Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 45 страниц)

Оставалась шея. Из четырнадцати сформированных узлов ни один не располагался выше сердечного, и шейный отдел позвоночника оставался пустым, как верхний этаж недостроенного здания, куда строители ещё не подвели коммуникации.

Раньше я опасался формировать узлы в шейной области, потому что там проходят сонные артерии и позвоночные сосуды, питающие мозг. Малейшая ошибка с давлением живы могла закончиться инсультом или параличом.

Но сейчас, лёжа в пяти метрах от дубка, источающего живительную силу, я чувствовал что всё будет в порядке. Жива текла по каналам не рывками, как раньше, а ровным мягким потоком, словно кто‑то смазал все стенки канала маслом и убрал заусенцы, о которые энергия цеплялась.

Формирование вихря давалось настолько легко, что я даже засомневался, не снится ли мне это. Ведь прежние узлы рождались через адскую боль, через разрывы тканей и кровотечение, а тут живительная сила лилась в шейный позвонок покорно и мягко, будто сама знала, куда ей нужно встать.

Вихрь живы закрутился в основании шеи, между седьмым шейным и первым грудным позвонками. Тепло разлилось по задней поверхности шеи, поднялось к затылку и опустилось к лопаткам, охватив весь шейный отдел лёгким жаром.

Боль всё же проступила, но далёкая и тупая, как эхо прежних мучений, и я скрипнул зубами скорее машинально, чем от необходимости. Вихрь сжимался, уплотнялся, кристаллизовался в узел, и через четверть часа в правом верхнем углу зрения мигнуло сообщение:

«Узел живы сформирован. Локация: основание шеи. Ёмкость: 30 единиц. Общая ёмкость узлов: 744 единиц.»

Тридцать единиц вместо обычных двадцати. Шейный узел оказался крупнее остальных. Может, из‑за близости к мозгу и центральной нервной системе канал в шейном отделе получился шире, чем в конечностях. А может, влияние дубка увеличило плотность формирования. Гадать бессмысленно, ведь система не объясняла механику, а лишь фиксировала результат.

Мысли плавно уплыли в заоблачные дали и последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в сон, это тихое молочное мерцание дубка в углу кухни.

Проснулся я от того, что кто‑то колотил в дверь с такой настойчивостью, будто пришла пожарная инспекция с проверкой, а объект не сдан и половина огнетушителей просрочены. Я скатился с печки, зацепившись войлоком за угол лежанки, и едва не растянулся на полу, чудом удержав равновесие.

За окном серело раннее утро, часов пять, может шесть. Древомир уже стоял в сенях с палкой наперевес и прижимался ухом к двери, прислушиваясь. Лицо мастера было настороженным, но не испуганным, скорее раздражённым, как у прораба, которого разбудили среди ночи из‑за протечки в бытовке.

– Кого нелёгкая принесла? – рыкнул Древомир, не открывая.

– Открывай, старый пень, пока я дверь с петель не сняла, – раздался знакомый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок, а Древомир вздрогнул так, будто его током шарахнуло.

В гости пожаловала Пелагея собственной персоной. Вопрос в том, зачем она притащилась в деревню, куда по приказу Микулы её не пускали, и как она вообще миновала стражу на воротах?

Впрочем, второй вопрос отпал сам собой, стоило вспомнить, как Пелагея в прошлый раз перехватила стрелу на лету и пообещала превратить рыжего в жабу. С такими навыками и репутацией стража скорее сама откроет ворота и придержит створку, лишь бы ведьма не задержалась в деревне дольше необходимого.

Древомир стоял у двери и не двигался. Пальцы на рукояти палки побелели от хватки, челюсть окаменела, а на лице разыгралась борьба между двумя порывами, которые я уже наблюдал не раз.

Первый порыв велел распахнуть дверь немедленно и впустить женщину, чей смех он сравнивал с бегущим по камням ручьём. Второй порыв требовал запереться на все засовы и притвориться, что никого нет дома, потому что впускать ведьму в дом равнозначно тому, как впускать торнадо в бытовку и надеяться, что мебель уцелеет.

Древомир наконец сдвинул засов и распахнул дверь с таким видом, будто открывал ворота осаждённой крепости, приняв капитуляцию.

