Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 45 страниц)

Глава 10

Росток я нашёл в амбаре, на верхней полке, завёрнутый в холщовую тряпицу. Два крохотных листочка успели подвянуть за те дни, что я мотался по лесопилкам, свадьбам и подвалам старосты.

Я осторожно развернул холстину и осмотрел подарок лешего при тусклом свете лучины. Стебелёк длиной в ладонь, белёсая кора, два листочка с зеленоватыми прожилками и пучок тонких корешков, переплетённых между собой настолько аккуратно, что, казалось, их заплетал ювелир с тремя десятилетиями стажа.

Корни были сухими, но живыми, и когда я провёл по ним подушечкой пальца, ощутил слабое покалывание живы, едва уловимое, как статическое электричество от шерстяного свитера.

Сажать в открытый грунт при минусовой температуре было бы убийством ростка. Нужна ёмкость с грунтом и крыша над головой.

Я пошарил по амбару и обнаружил в дальнем углу старую бочку литров на тридцать, рассохшуюся и с парой выбитых клёпок. Верхний обруч съехал, дно болталось, но основа была крепкая, из морёного дуба. После десяти минут возни с молотком и парой деревянных клиньев посудина приобрела относительно пристойный вид. По крайней мере, грунт из неё сыпаться не будет, а большего пока и не требуется.

Земли набрал тут же, за амбаром, из‑под навеса, где почва была относительно рыхлой. Подмешал горсть золы из печи и пару пригоршней прелой листвы, которую сгрёб из‑под забора, чтобы получить хоть какое‑то подобие плодородной смеси.

Наполнив бочку на три четверти, я сделал в центре лунку, опустил в неё саженец и аккуратно присыпал корни, стараясь не повредить тонкие белёсые отростки. Полил водой из колодезного ведра, утрамбовал землю вокруг стебля ладонями и отступил на шаг, оценивая результат.

Саженец торчал из кадушки одиноко и жалко, как антенна на крыше заброшенного дома. Два листочка, стебелёк и целая посудина надежд, что эта штуковина вообще приживётся и не засохнет к утру.

Подхватив бочку обеими руками, я крякнул от натуги и потащил её в дом. Жива наполняла мышцы силой, и тридцатикилограммовая ноша давалась легче, чем когда‑либо. Но неудобство никуда не делось: деревянная посудина была круглой, скользкой и норовила вывернуться из рук при каждом шаге.

На полпути к дому я едва не навернулся на обледеневшей луже, чудом удержав равновесие за счёт того, что упёрся ношей в забор и простоял так секунд десять, пока колени не перестали подрагивать.

Добравшись до крыльца, я пинком распахнул дверь и ввалился в сени. Протащил груз через кухню и водрузил его в угол у печки, где было теплее всего и куда попадал свет из окна. Росток покачнулся от тряски, но устоял, и два листочка развернулись навстречу печному теплу, будто маленькие ладошки, протянутые к огню. Это было странно и в тоже самое время мило.

Из спальни раздался знакомый стук о половицы, и через секунду на кухне возник Древомир. Мастер уставился на бочку с ростком, перевёл ошалевший взгляд.

– Ты чё творишь, юродивый? – голос Древомира был тихим, но в этой тишине слышался отдалённый раскат грома, предвещающий бурю. – Тут и так из‑за тебя места нет, а ты ещё и рассаду решил выращивать? Что дальше, свинарник в горнице устроишь? Или куриц ко мне в спальню переселишь?

Он ткнул палкой в сторону кадушки с таким негодованием, будто я притащил в дом не дубовый росток, а ядовитую змею.

– Как потеплеет, пересажу росток за дом. – Пообещал я. – Это временное решение…

– Временное, – передразнил Древомир. – Знаю я это «временное». У меня однажды Петрухин дед «временно» оставил на дворе козу, а забрал её через четыре месяца, когда коза успела сожрать все яблоки с дерева и прогрызть стенку бани.

