Текст книги "Реликтомант. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Аристарх Риддер
Соавторы: Вай Нот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)
А вот Миша, поднявшись наверх, обошёл площадку по кругу, потрогал перила, посмотрел вниз, посмотрел на лес и выдал:
– Господин Никифор. Тут орудие нужно.
Я одобрительно похлопал его по плечу, потому что сам думал о том же.
И, спустившись, мы вернулись в Гараж, обсуждать дальнейший план. Там к нам присоединились и другие. А первое предложение сразу же выпалила Эля:
– Огнемёт!
Выпалила она это быстро, радостно и без раздумий, как человек, который эту мысль лелеял уже давно.
– Большой, – добавила она. – Как мой, только большой.
Миша покачал головой.
– Не выйдет, – сказал он. – Мы так с башни спалим весь лес кругом. А потом и саму башню тоже.
Забавно, они поменялись ролями. Обычно это Эля объясняла Мише что и как работает, и почему что‑то не получится.
Но, что ни говори, а в том что касается практической части, Михаэль мыслил почти всегда довольно логично и приземлённо. А вот Эля, напротив, часто давала волю слишком буйной фантазии. В этом они с Соней были похожи больше, чем с братом.
– Эля, – сказал я. – Я, конечно, понимаю, что ты крепко сжилась со своей игрушкой. Но нет, огнемёта на башне не будет. Миша прав.
Эля насупилась, но спорить не стала. Она вообще спорит только тогда, когда чувствует, что права.
– А что будет? – спросил Миша.
– Рогатка! – крикнули с улицы. – Большая!
Соня возилась с деревом‑хранителем неподалёку и, услышав наш разговор, вошла внутрь.
– Нет, Соня, никакой рогатки мы не сделаем, – ответил я. – Но карманы у тебя, конечно, проверить надо.
Карманы проверять я, разумеется, не стал. Однако лицо у ребёнка на этих словах стало такое, что уже было и не надо.
Рогатка у меня в гараже валялась. Детская, магазинная, с пластиковой ручкой и красной резинкой, привезённая племянником лет пятнадцать назад и с тех пор кочевавшая с полки на полку. Как оружие я её даже не рассматривал никогда, потому что смысла в этом ровно ноль.
– Кто это тебе рассказал про рогатки?
– Не скажу.
– Соня.
– Не скажу, – повторила она и сложила руки на груди.
Створка над моей головой скрипнула.
– Отстань от ребёнка, начальник!
– Старый хрыч! Это ты ребёнку про рогатку рассказал?
– Ну, я.
– И небось ещё и показал, где лежит?
Пауза.
– Ну, показал.
Я вздохнул.
– Ладно, ничего против не имеем. Главное, окна не выбивай, когда они у нас появятся.
– У тебя, начальник, навык есть, – немедленно отозвался Гараж. – Как выбьет, так и починишь!
– Это что это за адвокат нашёлся? Старый хрыч, ты что‑то развоевался. Что тебе Соня пообещала за защиту?
– А эту страницу моей биографии мы тоже переворачивать не будем.
– Подпольщики хреновы.
Соня стояла с каменным лицом человека, который не признается даже под пыткой, и старательно смотрела в сторону.
Заговор в поселении из четырнадцати человек и одной собаки. Прекрасно.
– Значит так, – объявил я на следующее утро. – Баллиста.
Верстак к этому моменту был занят целиком.
На нём лежала толстая чёрная камера от грузового колеса, мой утренний эспандер и запасной зубчатый ремень от мотора, который я берёг с позапрошлого ремонта и в итоге так и не пустил в дело.
Всё резиновое, что нашлось в хозяйстве.
Тетиву я сделал первой. Сложил это в кучу, положил ладони и попросил Ремесло свить мне из неё один тугой жгут.
Получился гладкий ровный торсионный шнур толщиной в мой большой палец.
Дальше рама.
За деревом мы пошли не в лес, а в деревню, и это тот случай, когда пришлось объяснить.
Свежее дерево живое. В нём вода. Через месяц его поведёт, оно треснет вдоль волокна и разорвёт всю конструкцию в момент выстрела, а стоять рядом в этот момент будет кто‑то из нас.
А в брошенных домах всё давным давно просохло. Стропила, дверные косяки, оглобли от телег, которых давно нет на свете.
Вот их мы и вытащили.