Пелагея стояла на крыльце в своём длинном тёмном плаще с откинутым капюшоном, с посохом из белого дерева в левой руке и холщовой котомкой через плечо. Серые глаза ведьмы мгновенно нашли Древомира, задержались на нём на пару секунд, скользнули по его выпрямленной спине, а после губы ведьмы чуть дрогнули, обозначив улыбку, которую она тут же спрятала за маской строгости.

– Не благодари за спасение, старый хрыч, – бросила Пелагея, переступая порог и окидывая кухню цепким хозяйским взглядом.

– И не собирался. Чего припёрлась? – буркнул Древомир, отступая вглубь сеней и сжимая палку так, будто готовился отбивать атаку. – Я тебя не звал.

– А я и не ждала приглашения, – Пелагея прошла мимо него, задев плечом, и Древомир дёрнулся от этого прикосновения так, будто его ужалила оса. – Трусоват ты для того чтобы меня в гости звать. – Она тяжело вздохнула и замерла остановившись у бочки с дубком. – Меня позвал кое‑кто другой.

Ведьма провела пальцами по листьям дуба и спросила:

– Откуда он у вас?

– Леший подарил, – ответил я, спускаясь с печки и натягивая сапоги. – Когда я рощу исцелил и клинья из алтаря выковырял.

– Ага. Леший, ток ты это. Не трожь дубок то. – Вмешался Древомир. – Эт моё растеньице, чай другим его лапать не дозволительно.

Пелагея не ответила на его претензию. Она присела на корточки, и свободная рука потянулась к стволу деревца. Пальцы коснулись белёсой коры, и я увидел, как по руке ведьмы прошла зеленоватая волна, пробежавшая от кончиков пальцев к плечу и дальше, куда‑то вглубь тела.

Пелагея закрыла глаза и просидела так с полминуты, не шевелясь и не дыша. Листья дубка чуть качнулись, хотя в доме не было ни ветерка, а молочное свечение на их кончиках усилилось, став ярче и теплее.

– Повезло тебе. – Сказал Пелагея посмотрев мне в глаза. – Не каждый получает полноценный узел священной рощи в подарок. Он связан с материнскими дубами общей нитью живы. Считай что в бочке твоей растёт благословение в чистом виде. Снимет боль, усталость, даже проклятия сможет развеять, далеко не все, но со слабыми точно справится. Болезни отступят, раны будут заживать быстрее, а посевы давать такой урожай, что закрома не вместят.

Она убрала руку от ствола и поднялась.

– Со временем он вырастет в полноценный белый дуб, – продолжила Пелагея, оборачиваясь ко мне. – Радиус действия увеличится, мощь возрастёт. Через год он будет питать всё живое в сотне шагов, через десять в пределах двух вёрст.

– А через сто лет? – Спросил я.

– Через сто лет здесь будет священное место, куда паломники потянутся со всех концов земли, – Пелагея усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. – Если доживёт. Вот только не доживёт.

– Почему не доживёт? – Встрял в разговор Древомир.

Пелагея повернулась к нему, и серые глаза её потемнели до цвета грозовой тучи.

– Потому что Микула его почувствует. – Прошептал я.

– Почему ты так решил? – Нахмурилась Пелагея и мне пришлось ей рассказать о своём визите в подвал старосты и о своих находках.

Тяжело вздохнув Пелагея кивнула:

– Что ж, это многое объясняет. – Задумчиво произнесла она. – Я подозревала, что он поклоняется чему то тёмному, но не была до конца уверена. Как ты и сказал чурбан в подвале это домашний алтарь, через который Микула поддерживает связь со своим покровителем. Если не сегодня, то завтра он и правда отыщет росток. Малый узел рощи излучает живу, и любой путник в радиусе нескольких сотен шагов ощутит этот поток так же отчётливо, как ощущает тепло от костра в морозную ночь. А Микула просто не сможет пройти мимо источника, который качает чистую живу прямо у него под носом.

– И на кой‑чёрт ему мой дубок? – Спросил мастер.

Я сделал пометку насчёт того как быстро Древомир переобувается. То какого чёрта притащил этот куст? То сутки спустя «мой дубок».