– Можете не переживать. Росток стенку бани точно грызть не станет. – Усмехнулся я.

– Ещё бы он погрыз! – фыркнул Древомир, развернулся и зашаркал обратно в спальню, бормоча себе под нос что‑то про идиотов, которые тащат в дом всякую дрянь, а порядочные люди вынуждены это терпеть, потому что связались с помешанным подмастерьем, не способным жить как нормальный человек.

Я расценил отсутствие прямого запрета как молчаливое согласие и подлил в ёмкость ещё воды. Саженец стоял в тёплом углу, листочки подрагивали от печного жара, и я поймал себя на мысли, что разговариваю с растением, когда шёпотом попросил его не засыхать хотя бы до утра.

Стройотрядовская привычка разговаривать с инструментом и стройматериалом, от которой я за сорок пять лет так и не избавился. На стройке кран тоже уговаривали перед подъёмом тяжёлой балки, и хоть никакого толку от этих уговоров не было, традицию никто не нарушал.

Вечер прошёл в обычных хлопотах. Я сварил картошки, накормил Древомира, выслушал очередную лекцию о том, что бездельники долго не живут и что в его времена подмастерья трудились по восемнадцать часов в сутки без перерыва на обед, а после забрался на печку и укрылся войлоком.

Тело гудело от усталости, накопленной за последние дни. Мышцы ныли, суставы потрескивали при каждом движении, а голова была набита мыслями настолько плотно, что, казалось, ещё одна, и черепную коробку разорвёт, как перекачанную шину на КАМАЗе.

Слизней больше нет, производство столов встало, староста дышит в затылок, стража ненавидит, а Кирьян скоро вернётся за товаром, которого у нас нет. Вернее есть, но совершенно не то количество на которое я рассчитывал. Впрочем, и на вырученные деньги можно будет прожить не только до весны, но и весь следующий год.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не приходил. Лежал и слушал, как потрескивают дрова в печке, как за стеной посапывает Древомир и как где‑то на краю деревни заливисто лает собака, облаивающая луну или собственную тень.

И тут в углу моего зрения мелькнуло свечение. Не от печки, не от лучины, которую я давно задул, а из угла, где стоял саженец.

Слабое молочное сияние окутало стебелёк и листочки. Точно такое же свечение, какое я видел на стволах белых дубов в священной роще. Только гораздо тусклее, будто кто‑то завернул лампочку в десять слоёв марли и положил её в угол комнаты. Свечение пульсировало в такт с чем‑то, что я не сразу опознал, а когда опознал, по спине побежали мурашки. Ритм совпадал с ударами моего собственного сердца.

Я приподнялся на локте, не спуская глаз с ростка, и в этот стебелёк дрогнул, потянулся вверх и стал расти. Не так, как растут обычные деревья, незаметно, по миллиметру в сутки, а на глазах, как ускоренная съёмка в научно‑популярном фильме о природе.

Белёсая кора наползала на новые участки стебля, который утолщался и вытягивался с каждой секундой. Из основного побега выстрелили боковые ветки, тонкие и гибкие, покрытые свежей зеленоватой кожицей. На ветках набухли почки, лопнули и развернулись молодыми листьями, маленькими, идеально симметричными, с характерным дубовым контуром.

Побег тянулся к потолку, наращивая высоту с жадностью голодного подростка, которому наконец разрешили есть без ограничений. Ствол расширился до толщины большого пальца, кора побелела и загустела, а молочное сияние усилилось настолько, что по стенам кухни заплясали мягкие зеленоватые тени.

Рост продолжался минут десять, и когда верхние листья коснулись потолочной балки, деревце замерло. Свечение медленно угасло, погрузив комнату в полумрак. Только лёгкий молочный отблеск ещё мерцал на кончиках листьев, которые расположились вдоль балки, будто дубок аккуратно подстроился под размеры помещения и решил, что дальше расти незачем.