Раму собрали к вечеру, широкую и низкую, с двумя плечами, между которыми ходит ложе.
Взвод я сделал из реечного домкрата. Вернее, ремесло разобрало его механику и собрало заново под нашу задачу: рейка тянет жгут назад, а храповик с собачкой не даёт ей уйти обратно под нагрузкой.
То есть держать натянутую баллисту руками не нужно. Взвёл, и до самого выстрела к ней можно не прикасаться.
Тумбу я сделал из автомобильной ступицы. Той самой железки, на которой вертится колесо, с подшипником внутри.
Всё орудие, вместе с рамой, ложем и жгутом, крутится вокруг себя одним пальцем. Соня попробовала и потом полчаса не отходила, вертела и слушала, как оно шуршит.
Дротики мы сделали из сухих обрезков, гвоздей и страусиных перьев. Перьев у нас теперь как травы, каждая птица линяет как хочет и где хочет.
Испытания провели за деревней, со стороны пустошей, при полном собрании народа.
Первый выстрел я запомню надолго.
Хлопок вышел короткий и громкий, дротик ушёл в поле, а Миша, стоявший ближе всех, сел на землю без всякой команды.
Летел дротик двести метров.
Всего двести.
При том, что сама машина явно могла втрое больше. Жгут отработал честно, рама даже не дрогнула, ложе прошло чисто. Запас в конструкции чувствовался по всему, как чувствуется запас в хорошем моторе на второй передаче.
А точность оказалась примерно как у брошенной вилки.
Почему? Перья.
Перо ловит воздух, и на большой скорости оно начинает не выравнивать, а мешать. Дротик заваливался, вилял и уходил в сторону метров на десять от того места, куда я целился.
Решение напрашивалось само.
Я взял с полки ржавые обрезки арматуры, старый маховик и коробку гнутых гвоздей, положил ладони и попросил Ремесло сделать мне из этого болванки.
Вышли короткие тяжёлые железные веретёна, с утолщением спереди и тонким хвостом. Никаких перьев. Двадцать штук.
Второе испытание вышло совсем другим.
Хлопок, свист, и болванка ушла за горизонт.
Мы искали её минут сорок и нашли на дальнем поле, воткнутой в землю по самый хвост. Оскар шагами намерил больше километра, и намерил бы точнее, но сбился на восьмой сотне и начал заново.
Километр.
Я стоял и смотрел на свою железяку, торчащую из земли, и думал.
У нас появилось оружие, которое достаёт дальше, чем мы видим.
Прицела на такую дальность у меня, разумеется, не было.
Зато была коробка с битым стеклом и жестяные банки, которых после консервов накопилось изрядно.
Ремесло взялось за это дело охотно.
'Создан предмет: прицел оптический.
Качество: редкое.
Свойство: приближает вшестеро.
Свойство: сетка с делениями.'
Эля увидела прицел и села на бревно.
Просто села, где стояла, и минуту молчала, глядя в трубку на дальний лес.
– Стёкла, – сказала она наконец. – Никифор. Вы понимаете, что вот эти стёкла стоят ещё дороже вашей аквавиты?
– Дороже?
– Гораздо. Хорошую линзу шлифуют месяцами, и берётся за это один мастер из ста, и половина его работы уходит в брак. А у вас их тут четыре штуки. Из битой бутылки.
Она подняла на меня глаза.
– Вам вообще нельзя в город. Вас там разорвут на части.
Я забрал у неё трубку и посмотрел сам.
Дальний край леса прыгнул мне навстречу так, что стали видны отдельные ветки.
Ну всё, значит.
Тем более надо идти на разведку.
Собрал я всех перед башней, в тот же вечер, когда солнце уже легло на верхушки деревьев и прожектор на площадке пробовал первый луч.
– Значит так, – сказал я. – С завтрашнего дня мы начинаем ходить в разведку. Я, Миша и Эля. По очереди или все вместе, как выйдет по обстановке.
Дитрих поднял голову.
– Далеко?
– Пока не скажу.
Что круги это дороги и что по ним можно уйти отсюда за один шаг, знали три человека. Я, Миша и Ганс. Теперь узнает ещё и Эля. И пусть пока так и остаётся.
Чем позже об этом узнают другие люди из этого мира, тем лучше. Даже те, кому я доверял.