– Микула попытается уничтожить росток или подчинить его, – продолжила Пелагея, присаживаясь на лавку и пристраивая посох к стене. – Он поступит с ним так же, как поступил с рощей: вобьёт в ствол костяной клин, развернёт потоки живы вспять и станет пить из деревца, как пил из двенадцати дубов.

Тишина повисла в кухне, нарушаемая только тихим потрескиванием углей в печи.

– И что делать? – спросил я.

– Вы можете унести дубок подальше от деревни. Увези его подальше, туда, где староста не ходит и куда его стража нос не суёт. А ещё лучше посади его там, где его защитит кто‑то посильнее тебя.

– У вас на болоте?

– Ещё чего. У меня своих проблем хватает. – Фыркнула Пелагея.

– В таком из случаев я отвезу его в мастерскую которую мы строим неподалёку от священной рощи, – произнёс я и увидел, как Пелагея подняла бровь. – Леший дал добро. Если пересадить дубок туда, он окажется под защитой и лешего, и рощи одновременно.

– Разумно, – кивнула Пелагея с лёгким удивлением в голосе, будто не ожидала от бывшего алкоголика способности мыслить стратегически. – Хотя рискованно. Пока росток маленький, его легко уничтожить, достаточно вырвать из земли и бросить в огонь. Но если он укоренится рядом с рощей, материнские дубы примут его как своего и начнут питать напрямую. Тогда уничтожить его будет так же сложно, как срубить пятисотлетний дуб перочинным ножом.

Я мысленно поставил себе галочку: пересадить дубок на поляну при первой же возможности, до того, как Микула почует источник и заявится с визитом.

Пелагея покачала головой и произнесла:

– Да уж… Тридцать пять лет он кормил эту мерзость, копил силу и готовился к ритуалу в роще. Убил волхва, вбил клинья, развернул потоки, и если бы ты не вмешался, через год‑другой он бы насосался живы до такого состояния, что ни я, ни леший, ни вся деревня, вместе взятая, не смогли бы его остановить. И всё из‑за меня. Если бы я его не прокляла тогда…

– Это уже не имеет значения. Ошибки прошлого в прошлом. – Промолвил Древомир с состраданием смотря на Пелагею.

– Спасибо за понимание, бревно бородатое? – усмехнулась Пелагея посмотрев на мастера.

Древомир дёрнулся, будто его ткнули ножом, и багровая краска залила его лицо от подбородка до корней седых волос.

– На здоровье, карга старая. – Буркнул Древомир, но уголки его губ поползли вверх.

Повисло неловкое молчание. Древомир смотрел на Пелагею, а она на него. Прошла минута, может больше, после чего Пелагея спросила:

– Спина‑то как?

– Лучше чем когда‑либо, – буркнул Древомир. – Благодаря дубку и этому дубине. – Он кивнул сперва в сторону ростка, а потом в мою сторону. – И за обоих я глотку любому порву, хоть старосте, хоть лешему.

– Мастер, вы ранили меня в самое сердечко. Не думал что вы так тепло ко мне относи… – Усмехнулся я, но договорить не успел.

– Ярик, закрой рот, пока палкой по маковке не получил. – Рыкнул Древомир не сводя взгляда с Пелагеи.

Пелагея заливисто рассмеялась и её смех действительно был похож на ручей бегущий по камням.

– Может, чаю? – предложил Древомир.

– Не откажу… – Прощебетала Пелагея и тут раздался оглушительный грохот.

Не стук в дверь, а именно грохот, будто кто‑то саданул по крыльцу кувалдой.

Глава 13

За грохотом последовал хриплый окрик, в котором я без труда опознал голос стражника:

– Ярый! Открывай, живо!

Я переглянулся с Древомиром. Мастер нахмурился и сжал кулаки, а Пелагея тяжело вздохнула.

– Явились, не запылились, – произнесла ведьма.

Она первой вышла в сени и толкнула входную дверь. Утренний свет хлынул в лицо, заставив прищуриться, а вместе со светом в нос ударил морозный воздух, пропитанный запахом дыма, лошадиного пота и кожаных доспехов.