В правом верхнем углу зрения появилось сообщение системы:

«Сформирован малый узел рощи – источник энергии, питающий всё живое в радиусе пяти метров живительной силой.»

Я перечитал сообщение дважды и нахмурился. Питающий всё живое в радиусе пяти метров? Это, конечно, звучит многообещающе, но что это означает на практике? Я мысленно проверил свои каналы и убедился, что прибавки живы от ростка нет. Священная роща по‑прежнему качала свои двадцать единиц в минуту, и поверх этого потока ничего нового не добавилось.

Получается, саженец не даёт мне дополнительную живу. Тогда зачем он нужен? Декоративное озеленение помещения? Лешие вряд ли раздаёт ростки ради озеленения планеты. Деревьев в лесу и без того хватает. Должна же быть у ростка и практическая ценность. Вот только какая?

Он питает всё живое в радиусе пяти метров. Не конкретно меня, а вообще всё, что дышит, растёт и шевелится в пределах пяти метров от этого саженца. На стройке подобные устройства называются «общедомовыми». Они работают не на одну квартиру, а на весь дом. Центральное отопление, если угодно. Только вместо горячей воды по трубам здесь живительная сила расходится в пространство.

Мысль была интересной, но проверить её прямо сейчас я не мог. Глаза слипались, тело требовало отдыха, а голова гудела, как пустая ёмкость из‑под дёгтя после удара кувалдой. Я посмотрел на деревце ещё раз, отметив, что оно выглядит здоровым и крепким для чего‑то, что десять минут назад помещалось в ладонь, и улёгся обратно на печку.

Укрывшись войлоком, я закрыл глаза и провалился в сон.

Проснулся я от крика, который мог бы поднять мертвеца из могилы и заставить его жалобно попросить о тишине.

– Ярый! Ярый, мать твою за ногу! Это что за непотребство⁈ Встал быстро, пока я тебя палкой не огрел!

Голос Древомира гремел по дому с такой мощью, что куры за окном переполошились и подняли истеричное кудахтанье. Я разлепил глаза и свесил голову с печки, пытаясь сообразить, который час и почему мастер орёт так, будто в дом забрался медведь. Судя по тусклому серому свету за окном, было раннее утро, часов шесть, может, семь.

– Ты что тут насадил, оболтус проклятый⁈ – Древомир стоял посреди кухни и тыкал палкой в потолок. – Твой цветочек половину дома оплёл, того и гляди крышу проломит!

Я перевёл взгляд на дубок и убедился, что он не изменился со вчерашней ночи. Ствол с палец толщиной, белёсая кора, десятка два листьев, упирающихся в потолочную балку. Очевидно этот росток пока не представлял никакой угрозы.

– Мастер, дубок такой же, как вчера, – зевнув возразил я, спускаясь с печки и подходя ближе. – Посмотрите, ни одна ветка не выросла за пределы бочки. Ну, кроме тех, что к потолку потянулись. Всё впорядке.

Древомир замолчал, уставился на саженец с подозрением матёрого следователя, допрашивающего рецидивиста, и медленно обошёл кадушку кругом. Слушая его возмущения, я заметил кое‑что странное.

Древомир стоял прямо. Не сгорбленный, не перекошенный, не навалившийся на трость всем весом, как делал последние месяцы. Стоял ровно, как столб линии электропередач, и свою вечную опору держал в руке просто так, по привычке, не нуждаясь в ней.

– Мастер, – я разглядывал его со всё возрастающим интересом. – А чего вы такой бодрый? Скачете по дому, как горный козёл. Самочувствие улучшилось?

Древомир осёкся на полуслове и замер. Медленно опустил взгляд на свои ноги, потом на трость в правой руке, и выражение его лица сменилось с раздражённого на озадаченное, а затем на откровенно растерянное.

Он переступил с ноги на ногу, присел, выпрямился, повернулся корпусом влево, потом вправо. Каждое движение давалось ему без малейшего усилия, без обычного кряхтения и хруста в позвонках.