– Дитрих остаётся за старшего. Володя за хозяйство, Оскар за учёт. Прожектор на ночь не жечь без нужды, аккумуляторы жалко.
– А кто на башне? – спросил Ганс.
– Ты. И, пожалуйста, не роняй оттуда ничего тяжёлого.
Соня протолкалась вперёд и встала прямо передо мной.
– А я?
– А ты агроном.
Ответ её устроил. Своей должностью она гордилась не на шутку.
Я оглядел своих. Четырнадцать человек, две недели назад снятые со столбов и не знавшие, доживут ли до утра, теперь стояли передо мной и ждали распоряжений.
– Завтра с рассветом я иду в поход, – объявил я им.
* * *
– И ты выдернул меня сюда ради этого?
Райнер фон Мерк стоял посреди отцовского кабинета и не садился принципиально.
Дорожный плащ он не снял, перчатки держал в руке и постукивал ими по бедру, коротко и часто, как барабанят пальцами люди, которым тесно в комнате.
Кабинет с прошлого его приезда не изменился ни на палец. Тёмное дерево, ковёр в две ладони толщиной, три чужих герба на стене. Отец всегда говорил, что это трофеи. Райнер в столице повидал настоящие трофеи и с тех пор смотрел на эту стену иначе.
Герхард фон Мерк сидел за столом и вертел в пальцах нож для бумаг.
– Сядь.
– Я двадцать один день трясся в седле и в чужих обозах, – сказал сын. – Насиделся.
– Ты в столице совсем от рук отбился.
– Я в столице служу.
Он всё‑таки прошёлся по кабинету, остановился у окна и посмотрел вниз, на площадь. Площадь была маленькая. Дома вокруг тоже были маленькие. Флюгер на ратуше скрипел ровно так же, как скрипел восемь лет назад, и Райнер поймал себя на том, что этот скрип его раздражает почти до зубной боли.
Дыра. Милая, тихая, родная дыра.
– Отец, у тебя дружина. Тридцать человек. Половина из них помнит, как я учился ездить верхом.
– Дружину я послать не могу.
– Тогда пошли одного человека. Хоть Курта. Курт за такие дела берёт недорого и молчит потом всю жизнь.
Герхард положил нож на стол, чуть в стороне от прежнего места.
– Молчит, пока ему не задаст правильный вопрос, человек с правильной суммой. Нет. Если я и могу кому‑то доверить столь щепетильное дело, то только тебе. – сказал он, качая головой. – И то, лишь потому, что сам лично пойти не могу.
Райнер обернулся.
– Ладно, отец, – сказал он и наконец сел. – Я твою проблему решу за пять минут. Правда, за пять минут, ты меня знаешь.
– Знаю.
– Но, во‑первых, я потратил на дорогу сюда прорву времени. А во‑вторых, отпускные. Свои. Личные. Которые я, между прочим, собирался потратить совсем иначе и в куда более приятном обществе.
– И?
– И с тебя дополнительное содержание.
Герхард едва не подавился от возмущения и откинулся в кресле.
– Какое содержание? Тебе что, император не платит?
– А это уже не важно, – спокойно ответил Райнер. – Деньги лишними не бывают. Но если условие не нравится, я просто еду обратно в столицу. Зарабатывать.
Тишина в кабинете стояла долгая.
За окном проехала телега, кучер прикрикнул на лошадь, и флюгер скрипнул ещё раз.
– Вырастил пройдоху на свою голову, – сказал наконец лорд.
– В кого бы это.
Герхард потянулся к ящику стола за ключом, и, пока он его доставал, лицо у него было почти довольное.
Его сын точно своего не упустит. Никогда и нигде.
Глава 3
Собирался я так, будто шёл не в лес за околицей, а на Северный полюс.
И у меня была на то причина. Обычно человек знает, куда идёт. Он смотрит на небо, прикидывает, брать ли дождевик, и берёт с собой ровно то, что пригодится в знакомых местах.
А я не знал ничего. Круг это дверь, за дверью может оказаться болото, пустыня, снег или чужой сарай, и выяснится это ровно в тот момент, когда я туда шагну.
Конечно, я рассчитывал, что в случае чего, всегда смогу быстро вернуться обратно. Но на сто процентов в этом не был уверен. Да и смысл разведки тогда может потеряться.
Так что я взял с собой всё, что смог унести. И потом ещё немного сверху.