На дворе Древомира стояла стража. Не двое и не трое, а добрых десять человек, выстроившихся полукругом от крыльца до калитки. Копья, мечи, кожаные нагрудники с нашитыми бляхами и угрюмые лица. За их спинами маячили головы деревенских жителей с любопытством смотрящих на чрезвычайное происшествие сельского масштаба.

Мужик у соседского забора перестал колоть дрова и стоял с топором в руке, зубоскаля. Двое мальчишек забрались на крышу сарая и свесили ноги, устроившись поудобнее, будто пришли в театр на утренний спектакль. И по их лицам было ясно, что спектакль обещал быть занимательным.

В центре полукруга, опираясь на трость и слегка прихрамывая на правую ногу, стоял Микула. Козлиная бородка была аккуратно расчёсана, кафтан застёгнут на все пуговицы, а на тонких губах играла кривая усмешка.

Увидев на крыльце Пелагею, староста одарил её презрительным взглядом замешанным на ненависти. Я вышел из дома и загородил гостью спиной.

– Тебе чего, старый? – произнёс я, облокотившись о перила крыльца. – Решил Пелагею проводить с почётным караулом? Так она бы и без эскорта добралась, дорогу знает.

Микула побагровел от злости, ведь он явно не привык к такому обращению. Желваки на скулах заходили ходуном.

– Гостью⁈ – голос старосты взлетел на полтона. – Я терпел, когда ты моих внуков покалечил! Терпел, когда ты вооружённую банду приволок по Щуре!

– Ой, простите. Совсем забыл что у вас монополия на банды. Кстати одну такую мы пустили в расход, когда за досками ездили. Но уверен вы уже об этом знаете. И да, прошу прощения за то что я не сложил голову, а вы ведь так старались. – Издевательским тоном проговорил я.

– Ах ты выродок неблагодарный! Забыл что я для тебя сделал?

– От чего же? Помню. Хотели к позорному столбу низачто ни про что привязать. Повесить, заказали моё ограбление и убийство у разбойников. Это всё я прекрасно помню. – Произнёс я видя что местных жителей в округе становится больше и они с радостью греют уши, скоро пойдут разносить сплетни по всем подворотням. И это хорошо.

– Что ты несёшь⁈ Опять пьян что ли? – Презрительно бросил Микула, оглядываясь по сторонам.

– Потрезвее вашего. Так чего припёрлись то? – Фыркнул я.

– Пришел чтобы пакость эту вышвырнуть отсюда! – Микула ткнул палкой в сторону Пелагеи.

– Какой кавалер сыскался. – Усмехнулась Пелагея и обошла меня сбоку. – Не переживай Микула, я уже ухожу. Без ссор и пакостей, которые ты так любишь устраивать.

Она улыбнулась и подмигнула мне проходя мимо. Очевидно Пелагея была очень довольна моими словами в адрес старосты. Микула в свою очередь вышел из себя и заорал во всеуслышание:

– Попомните моё слово, люди добрые! Из‑за этого поганца мы все взвоем от горя! Сперва разбойники, теперь ведьма, а завтра что? Мор на скотину? Засуха? Или чёрт из леса заявится и половину деревни сожрёт⁈

– Ну вот. – Вздохнул я. – На лицо белая горячка. Люди добрые, зовите Савелия, а то ведь староста подохнет с перепоя.

Деревенские услышав мои слова захихикали, но как только Микула зыркал на них, тут же кашляли и делали вид что только что не давились от смеха, а даже наоборот! Всячески поддерживают местную власть и тоже негодуют.

Пока происходил этот цирк, Пелагея добралась до калитки и вышла из неё на сельскую улицу, как раз в момент когда Микула решил оставить последнее слово за собой:

– Я тебя предупреждаю, ведьма. Ещё раз сунешься в мою деревню…

– Твою? – Спросила Пелагея с удивлением. – Я помню эту деревню, когда тебя ещё мамка за уши таскала за то, что ты у соседей яйца из‑под кур воровал. Так что не надо мне рассказывать, чья это деревня, Микулушка. Переименовал её в честь себя любимого и сидел бы помалкивал.