– А ведь и правда, – выдохнул Древомир. – Впервые за пару лет спина перестала болеть. Совсем перестала. И колени не ноют, и поясница не стреляет. Я, когда по кухне бегал, даже не заметил.

Он крутанул палкой в воздухе, подбросил её и ловко поймал, а после улыбнулся с таким юношеским задором, что лет двадцать скинул с лица одной этой улыбкой.

Но через пару секунд задор сменился настороженностью, а настороженность страхом. Древомир побледнел, нащупал позади себя лавку и медленно опустился на неё, прижав трость к груди обеими руками.

– Подожди, – голос его сел до хрипа, а глаза забегали по кухне, как у загнанного зверя. – Говорят, перед смертью все болячки проходят. Старики рассказывали, мол, человек перед кончиной вдруг встаёт с постели, ходит, улыбается, а на утро его находят холодным. – Он сглотнул и посмотрел на меня. – Неужто помирать скоро?

Я не выдержал и расхохотался. Смех вырвался сам по себе, громкий и раскатистый, от которого Древомир дёрнулся, а куры за окном снова переполошились. Я смеялся так, что слёзы выступили на глазах, а живот свело судорогой.

– Мастер, вы не помираете, а скорее наоборот. – выдавил я сквозь смех, утирая глаза рукавом. – Этот дубовый росток мне леший подарил, в священной роще. Это такой же дуб, как те белые деревья, что стоят кольцом вокруг алтарного камня. Помните, я вам рассказывал? Видать, он вам и самочувствие поправил.

Я кивнул в сторону деревца.

– Говорят такие подарки питают живительной силой всё живое в радиусе пяти метров. А ваша спальня через стенку, метрах в трёх отсюда. Вот и получается, что вы всю ночь в этой силе купались, а она вам и спину залатала, и суставы подлечила.

Древомир уставился на дубок с таким выражением, с каким инженер‑мостостроитель смотрит на мост, простоявший сто лет без ремонта и не потерявший ни одного болта. Мастер медленно поднялся с лавки, подошёл к бочке и протянул руку, коснувшись пальцами белёсой коры. Постоял так секунд двадцать, а потом спросил:

– И кто ж так говорит то?

Вот старый чёрт. Решил поймать меня на вранье. Ну да, никто так не говорит кроме системы, но про неё я пожалуй умолчу.

– Люди говорят. А если конкретнее, то Пелагея.

Если честно, обожаю ведьму. Она неразговорчива и нелюдима. На неё можно все мистические шишки валить и это будет считаться достаточным объяснением.

– Люди, – прошептал мастер, убирая руку. – Ишь ты…

Он отвернулся от саженца, прошёл через кухню к печке и облокотился на неё, уставившись в пустоту.

– Ты Ярый, такой же, как твоя мать, – Древомир говорил негромко, и голос его звучал с непривычной мягкостью. – Не в смысле дурак, а в том смысле что она тоже любила отчебучить что‑нибудь, в хорошем смысле. Притащит в дом невесть что, натворит дел, все вокруг за голову хватаются, а потом оказывается, что из её выходки вышло что‑то хорошее.

Он замолчал и продолжал смотреть в пустоту, а по его губам скользнула мимолётная тёплая улыбка, совершенно несвойственная старому ворчуну. Я слушал и чувствовал, как внутри нарастает ощущение, которое не давало мне покоя с первых дней в этом мире.

Каждый раз, когда Древомир вспоминал мать Ярика, голос его менялся. Исчезала грубость, исчезало ворчание, исчезал тот панцирь из колючек и ежедневных оскорблений, за которым старик прятался. И оставался человек, говоривший о женщине с теплотой, какой между чужими людьми попросту не бывает.

За обе свои жизни, за шестьдесят восемь лет в прежнем мире и месяц в этом, я видел достаточно людей, чтобы отличить вежливое уважение от чего‑то большего. Мастер вспоминает мать Ярика не как бывшую знакомую, не как соседку и не как дочь приятеля. Он вспоминает её, как вспоминают кого‑то по‑настоящему близкого, кого‑то, чья потеря оставила незаживающую рану.