Начал я с жилетки.
Лежала она у меня в шкафу, в самом низу, и была это та самая многокарманная жилетка, в каких ходят рыбаки, фотографы и один известный эрудит с телевидения. Да‑да, та самая хорошо известная многим «вассермановка».
Карманов в ней двадцать с чем‑то, я их никогда не считал точно, и раньше она честно ездила со мной на рыбалку.
Вот в неё я и начал раскладывать мелочь.
Спички в непромокаемом футляре и зажигалка. Моток изоленты, куда же без неё. Складной нож, тонкая бечёвка, катушка проволоки, свисток, компас, аптечка в жестяной коробке из‑под леденцов.
Аптечку я пересобрал заново. Бинт, пластырь, ножницы, спирт свой собственный, аквавита девяносто шесть градусов, чем не гордость мастера.
В верхний карман легли карандаш и клочок бумаги. Книга книгой, а руки иногда быстрее.
Рюкзак взял старый, брезентовый, с ним я в молодости ходил по лесам и одна из его лямок до сих пор держится на двух моих швах.
Дальше пошло оружие.
Огнемёт Эли я проверил лично и вдумчиво, потому что вещь эта хорошая, но в равной степени опасная для всех, кто стоит поблизости.
Собран он был из канистры и паяльной горелки в первый мой боевой вечер в этом мире, и с тех пор Эля с ним практически не расставалась. Я подтянул хомуты, проверил шланг на трещины, посмотрел, как держит кран, и заправил бак под завязку.
– Правило прежнее, – сказал я. – Ветер в лицо, огня нет. Люди впереди, огня нет.
– Я помню.
– Повтори.
Она посмотрела на меня с обидой, но повторила. Оба пункта, слово в слово.
Дисциплина и правила безопасности начинаются с мелочей, которые всем кажутся глупостью или чрезмерной осторожностью.
Мише, разумеется, достались его молот и щит.
А себе я оставил бензопилу и мачете.
Пила лежала в инвентаре, занимая единственный доступный пока слот.
А мачете висело на поясе, в ножнах из шкуры землероя, и лично для меня оно давно перестало быть садовым инструментом.
Ещё я взял топор. Не как оружие, а как топор. Просто на всякий случай.
Ножи взяли все трое, по одному на человека.
А потом подошла очередь припасов. В частности воды. И тут я крепко задумался.
Пластиковых бутылок у меня хватало. Полторашки, литровки, всё это копилось годами и использовалось под бензин, под масло и под воду для мытья рук.
Проблема была в том, что бутылка это плохая тара для похода. Она мягкая, она трещит на весь лес, она лопается от одного неудачного падения, и вода в ней к обеду становится тёплой и противной.
Стеклянные из‑под лимонада и пива стояли рядом, в ящике. С этими другая беда: тяжёлые и бьются от любой ерунды.
Фляг у меня не было ни одной. Ни фляг, ни термосов, потому что всё это добро я держал дома, на кухне, вместе с посудой. И сейчас об этом жалел.
Но реликтомант я или нет? Сейчас что‑нибудь смастерим.
Сразу на ум пришла хорошая пеньковая верёвка, целых два мотка, которые Дитрих нашёл в одном из брошенных домов, в подполе, в мешке с сухими травами. Ничего ей не сделалось за все эти годы.
Я положил на верстак три стеклянные бутылки и рядом бросил бухту верёвки.
Замысел был простой, и придумал его не я. Так делали всегда: стеклянную посудину оплетают верёвкой или лозой, и она перестаёт биться от каждого толчка. Оплётка гасит удар, за неё удобно держаться, и на ней же вяжется ремень через плечо.
Сверху я положил ладони, и магия началась.
До сих пор не привык к тому, как это эффектно смотрится.
Верёвка обвилась вокруг стекла сама, ложась виток к витку, будто её вязал человек с сорока годами опыта и большим запасом свободного времени. Горлышки затянулись, снизу легли толстые донья, а сбоку выросли петли под ремень.
'Создан предмет: походная фляга. Три штуки.
Качество: редкое.
Свойство: не бьётся.
Свойство: держит своё. Холодное остаётся холодным, горячее горячим.
Свойство: содержимое не портится.
(Стекло, верёвка и здравый смысл. Иногда этого достаточно.)'
Я перечитал строчки дважды и присвистнул.
