёная, с запахом мокрой листвы после дождя, и с горчинкой, которая появляется в самом конце и держится долго.
Гараж не сказал ничего.
Совсем ничего, впервые за всё время нашего с ним разумного знакомства. Только внутри стало очень тихо, и в этой тишине лампочка над верстаком мигнула два раза.
У него был катарсис.
А вот Эля отнеслась к делу серьёзнее всех.
Она пришла в гараж с утра, попросила разрешения посмотреть, и я налил ей в стеклянную баночку граммов двадцать чистого продукта. Не пить, а именно посмотреть. Хотя, учитывая, что она родная сестра Миши, невероятная устойчивость к алкоголю вполне могла быть у них семейной особенностью.
Она поднесла банку к окну. Понюхала. Капнула на тыльную сторону ладони и подождала, пока высохнет.
Потом села на табурет и посмотрела на меня совершенно больными глазами.
– Лорд Никифор. Вы понимаете, что вы сделали?
– Догадываюсь.
– Это аквавита, – сказала она. – Живая вода. Её умеют получать четыре или пять человек в империи, и получают они её по напёрстку, и стоит этот напёрсток как хорошая лошадь. А у вас теперь целый бидон!
– Два бидона.
Эля закрыла глаза.
– Если про это узнают, сюда сбегутся все алхимики королевства. Все. Не глядя на демонов, на Порченые Земли и на расстояние. А вас увезут, посадят в самую высокую башню вместе с аппаратом и будут доить, пока ресурс не кончится.
– Ну это мы ещё посмотрим, – хмыкнул я. – кто кого будет доить.
И имел я ввиду, конечно же, деньги.
Если это такой ценный товар, то потенциально я уже миллионер.
Вот только мы сидели в глухом углу мира, без дорог, без соседей и без единого покупателя в радиусе полутора суток пешего хода по земле, где пешком не ходят. И при этом у нас в углу за стеллажом стоял товар, за который где‑то там дерутся серьёзные люди.
А раз так, то поход в грибницу с телепортами превращался из «сходить посмотреть, что там» в разведку торговых путей. Со всеми вытекающими.
Я даже вслух пошутил:
– Да я, ёлки‑палки, Марко Поло наоборот. Тот в Китай за специями ходил, за ценнейшим продуктом. А я, значит, сам повезу этот самый ценнейший продукт.
– Марка пола, – задумчиво повторил Гараж. – Ага. Марка пола и есть. Как такие вот Дитрихи спиртику бахнут так сразу и на полу. Очень правильное название. А марка потолка у нас какая будет?
– Старый ты хрыч, ты ещё и глухой, как пень!
– Я не глухой, начальник, это я просто твоё трахание охлаждаю, углепластик.
Я поставил кружку на верстак. Медленно.
– Да ты, блин, не гараж, а ещё и склад старых мемов в придачу! Ещё ГТА где‑то успел подсмотреть. В пиратском переводе.
– Эту страницу моей биографии мы, пожалуй, опустим, – ответил Гараж с достоинством.
В общем, самогонный аппарат у нас появился. И преотличный, а вот дозорная башня стояла недостроенная.
Стройка у нас упиралась в одно узкое место, и место это называлось «брёвна». Точнее, доставка брёвен из леса на второй холм.
Носить их на руках мы попробовали ровно один день. Даже Миша, который таскает то, что нормальный человек не сдвинет, к вечеру ходил молча и садился осторожно.
Так что мы сделали телегу.
Володя начертил, я собрал, оси и втулки вышли из моих запасов, колёса из леса и Ремесла. Получилась крепкая низкая телега на четыре колеса, с бортами, которые снимаются.
А запрягли мы в неё, само собой, страусов.
Стахановец шёл первым номером без всякого конкурса. Он самый рослый, самый тяжёлый и самый сильный из всего поголовья.
Но, к сожалению, и самый тупой.
Тупой не по‑обидному, а по‑честному. Он не понимает, зачем вообще что‑то тянуть, забывает про это на середине пути и с одинаковым усердием прёт в гору, в стену и в плетень.
Второй умнее раза в три и слабее раза в два.
Он понимает, куда идут, понимает, где надо взять правее, и, что важнее всего, понимает голос. Скажешь ему «стой», и он стоит.
Вдвоём в одной упряжке они делают ровно то, чего не может ни один из них по отдельности.
Один тянет. Второй думает.
А над обоими стоит Булыч и приглядывает за процессом.
Управляющий кусь он применял пока редко. Всего дважды, но хватило.
А свежесозданную упряжку я окрестил тройкой с бубенцами.
Соня немедленно нашла в этом изъян.
– Почему тройка? Их же двое.
– Стахановец работает за двоих. Вот и тройка.
Она подумала и приняла. Эта парадоксальная логика нашего главного агронома полностью устроила.
– А где бубенцы?
– А это, дорогая, тебе ещё рано знать.
Она нахмурилась и пошла что‑то записывать в свою тетрадь. Что именно она туда записала, я выяснять не стал.
Возить брёвна тройка начала в тот же день и возила по три ходки до обеда.
Дорогу до делянки Второй запомнил с четвёртого раза и дальше шёл сам, без вожжей. Стахановец шёл рядом и тянул. Булыч трусил за ними молча.
Но главное, башню мы закончили за три дня.
Вышла она на восемь метров, с крытой площадкой наверху, лестницей и люком, который закрывается изнутри.
'Возведено строение: башня дозорная.
Качество: необычное.
Свойство: острый глаз. С площадки видно дальше и чётче.
(Высоко сижу, далеко гляжу. Главное, чтобы было кому сидеть.)'
Наверху я поставил прожектор, собранный из автомобильной фары, отражателя от старого рефлектора и куска стекла. Питание через кабель от аккумуляторов, а аккумуляторы у нас всё также заряжают птицы на карусели.
Луч бьёт на добрых полкилометра и мощно разрезает темноту.
И флаг.
Флаг нашёлся в гараже, свёрнутый в трубку и убранный за трубу вместе с удочками. Синее полотнище с гербом и буквами ВДПО, добровольное пожарное общество. Появился от у меня примерно тогда же, когда и дореволюционная каска.
Володя долго и вежливо разглядывал изображение.
– Это герб вашего дома?
– Это герб пожарных.
– Достойно, – серьёзно сказал он.
Я пообещал сшить нормальный флаг поселения, как только у нас появится, из чего шить. А пока пусть повисит этот. Красиво, в конце концов.
Люди, кстати, тоже прониклись. С флагом как‑то лучше ощущалось, что мы здесь надолго и, что жизнь поселения налаживается.
