Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 45 страниц)

– Роща в самом центре бора, – продолжил он. – Узнаешь по деревьям, потому что они другие. Не сосны и не ели, а дубы. Старые, кривые, с белёсой корой, таких нигде больше в наших краях не встретишь. Стволы светятся в сумерках, слабо, едва заметно, но если знаешь куда смотреть, увидишь зеленоватое мерцание по всей длине от корней до нижних ветвей. Деревья стоят кругом, как столбы в хороводе, а в центре этого хоровода…

Тарас нахмурился и умолк на полуслове, будто воспоминание было неприятным, как зубная боль.

– В центре камень, – продолжил он после паузы. – Плоский, серый, по пояс высотой, гладкий сверху и шершавый по бокам. Похож на жертвенный алтарь, и видимо это он и есть. Батька мой рассказывал, что в старые времена на этом камне оставляли подношения Лешему. Мёд, свежий хлеб, первый улов из реки. Леший забирал подношения, и лес стоял спокойный, зверьё водилось в изобилии, а деревья не валило ни ветром, ни гнилью. Но это было давно, ещё до того как Микула стал старостой, и с тех пор к роще никто из деревенских не ходил.

– А как же волхв который пропал два месяца назад? – перебил я, отставляя кружку.

– Через неделю после того как по деревне прошел волхв, Лёнька Косой, обходил дальние силки и случайно забрёл к границе бора. Лёнька мужик осторожный, в рощу не полез, но мимо проходя заметил на камне странные отметины. Глубокие борозды, словно кто‑то зубилом выбивал, и борозды эти складывались в какие‑то руны или знаки, которых раньше там не было. Да я и сам знаю что камень гладкий всегда был как лысина деда Тимохи, а тут вдруг рисунки на нём появились.

– Думаешь волхв их выбил?

– Угу, – Тарас кивнул и продолжил, понизив голос, будто боялся, что лишние уши его услышат. – Ещё Лёнька заметил, что один из белых дубов почернел. Не целиком, а ствол, от самых корней и до первых ветвей, будто по нему шарахнула молния. Только обгорелой коры не было, и дымом не пахло, просто древесина стала чёрной, как печной уголь.

Тарас допил остывающий отвар и перевернул кружку вверх дном, как делают после поминок, и этот жест мне не понравился.

– Вот тебе моё мнение, хоть ты и не напрашивался, – произнёс он, глядя мне в глаза без тени усмешки. – Волхв ритуал какой‑то провёл и повредил связь Лешего с рощей. Потому лешак и поехал кукухой. Знать бы такой расклад раньше, я бы этому волхву в затылок стрелу пустил и дело с концом. Сегодня пока за зайцем ходил, на волков наткнулся, вон шкуры лежат. Глаза бешенные, зеленью горят, а из пасти пена идёт. Никак леший наслал. Ну и бросились на меня окаянные. Перебил всех до одного. Правда последний за ногу тяпнуть успел. Благо не сильно.

– Выходит в лесу ещё опаснее стало?

– Стало. А станет ещё хуже, так как не вижу я шанса что лешак внезапно в себя придёт.

– Стало быть будем его откачивать. – Улыбнулся я и отпил из кружки. Отвар оказался мерзейший, и я решил больше его не пить. – Как туда безопаснее всего добраться? – поинтересовался я стараясь не корчиться от горечи предложенного чая.

– Безопасного пути нет, – отрезал он. – Лешак контролирует весь лес от оврага до болота и от реки до восточных холмов. – Тарас помолчал и добавил. – Правда есть одна штука…

Тарас помедлил, будто пытался что‑то вспомнить, а после продолжил.

– На рассвете, в первый час после восхода, лесная нечисть слабеет. Батька мой всю жизнь в этом лесу прожил и говорил, что всякая потусторонняя дрянь привязана к ночи. Днём они тоже опасны, не спорю, но на рассвете сила их намного меньше. Если выйдешь затемно, до первых петухов, и к восходу будешь уже у оврага, то будет шанс проскочить через бор до того, как лешак придёт чтобы разорвать тебе глотку. И ещё одно. Не бери с собой топор.

– Почему? – я невольно покосился на свой пояс, где обычно висел топорик.