– Мастер, а вы случайно не мой кровный родственник? – Спросил я напрямик.

Тишина, повисшая после моих слов, была настолько густой, что я услышал, как в печке щёлкнул остывающий уголёк. Древомир дёрнулся так, будто ему всадили шило в мягкое место. Выпрямился, развернулся ко мне и побагровел с такой скоростью, что лицо его за пару секунд приобрело цвет свежеобожжённого кирпича.

– Чего⁈ – рявкнул он, и палка в его руке взлетела вверх, указывая на меня, как обвинительный перст прокурора. – Какой ещё родственник⁈ Ты белены объелся⁈ Совсем мозги пропил, юродивый! Несёшь чушь несусветную с утра пораньше!

– Мастер, ну я же не слепой, – спокойно возразил я, не отступая ни на шаг, хотя трость подрагивала в паре сантиметров от моего носа. – Как бы вы ни отрицали, но я же вижу что моя мать вам вовсе не чужая, как и я. Иначе зачем бы вы стали со мной возиться? Любой другой мастер давно вышвырнул бы алкоголика‑подмастерья на улицу и нашёл бы работника получше. А вы терпели меня годами, кормили, учили, подзатыльниками воспитывали. Это не поведение работодателя, это поведение…

– Захлопнись! Идиот! – перебил Древомир, и голос его сорвался на хрип. – Ничего подобного! Я тебя держал, потому что только алкаш станет за гроши работать! А она… Она просто была хорошим человеком и попросила меня за тобой присмотреть перед тем, как…

Он осёкся и отвернулся к окну, стиснув трость так, что побелели костяшки пальцев. Древомир молчал, буравя взглядом мутное стекло, и плечи его поднялись, как поднимаются плечи у человека, изо всех сил удерживающего тяжесть, которая рано или поздно его раздавит.

Я не стал дожимать. На стройке я научился чувствовать момент, когда нужно остановиться, чтобы окончательно не испортить отношения. Мастер и так сказал больше, чем собирался, и каждое лишнее слово с моей стороны только загонит его обратно в панцирь, из которого он на мгновение высунулся.

Древомир постоял у окна ещё с полминуты, потом шумно выдохнул, расправил плечи и повернулся ко мне с обычным сварливым выражением лица:

– Всё, хватит языком молоть! – рыкнул он, и палка снова взмыла в воздух. – Каждый божий день жалею, что приходится возиться с тобой! Одни сплошные убытки от тебя и нервотрёпка! Лучше бы я козу Тимохину оставил, от неё и то больше проку! Иди лучше делом займись. Слизней у нас нет, столы заливать нечем. А кто их будет ловить? Я что ли?

– Да, да. Если проблема есть, Ярый её исправит. – Вздохнул я спрыгивая с печи.

– Исправляльщик хрено. Да ты сам ходячая проблема. – Буркнул Древомир и ушел в свою спальню.

Я же остался стоять посреди кухни. Потянувшись я посмотрел на дубок в кадушке. Два десятка листьев покачивались от сквозняка, и на кончиках их мерцал едва заметный молочный отблеск, настолько тусклый, что при дневном свете его можно было принять за обычный блик.

Малый узел рощи за одну ночь починил Древомиру спину и суставы, которые Савелий лечил месяцами без всякого результата. Если это деревце способно на такое за ночь, то что оно сделает со стариком за неделю непрерывной работы? А за год?

Впрочем, восторгаться подарками лешего некогда. Слизней у нас нет, столы делать не из чего, а заказ Кирьяна горит синим пламенем. Нужно искать выход из сложившейся ситуации и действовать.

Я накинул Древомировский тулуп на плечи, натянул сапоги и вышел вслед в морозное утро. Снег срывался с неба, а я зашагал в сторону священной рощи. Если где Лешего и искать, то точно там.