Последнее слово она произнесла с такой уничижительной ласковостью, от которой уши старосты вспыхнули алым. Микула стиснул трость так, что костяшки пальцев побелели, а козлиная бородка затряслась мелкой нервной дрожью.

Толпа притихла. Дреревня наблюдала за противостоянием старосты и ведьмы с тем жадным вниманием, с каким следят за петушиным боем, гадая, кто первый клюнет.

Но боя не случилось. Микула зло зыркнул на меня, Древомира и Пелагею, после сплюнул под ноги ведьмы и процедил сквозь зубы:

– Я своё слово сказал. Когда эти выродки принесут беду, не говорите, что я не предупреждал. – Он обвёл взглядом толпу, убедившись, что его слова упали на нужную почву, и развернулся к стражникам. – Уходим.

Стража послушно развернулась и зашагала прочь, звеня железом и стуча копьями о мёрзлую землю. Толпа зевак начала рассасываться, растекаясь по дворам и переулкам, унося с собой свежую порцию сплетен, которых хватит до следующего происшествия.

– Спасибо Ярик. Развлёк меня, так развлёк. – Усмехнулась Пелагея и обернулась к Древомиру. – А ты бы хоть забор починил, старый пень.

– Не учи меня жить! – рявкнул Древомир. – Карга старая, пришла и давай поучать! Что за баба такая?

Хоть они и бурчали друг на друга, но было очевидно что их отношения ещё не завершены. Скорее замерли во времени на десятилетия. Древомир стоял в дверях и смотрел вслед Пелагеи пока она не скрылась за поворотом. Древомир заметил что я улыбаюсь и тут же огрызнулся:

– Чего вылупился⁈ – рыкнул старик. – Работы непочатый край, а он стоит и скалится! Пошли работать!

Так мы и поступили. Пока Древомир шел к мастерской, я заскочил за Петрухой и спустя пару минут мы стояли около пресса с озадаченным видом. Размеров он был не малых и в дверь не проходил.

– Ну чё? Придётся разбирать. – Сказал Древомир. – Винтовой механизм заверните в рогожу, если резьбу попортите, сами будете новую справлять.

Я слушал, кивал и мысленно составлял список того, что нужно погрузить. Пресс в разобранном виде, запас гвоздей, два топора, пила, стамески, молоток, киянка, рубанок, рулон рогожи, моток верёвки, кресало с огнивом, чугунок для варки, запас еды на день, лопата… Эх, проще сказать что нужно оставить, так как фактически нам надо было забрать всё что есть в мастерской и перевезти за девять вёрст от деревни.

Григорьеву кобылу мы запрягли к девяти утра, и она посмотрела на гору инструментов с таким выражением морды будто хотела сказать «вы охренели?». Мы и правда охренели, так как гора барахла едва не падала с телеги несмотря на то что мы всё увязали верёвкой.

Мы выехали южные и неспешно потрусили вниз по склону холма. Кобыла шагала недовольно фыркая, а телега поскрипывала и покачивалась на каждой колдобине. Древомир шел позади заложив руки за спину и наблюдал за нашей процессией. Петруха вёл кобылу под уздцы, а я придерживал скарб чтобы не разлетелся.

В лесу было тихо, только где‑то в кронах перекликались синицы да с ветвей сыпалась изморозь, оседая на плечах и волосах мелкой белой крошкой.

До поляны мы добирались почти два часа, потому что телега застревала на корнях, буксовала в рыхлом грунте и один раз чуть не перевернулась на крутом спуске к оврагу с ручьём. Петруха пыхтел, кряхтел и ругался сквозь зубы, кобыла осуждающе косила на нас, а Древомир то и дело вздыхал качая головой. Очевидно идея с лесной мастерской ему нравилась, а вот дорога до этой мастерской, нет.

Наконец то лес расступился и мы выкатились на поляну и мы принялись разгружать телегу. Столбы пресса я стащил по наклонному спуску в землянку и прислонил к дальней стене. Винтовой стержень внёс на руках, бережно, как несут ампулу с нитроглицерином, так как ни я, ни Петруха нарезать новую резьбу не сможем, а слушать нытьё Древомира уже сил нет.