– Потому что Леший, это дух леса, его хранитель и защитник. Идти к нему с топором за поясом, всё равно что заявиться к кузнецу с ведром воды и встать у разожженного горна. Лешак воспримет это как прямую угрозу. Ведь чёрт тебя знает на кой ты в его рощу зашел? Вдруг дуб срубить хочешь?

– Разумно. Стало быть обойдусь без топора. – Кивнул я.

– Ах, да. Услышишь хохот, замри на месте и стой как вкопанный. Увидишь зелёные огни между стволов, не вздумай бежать. Побежишь, и он тебя загонит, как волчья стая загоняет оленя по глубокому снегу. Стой и жди. Лешак всегда пугает, прежде чем напасть. Если не побежишь, и не запаникуешь, он может отступить. Не факт что отступит, но Лёньку в прошлый раз не тронул.

Звучит обнадёживающе. Примерно как инструктаж по технике безопасности перед работой на высоте, когда тебе говорят, что страховочный пояс не гарантирует выживания, но без него гарантирует обратное. Я кивнул, стараясь запомнить каждое слово, потому что в лесу мне никто подсказки давать не будет.

На прощание Тарас порылся на полке у печи и протянул мне маленький горшочек, плотно закупоренный деревянной пробкой. Я откупорил и принюхался, отчего нос едва не вывернулся наизнанку. Внутри оказалась бурая жирная мазь, пахнущая так, будто кто‑то смешал дёготь с полынным отваром и добавил в эту адскую смесь порцию застарелого медвежьего жира и носки гастарбайтера.

– От батьки осталась, – пояснил Тарас, глядя как я морщусь. – Дёготь, полынь и медвежий жир. Натрёшь руки и шею перед тем как войти в лес, и мазь отобьёт твой запах. Зверьё в первую очередь чует добычу носом, а уже потом выслеживает глазами и ушами. Это от лешака не спасёт, если он решит тебя прикончить, но лишнюю минуту всяко выиграет.

Я принял горшочек и убрал его за пазуху.

– Спасибо, Тарас, – произнёс я, поднимаясь с лавки.

Охотник молча кивнул, но когда я уже взялся за дверную ручку, его голос догнал меня в спину:

– Ярый. Если через три дня не вернёшься, я пойду искать. Но если найду только кости, не обессудь, закопаю где найду. Тащить труп обратно через весь лес, не стану, спину сорву.

– Договорились, – усмехнулся я и вышел во двор.

Осенний ветер ударил в лицо, прогоняя остатки аромат мази засевший в ноздрях. Я стоял у крыльца Тарасовой избы и смотрел на лес за частоколом, который отсюда выглядел обманчиво мирным.

Итак, что мы имеем? Маршрут через ельник, овраг и бор. Выходить нужно затемно и бежать быстро, ведь у меня будет всего лишь час. А за час преодолеть десять вёрст весьма непростое занятие, даже по прямой, а через лес…

Кстати, Тарас безусловно надёжный источник, но он пересказывал чужие слова, а чужие слова как ксерокопия чертежа, общие контуры видны, но размеры плывут и допуски гуляют. Мне же нужен первоисточник. Я толкнул дверь в избу охотника и спросил:

– Тарас, а где Лёнька живёт?

Глава 22

Охотник приподнял бровь и помедлив ответил:

– Третья изба от кузни, с зелёными ставнями. Но имей в виду, он мужик дёрганый. После рощи совсем плохой стал. Бормочет, вздрагивает, по ночам орёт так, что соседи просыпаются. Жена его уже к лекарю водила, вот только толку нет.

– Постараюсь его не бесить, – кивнул я и зашагал к кузне.

С вышек у частокола доносился ленивый разговор стражников, кто‑то хохотнул и звякнул кружкой. Вдалеке раздался хор из нетрезвых голосов. Певцы дико фальшивили, но при этом наслаждались своим вокалом. Обычный деревенский вечер, не хватает только драки и семейного скандала.

Через пять минут я добрался до избы с зелёными ставнями. Маленькая, неказистая, с просевшей крышей и покосившимся забором, который держался на честном слове. Двор зарос бурьяном, при этом у крыльца стояла проржавевшая коса, по рукояти которой рос вьюнок, сорняк такой. Готов спорить что Лёнька обещает жене скосить бурьян уже как минимум полгода, но так и не нашел на это времени.