Первые два свойства я, положим, заказывал сам, хотя бы в мыслях. А вот третье система выдала от себя. Причём впервые дала сразу целых три.
И я снова получил хорошую редкость предмета, что в последнее время случалось гораздо чаще, чем положено по моим достаточно скромным двум процентам шанса.
Но я уже успел понять, что это не чистый шанс, а бонус, который добавляется к хитрым расчётам, которые проделывает система про себя.
И влияет на это буквально всё. От продуманности идеи и до материалов крафта.
Так что оставалось просто порадоваться очередной удаче.
Молоко в такой фляге не скиснет. Суп не пропадёт. Отвар, лекарство, брага, вода из чужого ручья, всё это будет лежать и ждать столько, сколько понадобится.
Гараж, разумеется, отреагировал первым.
– Начальник! – заорал он так, что с полки посыпалась стружка. – Да туда не воду надо! Туда молоко! Хотя какое молоко, мы что, дети? Пиво! Пиво туда лей, начальник, чтоб холодненькое и не выдыхалось! Сам же знаешь что губит людей не пиво, губит людей вода!
– А еще обычно губит к одиннадцати туз, ага. Пива у нас покамест пока нет.
– Так, а я тебе о чём!
– Мысль интересная, – согласился я. – Запишем в план.
Пиво, кстати, в план и правда просилось. Ячмень у нас пока не рос, но это дело наживное.
Но пока я продолжил собираться в поход. Ещё было много вещей без которых не обойтись.
Три налобных фонаря, заряженных от карусели до полной. Запасные батарейки к ним, завёрнутые в тряпку.
Крепкую верёвку, ещё на двадцать метров, кусок брезента. Иголку с ниткой. Пару кожаных перчаток.
И респираторы.
Их я нашёл на второй полке, в пакете, три штуки, из тех, что покупают, когда собираются шкурить потолок. Белые, с двумя резинками и клапаном спереди.
Эля повертела свой в руках с большим сомнением.
– А это зачем?
– На всякий случай.
– На какой?
Вот тут пришлось объяснить, потому что вопрос был правильный.
Мы шагаем в дверь, не зная, что за ней. За ней может оказаться болото, где из‑под ног идёт газ. Или пожарище, где земля ещё дымит. Или пыльная сухая степь, по которой ветер несёт песок пополам с чем угодно.
А может оказаться лес, полный цветущей травы, от которой у половины людей начинает течь из носа и глаз. И вот тогда мы будем очень рады тому, что озаботились респираторами заранее.
– Мы всегда можем сразу вернуться, – заметил Миша.
– Можем. Если успеем понять, что дело плохо.
Эля посмотрела на респиратор ещё раз и убрала его в карман без возражений.
Плохо не когда опасность видно. Плохо, когда её не видно, а она уже работает.
Соня вертелась рядом всё утро и один раз попыталась залезть ко мне в рюкзак, но была поймана на месте преступления.
Булыч пошёл провожать нас до околицы и там я дал ему команду остаться.
Брать его я не стал, и объяснять это никому не пришлось, кроме как самому Булычу. Он вахтёр. Его пост здесь, и в наше отсутствие он тут за старшего по нюху.
Хотя пёсель, конечно, расстроился. Ведь на охоту мы ходили вместе. Но сейчас я не хотел им рисковать и тащить за собой неизвестно куда.
Очень скоро мы добрались до круга.
Тридцать девять обычных серых грибов и один особенный на северном краю, потемнее и потолще. Номер на нём стоял тот же самый, который я в первый раз записал в книгу: 4−17–291–682.
Я на всякий случай прочитал его вслух, дважды.
Ошибиться дверью не хочется никогда, а нам с этой дверью ещё жить и жить.
На всякий случай взялись за руки и шагнули внутрь.
Мир мигнул. И белый лес встретил нас ровно таким, каким я его запомнил.
Тёмные стволы, светлая трава, ни одной краски вокруг. Свет идёт сверху и ниоткуда, тени не двигаются, и деревья стоят на тех же местах, что и в настоящем лесу, только чёрно‑белые.
Наверху как и тогда висела грибница. Тонкие белые нити тянулись от вершины к вершине, переплетались, уходили за деревья и не думали заканчиваться.
Эля, которая была здесь в первый раз, запрокинула голову и минуту молчала.