Топорик я оставил дома, памятуя совет Тараса о том, что лесной хозяин не терпит в своих владениях людей с инструментом для рубки деревьев. За поясом болтался только нож. Да и тот я скорее взял по привычке, а не из необходимости. Нож от медведя или волков не спасёт, от Лешего и подавно.

Стражники на вышках проводили меня злобными взглядами. Я даже затылком почувствовал их неприязнь. После истории с Архипом местная стража ненавидела меня чуть ли не сильнее, чем самого старосту, и единственное, что удерживало их от расправы, так это нежелание ссориться с Древомиром, которого деревня по‑прежнему уважала.

За частоколом ударил в лицо колючий ветер, нёсший с собой мелкую ледяную крупу, и я втянул голову в плечи, пожалев, что так и не обзавёлся собственным тулупом, ведь Древомировский мне был великоват.

Спуск с холма я преодолел без приключений, если не считать того, что дважды поскользнулся на обледеневшей траве и один раз проехался на пятой точке добрых три метра. В прошлый раз я скатился до самой реки, так что прогресс налицо.

Ельник встретил меня знакомой хвойной полутьмой и тишиной, от которой закладывало уши. Стволы стояли плотной стеной, нижние ветви смыкались на уровне груди колючим барьером, и мне приходилось раздвигать их руками, получая за это порции ледяных крошек за шиворот и смолистые пятна на рукавах.

Разница с прошлыми походами в лес ощущалась с первых шагов. Раньше я крался по чащобе, как вор по чужой квартире, напрягая каждую мышцу и вздрагивая от каждого хруста ветки. Теперь же шел не скрываясь, как будто сам Леший пригласил меня в гости. Во всяком из случаев мне хотелось в это верить.

Овраг с ручьём я перемахнул одним прыжком, оттолкнувшись от края и приземлившись на противоположный берег так мягко, что мох под ногами даже не промялся. Месяц назад этот же овраг я преодолевал минут пять, цепляясь за корни и рискуя свернуть шею на скользком глинистом склоне.

За оврагом начался старый бор. Я шёл в сторону священной рощи ориентируясь по памяти и потоку живы, который становился ощутимее с каждой пройденной верстой.

Через час пути лес изменился. Сосны стали реже, между ними появились берёзы и осины, а подлесок загустел молодым ельником и кустами орешника, сбросившими листву. Земля пошла буграми, и между холмиками чернели ямы от вывороченных ветром корневищ, заполненные палой листвой и ледяной водой.

Именно здесь я впервые услышал хохот.

Он донёсся откуда‑то слева, из‑за густого ельника, и прокатился между стволами раскатистым эхом, от которого с ближайшей берёзы осыпался иней. Хохот был весёлый, озорной, полный той бесшабашной радости, с которой деревенские мальчишки хохочут, запустив снежком в зазевавшегося прохожего и удирая по закоулкам.

Не теряя времени я побежал на звук, стараясь догнать весельчака. Через двести шагов, я обогнул здоровенный замшелый валун и остановился на краю небольшой прогалины, заваленной сломанными стволами деревьев, но на поляне не оказалось ни единой живой души.

И тут снова зазвучал хохот, но уже с другой стороны. Я развернулся и зашагал в новом направлении, чувствуя себя котом, который гоняется за солнечным зайчиком.

Третий раз хохот раздался позади, и я мог бы поклясться, что лесной дух обошёл меня по широкой дуге, потому что следом за смехом послышался треск ломаемых ветвей и глухой удар, будто кто‑то со всего размаха хлопнул ладонью по стволу сосны. Дерево загудело низким утробным гулом, и с его макушки сорвалась стая ворон, заполнив серое небо чёрными хлопьями крыльев и возмущённым карканьем.

– Да ты издеваешься? – Выругался я и побежал на звук.

Следующие два часа превратились в изощрённую игру в кошки‑мышки, где я исполнял роль кошки. А мышка так ловко ускользала от меня, что хотелось плюнуть и вернуться домой.