У калитки на верёвке сушилось бельё, рубахи, портки и маленькая детская распашонка, болтавшаяся между ними как белый флаг капитуляции перед разрухой.

Я постучал в дверь и за ней тут же послышалась возня. Детский писк, глухой стук чего‑то упавшего на пол и торопливый женский голос: «Сиди, я открою!». Створка отошла внутрь и на пороге возникла худая молодая баба с измученным серым лицом и младенцем на левой руке. Ребёнок сопел, уткнувшись носом ей в ключицу, и время от времени причмокивал во сне.

– Чего надо? – устало произнесла она, даже не подняв глаз, как человек, привыкший открывать дверь одним и тем же соседкам с одними и теми же сплетнями.

– Мне бы с Леонидом поговорить, – ответил я и добавил. – По делу.

Баба подняла взгляд, удивилась и тут же запахнула халат прикрывая грудь которой кормила ребёнка. По её лицу пробежала тень брезгливости. На подобные рожи я уже насмотрелся вдоволь. Спасибо покойному Ярику, за такую прекрасную репутацию доставшуюся мне в наследство.

– Лёнька! – крикнула она в глубину избы. – К тебе пришли!

Из полумрака выдвинулась фигура. Лёнька Косой оказался невысоким жилистым мужиком лет тридцати, из тех, кого на стройке ставят на подсобку, потому что выносливы как мулы, но в бригадиры не годятся.

Раскосые глаза, давшие ему прозвище, смотрели в разные стороны, правый на меня, левый куда‑то за калитку, отчего казалось, будто он одновременно ведёт два разговора с двумя невидимыми собеседниками.

Лицо бледное, землистое, с тёмными кругами под глазами, что говорило о том что мужик спит паршиво, если вообще спит. Пальцы на правой руке подрагивали мелкой непрерывной дрожью, и он то и дело прятал их за спину или засовывал в карман, но дрожь не унималась.

– Чё? – буркнул Лёнька, встав за спиной жены, как за баррикадой из мешков с песком.

– Выйди, поговорим, – произнёс я негромко. – Про рощу.

Лёньку передёрнуло, будто кто‑то пустил ему по хребту электрический разряд. Он отшатнулся на полшага, лицо вытянулось, здоровый правый глаз расширился, а косой левый заметался ещё быстрее, как стрелка сломанного компаса.

– Не знаю никакой рощи! – выпалил он, и голос сорвался на фальцет. – Иди отсюда!

– Лёнь. Мне нужно узнать одну конкретную вещь, а потом я уйду.

– Какую нахрен вещь? – Лёнька отстранил жену назад и вцепился в дверной косяк побелевшими пальцами, так что костяшки проступили под кожей. – Я в ту сраную рощу больше ни ногой! И тебе не советую!

– Я туда иду завтра на рассвете, – ответил я как есть. – Если поможешь и я вернусь живым, то получишь золотой. Если промолчишь, что ж, твоё право.

Лёнька замер на пороге. Дрожь в пальцах усилилась, перекинулась на запястье и побежала вверх по руке, но в раскосых глазах мелькнула жадность. А как иначе? охотник кормивший всю семью перестал охотиться. Деньги если у них и были, то уже явно заканчивались, а золотой за обычный разговор, это весьма щедрое предложение.

Жена молча поправила младенца на руке и толкнула мужа в спину.

– Расскажи ему что хочет знать. Такие деньги на дороге не валяются.

– Ладно. – Обиженно буркнул Лёнька и добавил. – У тебя пять минут.

Он закрыл за собой дверь и сел на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками. Лёнька сразу же ссутулился так, что острые лопатки проступили под рубахой двумя горбиками.

– Тарас нарисовал руны про которые ты ему рассказал, а я хочу знать то, что ты ему не рассказал. Что ещё ты видел?

Лёнька долго молчал, сцепив пальцы на коленях так крепко, что суставы побелели. Где‑то за забором кудахтала чья‑то курица, с вышки у частокола доносился разговор стражников, в избе за дверью тихонько захныкал и тут же умолк младенец. Но Лёнька их не слышал, он был далеко отсюда, в десяти вёрстах, у камня в священной роще.