Инструменты разложили вдоль стен на полках, сколоченных из обрезков. Топоры повесили на деревянные колышки, вбитые в стену. Стамески, молоток и рубанок заняли место на верстаке, который я наскоро сколотил из двух чурбаков и широкой доски. Получилось грубо, но функционально, а в полевых условиях функциональность всегда важнее эстетики.

Древомир расставлял инструменты безостановочно ворча из‑за того что молоток лежит не там, стамески не в том порядке и вообще за ночь берлога эта промёрзла и надо снова всё протапливать. Одним словом пока мастер ворчал Петруха развёл огонь в очаге, а я выбрался наружу и зашагал в лес.

Путь к замёрзшему слизню я помнил наизусть. Вывернутая ель с корневой тарелкой на север, расколотый молнией берёзовый пень в двадцати шагах к востоку, замшелый валун с плоской верхушкой в пятнадцати шагах к западу. Три ориентира треугольником, а в центре под вывернутыми корнями спала кислотная тварь, которая в нашем случае равнялась золото несущей курице.

Я присел на корточки и заглянул в нишу под корнями. Слизень лежал на прежнем месте. Неподвижный полупрозрачный ком, покрытый коркой инея. Зная что поверхность слизня не опасна, я просто вытащил его голыми руками, запихнул подмышку и потащил к мастерской. Слизняк свесился через мою руку, словно наполненный водой воздушный шарик и побулькивал на каждом шагу.

Назад вернулся минут за пятнадцать и наткнулся на Петруху, который вышел подышать. Оно и понятно от душноты Древомира в мастерской совсем не осталось воздуха.

– Ты чё уже и слизня добыл? – Удивился Петруха.

– Ага и знаю где найти ещё парочку, – кивнул я и опустил слизняка в снег в пяти шагах от входа в землянку. – Пока пусть здесь полежит, на морозе. Занесём внутрь, когда куб будет готов.

– А он точно не проснётся? – Петруха обошёл слизня по широкой дуге, не спуская с него взгляда.

– До весны не проснётся. Хотя, если положим его у печки, то вмиг оттает.

– Дай бог. – Кивнул Петруха и мы с ним отправились в обратный путь оставив Древомира в мастерской.

Пока мастер обживал новую мастерскую, мы вернулись в деревню и принялись загружать телегу дубовыми и еловыми досками, которых осталось предостаточно. Увязали борта верёвками и двинулись назад.

На этот раз дорога далась тяжелее, потому что доски весили вдвое больше инструмента, а кобыла по пути к лесу перешла с бодрой рыси на философски‑меланхоличный шаг. Петруха подпирал плечом задний борт на подъёмах, я тянул кобылу за повод на спусках. Вдвоём мы кое‑как дотащили воз до поляны, где нас встретил Древомир, уже успевший расставить инструменты по местам, а точнее расставить их «по уму».

– Опять прохлаждались, – буркнул мастер, выбираясь из землянки и осматривая доски с видом приёмщика на лесобирже. – Готов спорить что Анфискины блины жрали вместо того чтобы работать.

– Мастер, вы чего такое говорите? – Обиженно пробасил Петруха. – Мы и вам блинов принесли.

Петруха расплылся в улыбке и достал из‑за ворота свёрток с ароматными блинами и протянул Древомиру. Очевидно блины он взял с собой ещё утром, но забыл выложить.

– Тьфу ты. Сам их жри. Потняком твоим поди уже провоняли. Я лучше хлебушка с сальцем пожую. – Отмахнулся Древомир.

– Нормальные блины. – Сказал Петруха и понюхал свёрток.

Я засмеялся, и пошел таскать доски в землянку, так как навесом мы ещё не обзавелись. Дубовые уложили вдоль левой стены, сосновые вдоль правой, с прокладками из обрезков для вентиляции. Мастерская заполнилась ароматом свежей древесины перебив запах земли и глины. Теперь лесная мастерская и правда пахла мастерской.

Пока мы с Петрухой занимались погрузочными работами, Древомир разложил на верстаке шесть дубовых досок и принялся из них мастерить жилище для слизня.