– Здесь нет солнца, – сказала она наконец.
– Нет.
– И тени лежат неправильно.
– Да.
Она подумала ещё немного.
– Но всё‑таки есть в этом что‑то красивое.
Я согласился. А затем почти сразу нам встретились демоны.
Две уже привычные нам тощие суетливые крысо‑собаки с длинными челюстями не по размеру головы.
Миша шагнул навстречу, принял первую на щит и уронил её молотом, коротко, без замаха, сверху вниз. Вторая пошла в обход, и я снял её мачете на развороте.
Всё заняло секунд десять.
Тратить на такую ерунду топливо огнемёта или бензопилы. было бы глупо.
Туши мы захватили с собой, чтобы оставить возле выхода уже в центре.
Туда, куда мы сейчас и шли.
Дорогу я помнил, но помнил по ощущению, а не по приметам, потому что примет в этом лесу нет. Все деревья одинаковые, трава одинаковая, и единственный ориентир висит наверху.
Там, где нити сходятся гуще и светят ярче, там и середина. Любая грибница растёт из одной точки во все стороны, и середина у неё всегда старше и плотнее края.
Шли мы часа полтора.
По дороге нашли ту самую тропу, широкую, утоптанную в плотный слой, и по ней в этот раз никто не шёл. Мы её просто пересекли и двинулись дальше, а я всё думал, что ходят по ней не каждый день, но ходят регулярно, и рано или поздно мы с этими ходоками встретимся нос к носу.
Ближе к центру грибница начала опускаться.
Сначала нити шли над вершинами. Потом между веток. Потом на уровне головы, и идти пришлось пригибаясь.
А в прошлый раз, в этом самом месте, сеть перегородила нам дорогу целиком. Белая плотная паутина висела поперёк, толщиной с палец, а местами и с руку, и через неё пришлось прорубаться мачете.
Так вот, в этот раз ничего рубить не пришлось.
Я вышел к стене из нитей, остановился и на всякий случай положил ладонь на рукоять мачете.
И грибница вздохнула.
Именно вздохнула, я не подберу другого слова. Не звук, а ощущение, как будто рядом со мной кто‑то очень большой и очень усталый смирился с неизбежным.
Нити разошлись сами. Влево и вправо, аккуратно, шире, чем требовалось, и в белой стене открылся ровный проход, по которому можно было бы протащить телегу.
Я убрал руку с мачете. Проход стал ещё шире.
– Что это? – тихо спросила Эля.
– Сервис, – ответил я. – В прошлый раз она нас не пускала. Пришлось объяснять.
– Как?
– Вот так.
Я похлопал по ножнам, и нити по краям прохода дёрнулись, как от фантомной боли.
Эля смотрела на всё это, приоткрыв рот. Дочь графа за две недели повидала говорящий гараж, электрическую изгородь и ездовых страусов, но вежливая паутина пробила даже её.
– Она что, живая?
– Она грибница. Умная или нет, не знаю. Но выводы делает быстрее некоторых.
– И она нас теперь пропустит куда угодно?
– Проверим. Кстати, – я кивнул на её канистру, – она твоего огнемёта ещё не видела. Так что, если что, у нас есть второй аргумент.
И паутина вновь отреагировала
Нити с той стороны, где стояла Эля, отползли ещё на пару шагов. Медленно, без суеты, но очень старательно. Проход из ровного стал кривым, зато Эля шла теперь по самой его середине, и ближе двух метров к ней не приближалось ничего.
Мы с Мишей переглянулись.
– Она что, поняла? – спросил богатырь.
– Похоже на то.
– Как?
– Не знаю. Может, слышит. Может, чует.
Я поднял голову и сказал в белую вышину, отчётливо:
– Огнём мы пользоваться не будем. Пока ты не мешаешь нам ходить.
Грибница вздохнула ещё раз, тише и с явным облегчением, и раскрылась впереди на всю глубину, до самого центра.
Вот правду говорят, что добрым словом и пистолетом можно добиться своего гораздо быстрее, чем просто добрым словом. Договориться удалось даже с грибами.
Центр выглядел как и раньше.
Ровная белая поляна, а вокруг неё кольца грибов, одно за другим, во все стороны, сколько хватает глаз. Я в прошлый раз насчитал одиннадцать, потом бросил считать и обошёл больше тридцати.