Потом он заговорил. Тихо, быстро, глотая окончания слов, будто пытался поскорее закончить этот разговор.

– Когда я подошёл к камню, зарубки были свежие. Каменная крошка на земле, белая, мелкая, как мука. И в каждой зарубке… – Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх‑вниз. – В каждой что‑то торчало. Вроде как кусочки дерева. Маленькие клинья. Тёмные, почти чёрные. Я сначала думал, что щепки, мало ли, может дерево рядом рубили и обломки в трещины набились.

Лёнька потёр ладони друг о друга и задрожал, но явно не от холода.

– А потом присмотрелся и понял…

Он поднял на меня глаза. Здоровый правый глаз был полон такого неподдельного ужаса, что по моей спине побежали мурашки. Я видел такие глаза лишь однажды, когда мой друг вернулся из Афганистана. Он не кричал, не стонал, просто смотрел вот таким вот невидящим взглядом, в котором застыло нечто, не предназначенное для других людей. Что‑то похожее на персональный ад, в котором он застрял навеки.

– Это были кости, – прошептал Лёнька. – Мелкие обломки костей, забитые в зарубки, как клинья. Я… – Он потёр лицо ладонями, и между пальцев блеснула влага. – Я не говорил Тарасу. Не хотел, чтоб меня за дурака приняли, а то и за помешанного. Тут и так полдеревни косится, шепчутся за спиной, мол, Лёнька совсем плохой стал, может из ума выжил?

Судя по его словам волхв вырезал руны на камне и вбил в них костяные клинья. Это была не просто надпись и не украшение, какой‑то ритуал, вот только на что направленный, не понятно.

– Кости человеческие? – уточнил я на всякий случай.

– Не знаю, – Лёнька помотал головой, мотнул так резко, будто пытался вытряхнуть из неё застрявшее воспоминание. – Мелкие, с фалангу мизинца, может чуть крупнее. Человечьи или звериные, не разглядывал, потому что…

Он осёкся и сжал кулаки на коленях.

– Потому что когда я прикоснулся к одному из клиньев, меня тряхнуло так… – он стал подбирать слова с мучительной медлительностью, судя по всему не знал как описать произошедшее. – Как будто из груди выдернули сердце. А потом лес вокруг застонал от боли, и я… Не знаю. Я почувствовал эту боль что ли? До сих пор чувствую… – Он сжал рубаху в кулак на груди и скрежетнул зубами. – С тех пор и не сплю нормально. Каждую ночь слышу этот крик и он только становится громче.

Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Если роща питает лешего силой, то руны на камне могли быть чем‑то вроде замка, перекрывающего поток энергии. Поверни вентиль, и вода перестанет течь, вбей клинья в руны, и жива перестанет питать духа леса. После этого леший взбесился, волхв пропал, а Лёнька, прикоснувшийся к механизму голой рукой перепугался до смерти, словно схватился за оголённый провод.

– Благодарю, Лёнь, – кивнул я. – Если повезёт, то я смогу прекратить вопль который терзает тебя по ночам.

– Сомневаюсь. – Буркнул он отвернувшись в сторону. Посидел немного и добавил. – Когда будешь подходить к камню, не иди напрямую. Обойди слева. С правой стороны, между двух больших дубов, земля проседает. Я чуть не провалился, когда шёл. Вроде трава как трава, а ступишь и нога уходит по щиколотку. Может нора звериная, а может ещё какая‑то пакость.

Полезная информация. На стройке ямы маскированные мусором и досками называли «ловушками для дурака», и я лично знал троих, которые в такие ловушки проваливались. Один сломал ногу, второй отделался ушибом, третьему повезло меньше всех, он угодил в незакрытый колодец и провалился на три метра вниз и повис на обрезках арматуры.

– Спасибо за совет, – кивнул я направляясь к выходу со двора.

Лёнька поднялся и потянулся к дверной ручке, после окликнул меня:

– Ярый, если вернёшься… Зайди. Расскажи, чем дело закончилось.

– Обязательно. – ответил я улыбнувшись и вышел за калитку.