Хохот раздавался то впереди, то сзади, то откуда‑то сверху, будто леший забрался на крону и ржал оттуда, глядя, как я кружу по лесу, наматывая вёрсты и спотыкаясь о корни.

Один раз мне показалось, что я заметил его. Мелькнуло что‑то массивное и тёмное за стволами елей, переплетение ветвей и коры, сутулая спина, поросшая мхом, и две длинные руки, свисающие почти до земли. Но стоило мне сделать шаг в ту сторону, как видение растворилось, а хохот грянул с противоположной стороны, ещё более заливистый и торжествующий.

К полудню я выдохся, хотя жива и поддерживала мышцы в рабочем состоянии. Выдохся не физически, а морально, потому что бегать за лесным духом по его собственному лесу, занятие довольно бессмысленное. Я сел на поваленный ствол и закрыл глаза.

Леший меня не трогает, это очевидно. Он мог бы прибить меня десять раз за последние два часа, мог бы натравить зверьё, мог бы запутать тропы и загнать в болото. Хотя бы чёртовых светлячков натравил, но нет. Он просто хохотал.

Получается, что исцеление рощи и удаление клиньев действительно изменило его отношение ко мне. Теперь я для него не враг и не добыча, а скорее забавная зверушка, за которой интересно наблюдать.

Мне это на руку, но для серьёзного разговора нужен контакт, а контакта нет. Он не показывается и не подпускает к себе, предпочитая играть в прятки и хохотать из‑за деревьев, как пьяный Дед Мороз, которого наняли на корпоратив и забыли предупредить, что праздник уже закончился.

Я поднялся, отряхнул штаны и решил сменить тактику. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет должен перестать бегать за горой и сесть на видном месте, ожидая, пока горе станет скучно и она придёт сама.

Я нашёл открытое место, небольшую поляну в птистах метрах от ручья, окружённую старыми соснами, и уселся прямо на промёрзший мох. Закрыл глаза и раскрыл все имеющиеся узлы, направляя живу в шею для формирования нового узла. А что ещё делать? Хоть с пользой время проведу. Жива хлынула по телу заполняя его жаром. А я стал закручивать её в тугую спираль формируя новый узел, правда закончить его я так и не успел.

За спиной раздался тяжёлый мерный хруст, будто кто‑то вколачивал сваи в грунт. Земля под мхом задрожала мелкой вибрацией, и я почувствовал, как к поляне приближается нечто огромное и тяжёлое, от чего воздух наполнился запахом свежей коры, мокрого мха и слабым ароматом облепихи.

Я не обернулся. Сидел неподвижно, расслабив плечи и продолжая закручивать спираль. Хотя инстинкт самосохранения орал «беги дурень!».

Шаги остановились в трёх метрах за моей спиной. Свистящее дыхание обдало затылок тёплым потоком воздуха, пахнущего облепихой и сырой древесиной, и я ощутил, как волосы на макушке шевельнулись от этого дыхания. Я медленно открыл глаза и так же медленно повернулся в сторону Лешего.

Он стоял прямо за мной, возвышаясь над поляной трёхметровой громадой из переплетённых ветвей, корней и живой коры. Сутулая спина горбилась, из массивных плеч торчали обломки сучьев, а ноги‑стволы вросли в мох, вздыбив его буграми вокруг узловатых корней. Руки свисали почти до земли, и тонкие корневые пальцы на их концах подрагивали, перебирая воздух, как музыкант перебирает струны.

Зелёные глаза смотрели на меня спокойно и внимательно, без багрового безумия. По телу лесного духа пробегали зеленоватые искры, вспыхивая в трещинах древесной оболочки и прокатывались по ветвям мягкими волнами. Никакой чёрной дегтярной жижи, никаких следов отравления.

– Здорово, пенёк, – улыбнулся я. – Долго же ты меня по лесу гонял.