Каждое кольцо это дверь. И у каждой двери четыре числа на самом толстом грибе.
Эля обошла ближайшие три и вернулась ко мне уже другая. Растерянность с неё сошла, и в глазах появилось то самое выражение, с каким она смотрит на аккумуляторы и реле.
– Это же перекрёсток, – сказала она. – Никифор, это дорожный перекрёсток. Только дорог тут сотни.
– Именно.
– И все они куда‑то ведут?
– Вот это мы и выясняем.
Первый круг мы выбрали наугад, и выбирала его Эля, потому что новичкам, говорят, везёт.
Грибы в нём стояли самые простые. Крепкие серые шляпки на толстых ножках, ровный ряд, ничем не отличается от нашего домашнего.
«Путевой гриб 6−02–450–119.»
Я записал номер в книгу, добавил пометку «первый», и мы шагнули втроём.
Вышли мы в лес.
Обыкновенный, живой, цветной, с зелёной травой и коричневыми стволами. Пахло мокрой землёй и листвой.
Пахло, потому что лил дождь.
Не дождик, не морось, а хороший плотный ливень, из тех, что за минуту превращают любого в мокрую мышь.
Мы стояли и мокли.
Я огляделся, насколько это возможно, когда вода течёт с бровей. Деревья как деревья. Кусты как кусты. Ни дороги, ни дыма, ни следа, ни звука, кроме шума воды по листьям.
Миша поднял щит над головой и стал похож на очень большую и очень задумчивую черепаху.
– Ну и что тут? – крикнула Эля сквозь шум.
– Лес.
– И всё?
– И всё.
Я постоял ещё с полминуты, честно пытаясь найти хоть что‑нибудь, ради чего стоило бы задержаться.
Не нашёл.
Мокнуть просто так, без цели и результата, я не люблю с детства. А ходить тут кругами в поисках неизвестно чего, промокнув насквозь, это верный способ прийти домой с температурой.
– Возвращаемся, – сказал я. – Отметим как пустой.
И мы шагнули обратно.
А вот дальше начиналось то, что мне в этой системе нравится меньше всего.
Вернулись мы не в центр.
Нас выкинуло на край грибницы, туда же, куда выкидывает всегда, за час ходу от перекрёстка. Белый лес, тёмные стволы, светлая трава, и сеть высоко над головой.
То есть дверь работает в одну сторону нормально, а обратно возвращает тебя не туда, откуда ты уходил, а на порог.
Туда и обратно, это уже три часа ходьбы ради пяти минут разведки.
При таком раскладе на десять дверей у нас уйдёт неделя, и это если ничего не случится, а что‑нибудь обязательно случится.
Шли мы обратно молча, и я всю дорогу думал.
Думал я про свой «Урал».
Стоит он у меня в гараже под чехлом, разобранный и совершенно бесполезный, потому что бензина к нему нет. Но если поставить его на спирт, а спирта у нас теперь хоть залейся, то мотоцикл поедет.
И вот тогда эти два часа превращаются в минут двадцать.
Вопрос один. Как затащить его в круг?
Круг это грибы. Тонкие, живые, растущие из земли. Наступишь на них колесом, и дверь, скорее всего, работать перестанет, потому что дверь это и есть грибы, а не какое‑то отдельное волшебство, которое над ними висит.
Значит, нужны настилы. Или подъём. Или узкие доски, положенные так, чтобы колесо шло между шляпками и никого не задело.
А может, и вовсе не надо въезжать. Может, достаточно поставить мотоцикл внутрь кольца целиком, вместе с людьми, и тогда сработает как с вещами, которые мы носим при себе.
Проверять это на единственном мотоцикле, конечно, страшновато.
Но выигрыш во времени такой, что проверять придётся.
Второй круг мы выбрали уже осмысленно, через два кольца от первого, и грибы в нём были другие. Помельче, с розоватым отливом на шляпках.
«Путевой гриб 2–88−013–604.»
Шагнули.
И попали в сказку.
Я не преувеличиваю, я именно так и подумал в первую секунду.
Мы стояли на опушке. Трава была ровная и мягкая, как хороший газон, солнце тепло светило сквозь листву, и в воздухе висел запах цветов и мёда.
Птицы пели. Не одна и не две, а целый хор, слаженно и красиво, будто их кто‑то рассадил по веткам и раздал ноты.