Деревня тонула в сумерках. Над крышами стелился дым из печных труб, где‑то мычала корова, где‑то лязгнуло ведро о край колодца. Я шёл к дому Древомира и перебирал в голове новую информацию.

Три руны. В каждой вбиты клинья. При касании клиньев можно тронуться умом или перепугаться до смерти. Значит, голыми руками лучше не браться. Было бы отлично заполучить диэлектрические перчатки, да где ж их сыщешь в средневековье?

Если хочу на рассвете отправиться в священную рощу, то стоит заглянуть к Пелагее и спросить совета. Вот только придётся переть к ведьме через лес на ночь глядя. Как раз тогда, когда лесная нежить наиболее сильна. Затея из разряда «давайте зальём фундамент в ливень и посмотрим, что будет».

Однако Пелагея была единственным человеком в округе, который разбирается в магии. Если кто и подскажет, как обезвредить этот проклятый замок на алтарном камне, то только она. Да, можно подождать утра, но это потеря времени, а я чертовски сомневаюсь что удастся решить проблему с лешим за один присест. Поэтому и подумываю над тем, чтобы отправиться к ведьме прямо сейчас.

Я забежал в мастерскую, окинул взглядом верстак и выдернул из гнезда узкую стамеску, которой Древомир однажды чуть не прирезал Петруху. Тонкая, острая, с берёзовой рукоятью, отполированной до блеска мозолистыми ладонями мастера, она подходила идеально для выковыривания чего‑либо.

Затем заскочил к Древомиру проведать его и убедиться, что мастеру не стало хуже. Древомир спал, уткнувшись бородой в подушку, и дышал ровнее, чем утром, что уже само по себе было хорошей новостью. Савелий явно побывал, судя по свежим склянкам на тумбе и характерному запаху валерианового корня, от которого весь дом провонял как аптекарская лавка.

Хорошо. Пока мастер дрыхнет, я успею сбегать к Пелагее, а если повезёт то и до священной рощи доберусь после.

Я достал из‑за пазухи мазь Тараса и тонким слоем нанёс её на шею и запястья, размазывая густую чёрную субстанцию. Ядрёный запах дёгтя и полыни ударил в нос с такой силой, что глаза заслезились, а где‑то на задворках сознания всплыло воспоминание о том, как бригада Семёныча красила крышу битумной мастикой в тридцатиградусную жару и двоих потом откачивали нашатырём.

Выйдя из дома я направился в сторону южных ворот. В темноте меня заметил рыжий стражник и крикнул:

– Куда на ночь глядя?

– Воняю как тварь. Решил искупаться в Щуре, – бросил я остановившись у ворот.

– Самоубийца. – Покачал он головой, слез с вышки и поморщился от зловония источаемого мной. – Фу, блин. И правда смердишь. – с отвращением сказал рыжий и открыл ворота выпуская меня наружу.

Я спустился по склону, вминая подошвы сапог в подмёрзшую траву, которая хрустела под ногами как тонкое стекло. Факел брать не стал, и дело тут не в лени и не в спешке. Огонь в тёмном лесу виден за версту, и любая тварь, от слизня до Лешего, увидит меня задолго до того, как я замечу её.

На стройке ночной сторож с фонарём тоже заметен всем, а вот он сам не видит дальше своего круга света. Поэтому лучше темнота и дёготь на шее, чем факел в руке и мишень на лбу.

Входя в лес я утонул в осенних сумерках сгустившихся в вязкий полумрак, а полумрак в свою очередь перетёк в плотную, почти непроницаемую темноту. Глаза долго привыкали к этой черноте, но постепенно я стал различать тропу и деревья, окрасившиеся в серый оттенок.

Ветки цеплялись за рубаху, норовя заехать в лицо, а я шёл, выставив вперёд левую руку, на всякий случай. Ведь лишиться зрения в таких условиях дело плёвое. А ещё и чёртова паутина, то и дело липла к ладони, ну хоть на ладони, а не на морде, и на том спасибо.

Воздух пах сыростью, хвоей и палой листвой, которая перегнивала под ногами, превращаясь в мягкую бурую кашу. Среди всех минусов был неоспоримый плюс. Восемь сформированных узлов с огромной радостью втягивали в себя живу. Я впитывал примерно по двадцать единиц в минуту, из которых все двадцать организм отправлял на борьбу с бактериальной инфекцией.