– Стенки сделаем двойные, как в прошлый раз, – бурчал себе под нос Древомир, не оборачиваясь. – Промажем глиной и живицей между слоями. Внутренний контур обработаем щёлоком. Дно на сквозных ясеневых нагелях, восемь штук по периметру. Крышку подгоню с допуском в полволоска.

Как он творит мы с Петрухой наблюдать не стали. Вместо этого вышли на улицу, натаскали веток от сушняка и развели огромный костёр на месте где планировали строить склад. В этот костёр стали бросать доски по пять штук за раз. Они загорались, мы вытаскивали их из огня и тут же тушили в снегу. Обжиг шел семимильными шагами, это не то что в деревне по одной в печке обжигать. Тут был конвейер. Первобытный конечно, но уже конвейер.

– Чё вы там вошкаетесь? Глину несите! – крикнул мастер и Петруха покачав головой пошел выполнять приказ, а я остался на обжиге.

К моменту, когда начало темнеть у нас имелось тридцать пять дубовых и двадцать семь сосновых обожженых досок. Плюс ко всему мастер завершил работу над кубом. Куб расположился на площадке пресса во всей своей дубовой красе, с бронзовыми защёлками на крышке и двойными стенками, промазанными герметиком до полной водонепроницаемости.

Винтовой стержень я собрал в последнюю очередь, вкрутив его в перекладину. Проверил ход, прокрутив рукоять три полных оборота вниз и обратно. Резьба работала без заеданий, стержень опускался ровно и давил на крышку с такой силой, что дубовые стенки куба тихо поскрипывали от нагрузки.

– Отличная работа мастер, можем заселять жильца. – Улыбнулся я и вышел на свежий воздух за слизнем.

Спустя минуту тварь шлёпнулась на дно куба и я захлопнул крышку.

– Готово, – выдохнул я, вытирая руки о штаны. – Завтра можем начинать работать.

Древомир подошёл к кубу, постучал кулаком по стенке и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, ни бульканья, ни чавканья. Слизень спал, надёжно запертый в дубовом коробе, который ещё не скоро сможет разъесть.

– Ладно, – кивнул мастер. – Авось не подохнет до весны. А там видно будет. Давайте дровишек подкинем и по домам, темнеет уже.

Так мы и поступили. Я забил полную топку дров, чтобы пока нас не было глиняные стены продолжали подсыхать, а слизень оттаивать. Мы собрались и пошли в обратный путь. Снаружи лес уже погружался в сумерки, и верхушки сосен темнели на фоне тускло‑оранжевой полосы заката пробивавшейся сквозь свинцовые облака.

Древомир устроился на телеге, укутавшись в рогожу, а мы с Петрухой зашагали рядом, ведя кобылу за поводья. Пустая телега катилась легко, подпрыгивая на корнях и промёрзших кочках. Древомира укочало и он задремал, привалившись к борту.

Через две версты Петруха резко остановился и схватил меня за рукав.

– Гляди, – шепнул он и ткнул пальцем в грязь.

Я посмотрел вниз и увидел следы. Крупные, чёткие отпечатки лап. Следы тянулись наискось через тропу и уходили в ельник, теряясь в сумеречной полутьме. Пальцы с когтями, широкая пятка, характерная постановка на одну линию. Волчьи следы, причём свежие, так как четыре часа назад их не было.

Петруха присел на корточки и провёл пальцем по краю ближайшего следа.

– Здоровенные. – Прошептал он. – Лапа с мою ладонь. Вон, смотри, там ещё четыре волчары пробежали. – Он указал пальцем вперёд и добавил. – Ярый, походу дела они рядом логово устроили.

Я присмотрелся и действительно различил ещё несколько цепочек следов, пересекающих тропу в разных направлениях.

– Надо быть осторожнее, – Произнёс я посмотрев на тёмный ельник. – Если логово поблизости, они могут и напасть. Зимой голод их смелыми делает.

– Да, идём скорее пока нас не схарчили. – Сказал Петька беря лошадь под уздцы.

Мы зашагали дальше. Тропа петляла между холмами и перелесками, и с каждым поворотом лес менялся, становясь реже и светлее по мере приближения к деревне. Подлесок редел, и сквозь оголённые кроны всё отчётливее проступало закатное небо, расчерченное полосами багровых и серых облаков.