Бабочки, крупные и разноцветные, летали над цветами именно так, как летают бабочки на картинках в детских книжках, а не так, как они летают на самом деле.
У края поляны сидел заяц и на нас не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел, он умывался.
– Ох, – сказала Эля.
Миша опустил щит и заулыбался.
Я стоял и чувствовал, что мне тут хорошо. Спокойно, тепло и хорошо, и уходить отсюда никуда не хочется, и это ощущение мне сразу же и не понравилось, потому что похожее я уже испытывал в грибнице рядом с одной чересчур красивой девицей.
Вот только на этот раз в голове не мутилось. Просто было приятно.
А потом зазвучала песня.
Голос был женский, высокий, чистый и такой сладкий, что от него сводило зубы. Он шёл откуда‑то из глубины леса, из‑за деревьев, и слова разбирались отчётливо, хотя пели явно далеко.
Ах, приди ко мне, мой милый, приди скорей,
Ждёт тебя поцелуй любви под этой листвой.
Дальше шло что‑то про сердце и про весну, и всё это выводилось с переливами и придыханием.
Мы втроём переглянулись.
– Так, – сказал я. – Тут кто‑то живёт.
– Я знаю где мы! – вдруг выпалила Эля.
Она подскочила на месте и схватила меня за рукав.
– Это Винолесье! Никифор, это Винолесье, тут живёт Рубиноволосая принцесса! Ну, так в книгах пишут. Она поёт, и к ней сходятся все звери леса, и её никто никогда не видел, кроме тех, кто её достоин, и…
Договорить она не успела.
Заяц у края поляны бросил умываться и рванул на голос.
За ним из кустов вылетели ещё три и тоже помчались туда же, и следом с веток снялись птицы, все разом, всей своей поющей толпой. Лес наполнился шорохом, треском и хлопаньем крыльев, и вся эта живность двинулась в одну сторону, к принцессе.
Умилительная картина.
А потом ударил гром.
Не гром, конечно, а гул, тяжёлый и низкий, от которого дрогнула земля под ногами. И этот гул шёл оттуда же, куда убежали зайцы, и он приближался.
Из леса ломились кабаны.
Здоровенные, в человеческий рост в холке, с чёрной жёсткой щетиной и клыками, торчащими вверх из нижней челюсти сантиметров на сорок. Глаза у них были красные и совершенно бешеные.
Молодой подлесок они не обходили. Они шли сквозь.
Я успел заметить, как один поддел клыком берёзку в руку толщиной и та переломилась, как спичка, а он даже не сбавил шаг.
И бежали они всей толпой на тот же самый прекрасный голос.
– Назад! – рявкнул я.
Дважды повторять никому не пришлось.
Мы прыгнули в кольцо все трое разом, я успел ухватить Элю за плечо, а Миша нырнул последним, разворачиваясь спиной вперёд и прикрываясь щитом.
Мир мигнул.
И мы снова стояли на краю белого леса, в тишине, под неподвижной сетью.
Отдышаться я не успел.
– Это что ж за рубиноволосая такая, – сказал я, – что ей такие помощники нужны? И что вообще сейчас произошло?
Эля открыла рот, чтобы ответить.
И тут из кольца за нами вышел демон.
Вернее, вывалился.
Он был большой, выше Миши на голову, с длинными руками и узкой вытянутой мордой, и выглядел он отвратительно даже по местным меркам, потому что ему уже досталось.
Бок у него был распорот от плеча до бедра, задняя нога подволакивалась, а на груди виднелась дыра, в которую спокойно вошёл бы кулак. Кабаны поработали над ним основательно.
Вот только сдыхать он не собирался.
Он увидел нас, взревел и пошёл вперёд, и раненая нога ему при этом мешала гораздо меньше, чем мне бы хотелось.
– Миша, щит! Эля, вправо и не подходи.
Дальше всё случилось быстро.
Богатырь рванул ему навстречу и принял первый удар на щит. Люк загудел так, что у меня заложило уши, а Мишу отбросило на полшага назад, но он устоял.
Эля ушла вправо и подняла огнемёт.
– Давай! – крикнул я. – Но недолго!
Эля направила на демона струю огня, отвлекая его на себя буквально на секунду, но этой секунды хватило.
Миша ударил молотом сбоку, по повреждённой ноге, коротко и точно, ровно туда, где она уже была сломана.