Полчаса прошли без происшествий, если не считать того, что я дважды запнулся о корни и один раз влетел лицом в еловую лапу, хлестнувшую так, что из глаз посыпались искры.

Тропа петляла между стволами, а лес молчал, и молчание это было не добрым. Впрочем, радовало то что не было ни хохота, ни зелёных огней, ни жужжания светлячков. Видать мазь Тараса работала и меня банально не чуяли местные обитатели.

Спустя час лес кончился, будто его обрубили топором. Под ногами захлюпало, и болотная вонь ударила в нос, перебив даже ядрёный дёготь.

Кочки, чёрная маслянистая вода и гнилые стволы, торчащие из трясины под немыслимыми углами сопровождали меня на каждом шагу. Болотная жижа засасывала сапоги не желая отпускать меня из своих объятий, но я был сильнее и выдёргивал ноги из трясины с мерзким чмокающим звуком.

Спустя ещё полчаса изба Пелагеи возникла из тьмы. Что меня удивило, так это то что ведьма не спала. В окне горел свет, а Злата сидела на ступенях будто ждала меня.

Я подошел ближе и рассмотрел её. Тоненькая, с перекинутой через плечо русой косой и внимательными зелёными глазами, в которых отражался свет звёзд.

– Бабушка говорила, что ты придёшь, – произнесла она тихо и улыбнулась.

Я хотел что‑то ответить, но голос Пелагеи донёсся из избы:

– Хватит столбом стоять, заходи!

Усмехнувшись я так и поступил. Вошел внутрь и увидел ведьму. Пелагея сидела у печи в ивовом кресле и перебирала сушёные коренья, раскладывая их на холщовой тряпице. Она не удостоила меня даже мимолётным взглядом, и только недовольно буркнула:

– От тебя смердит. Злата! Оставь дверь открытой, а то задохнёмся. – Наконец ведьма подняла на меня взгляд и спросила. – Поди разнюхал что‑то и прибежал совета просить?

Я достал из‑за пазухи бересту с рисунком рун и протянул его ведьме. А пока она изучала руны, я кратко пересказал всё что узнал. Пелагея слушала молча изредка кивая. Когда же я замолчал, она провела узловатым пальцем по рисунку перевёрнутого дерева и прошептала что‑то неразборчивое, от чего пламя лучины дрогнуло и качнулось, хотя сквозняка в избе не было.

Потом она отложила бересту на стол и посмотрела на меня.

– Выходит ваш волхв, не волхв вовсе. Настоящий волхв никогда бы не осквернил алтарный камень. Это какая‑то мразь, которая использует древние знаки не для созидания, а для разрушения.

Она ткнула костлявым пальцем в рисунок спирали‑молнии, вдавив ноготь в бересту так, что осталась вмятина.

– Вот этот знак называется «Обратная жила». Он разворачивает поток живы вспять. Вместо того чтобы течь от рощи к Лешему и питать его, жива наоборот утекает из лешего переполняя деревья и разрушая их изнутри. Как бы это тебе объяснить? Жива которая должна течь как река, застаивается и гниёт как болото. Понимаешь? – Я кивнул.

– А зачем нужны костяные клинья? – спросил я почесав бороду.

Пелагея прищурилась так, что глаза превратились в две тёмные щёлки, и наклонилась ко мне через стол, понизив голос до хриплого полушёпота.

– Без них руны просто царапины на камне, бессмысленные как рисунок гвоздём на заборе. А с ними запечатывающий ритуал работает, перекрывая ток живы намертво. Считай что кость это подношение древним богам. Видать этот «волхв» убил зверя или человека, расколол кости и вбил их в камень. Пока клинья на месте, руны будут работать хоть сто лет, хоть тысячу.

Вот тебе и волхв. Шёл восславить богов на древнем капище, а на деле устроил диверсию, от которой взбесился хозяин леса и вся округа теперь расплачивается. На стройке такого специалиста не уволили бы, а закатали бы в фундамент вместе с его балахоном и жертвенным ножом.

– Выходит, если выбить клинья, то руны потеряют силу?

Пелагея кивнула, но тут же подняла указательный палец, костлявый и жёлтый от травяных настоев.

– Но есть одно «но», мастер‑ломастер, и это «но» существенное. Клинья нельзя просто выковырять, как ты, видимо, собирался.

Я замер, и рука машинально потянулась к поясу, где за ремнём торчала рукоятка стамески, выдавая мои намерения с потрохами.

– Потому что клинья эти впитали в себя отравленную живу. Если тронешь их голыми руками, то вся эта гадость потечёт в тебя. Сперва повредишься рассудком, а после и помрёшь.

Пелагея откинулась в кресле, и ивовые прутья скрипнули под её весом. Рывком Ведьма поднялась из кресла, подошла к полке, заставленной горшочками, склянками и мешочками с непонятным содержимым, а после сняла оттуда маленький глиняный горшочек, запечатанный жёлтым воском. Размером с детский кулак, тёмно‑зелёный, с едва заметными узорами на боках, похожими на переплетённые корни.

– Живичная смола, – произнесла она, протягивая горшок и глядя на меня так, будто вручала ключи от сейфа с фамильным золотом. – Настоянная на полынном корне и лунной воде. Обмажешь руки перед тем, как лезть к клиньям, толстым слоем, от кончиков пальцев до запястий и не смей жалеть смолу, себе дороже выйдет. Смола не даст отраве проникнуть в тело, создаст что‑то вроде защитных перчаток, но действует она весьма скоротечно. У тебя будет от силы четверть часа. За это время ты должен вытащить все три клина и отойти от камня подальше. А если не успеешь… – Она многозначительно замолчала и молчание это было красноречивее любых слов.

Ну что тут скажешь? Если там всего три клина, то на каждый у меня будет аж по пять минут. Весьма неплохо, должен управиться. Я принял горшок, ощутив его неожиданную тяжесть. Горшок будто весил добрых пять килограммов, не меньше. Я его подмышку и уже собрался уходить, когда ведьма снова заговорила.

– Ещё кое‑что. Клинья нужно вытаскивать в определённом порядке. Сначала спираль, потом круг и последним дерево. Если перепутаешь порядок, то хлопнет так, что костей не соберёшь.

– Хорошо что сказали. – ответил я, ведь собирался ковырять руны без какого либо порядка.

– И не вздумай ронять клинья после того, как вытащишь, – добавила ведьма, и голос её стал жёстче, чем обычно, а это о многом говорит, потому что обычный тон Пелагеи и без того жёсткий. – Клинья после извлечения нужно сломать прямо там, у камня, не отходя ни на шаг. Переломи пополам и брось на землю, она примет отраву и переварит, как переваривает палую листву и дохлых жуков. Если унесёшь с собой хоть один клин, отрава потечёт за тобой через весь лес, как свора голодных волков за раненым оленем. Потом начнутся болезни, падёж скота, неурожаи, и чёрт знает что ещё.

Эх, а жаль. Можно было бы один такой клинышек заснуть старосте прямо… Гхм… В общем не вариант.

Злата, до сих пор стоявшая у двери так тихо, что я почти забыл о её присутствии, вдруг подала голос:

– Бабушка, а если Леший нападёт, пока он будет у камня?

Пелагея посмотрела на внучку, потом перевела взгляд на меня, и на долю секунды в тёмных глазах мелькнуло что‑то отдалённо похожее на сострадание.

– Если он начнёт вытаскивать клинья, Леший почувствует так же, как ты чувствуешь, когда кто‑то выдёргивает занозу из твоего пальца и он придёт, обязательно придёт, в этом можешь даже не сомневаться. – Пелагея помолчала и добавила. – Если в Лешем осталась хоть капля разума, он поймёт, что ты ему помогаешь и не тронет. А если разума не осталось…

– То он оторвёт мне голову. – Закончил я за ведьму.

– Именно так. – Кивнула Пелагея и нахмурила брови. – А теперь убирайся, мне спать пора, а тебе шевелить копытами, если хочешь успеть в рощу до рассвета.

Поклонившись в пол, я шагнул за порог в сырую болотную ночь. Холод тут же облепил со всех сторон, забрался под рубаху и пробежал ледяными пальцами по позвоночнику. Но холод не пугал так, как хриплый хохот донёсшийся из глубины леса.

Тяжело вздохнув я со всех ног помчался обратно в деревню. Хохот повторился ещё пару раз, но всё дальше и глуше. Видать леший охотился не только за мной, а может просто сходил с ума в одиночестве. К моменту, когда я добрался до частокола и различил в темноте силуэты вышек, система сообщила о том что текущий запас живы составляет 89 единиц, а бактериальное заражение нейтрализовано полностью.

Не зря сходил в гости. Хотя бы эта гадость не будет меня донимать, а то раны на груди и предплечье ещё пару часов назад горели огнём, а теперь затихли. Обойдя частокол, я спустился с холма и двинул в сторону священной рощи.

До рассвета оставался час, может полтора, из‑за чего мне приходилось торопиться. Тучи затянули небо и пошел мелкий противный дождь заставивший вжать голову в рубаху. Проклятье, стоит обзавестись тулупом, а то совсем околею.

Спустя пять минут я вошел в ельник. Стволы деревьев стояли плотной стеной прижимаясь друг к другу по обе стороны от тропинки. При этом нижние ветви елей смыкались на уровне груди, образуя сплошной колючий барьер из хвои и смолы. Я раздвинул лапы ближайшей ели руками, получив порцию холодных капель за шиворот и протиснулся внутрь.

Я шёл на северо‑восток, ориентируясь по словам Тараса. Ельник, потом овраг с ручьём, за оврагом сосновый бор, за бором начинается территория лешего.

Через полчаса ельник поредел и впереди открылся овраг, о котором предупреждал Тарас. Глубокий, метров пять, с отвесными склонами, поросшими корнями и выступами глины. На дне журчал ручей, и в ночной тишине это журчание казалось оглушительным.

Я спустился боком, цепляясь за узловатые корни берёз. Перебрался вброд, после подтянулся на корнях противоположного берега и выбравшись наверх замер.

Тишина обрушилась с такой силой, что я услышал собственный пульс. Мёртвая, звенящая, неестественная тишина. Такая бывает в новостройках до заселения, когда стены и перекрытия есть, а людей ещё нет, и пустые комнаты гудят от собственной пустоты.

Я двинулся вперёд, и не услышал собственных шагов. Темнота постепенно начала сереть, и рассвет подбирался с востока, просачиваясь сквозь тучи бледным, болезненным светом, от которого стволы сосен стали похожи на кости невообразимо огромного скелета.

И тут я почувствовал это.

Восемью узлами разом, от поясницы до лёгких, от берцовых костей до сердечной мышцы. Словно кто‑то невидимый провёл огромной ледяной ладонью вдоль моего позвоночника, медленно, снизу вверх, от копчика до основания черепа. Ощущение было жутким что волоски на загривке встали дыбом, а по рукам побежали мурашки.

Далеко слева, в глубине бора, треснула ветка. Потом треснула ещё одна, и ещё одна. Треск не прекращался, как будто кто‑то целенаправленно ломал ветки и с каждым шагом становился всё ближе ко мне.

Внезапно ноги задрожали требуя чтобы я рванул прочь и позабыл про чертового лешего и его рощу. Инстинкт самосохранения требовал того же самого. Но я стоял и слушал, как треск приближается.

Потом треск прекратился. Воздух загустел и каждый вдох стал даваться тяжелее предыдущего, как будто атмосферное давление подскочило на десяток миллиметров разом.

Пальцы сами собой нашарили рукоять ножа за поясом и стиснули её до побелевших костяшек. Сердце гнало кровь с такой силой, что пульс стучал в висках, как молоток по гвоздю. Дыхание тоже ускорилось, как у загнанной лошади. Я подумал о том что не было смысла мазаться мазью Тараса, если я дышу так громко, что меня запросто могут услышать в соседнем городе.

Я сделал медленный шаг вперёд и я увидел огни.

Два зелёных пятна, слабых и мерцающих, повисли в воздухе на высоте двух с половиной метров от земли. Зелёное свечение было тусклым, но постепенно становилось всё ярче.

Эти глаза я бы узнал из тысяч других. Со скрежетом из темноты выползла зубастая пасть и раздался душераздирающий хохот.

– Твою мать… – Только и успел сказать я, перед тем как леший набросился на меня.