Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 45 страниц)

Восхождение Плотника. Том 3

                                                                                                      

Глава 1

Адреналин хлынул в организм бурным потоком, заставляя всё тело мелко дрожать. Это был не столько страх, сколько готовность бежать или сражаться. Правда убежать я бы не смог при всём желании. Ноги будто приросли к мху. Я стоял и смотрел как огромная коряга летит ко мне на огромной скорости сминая кустарники и ломая молодые деревья.

– Ну давай, падла. – Прошептал я нервно улыбнувшись и сжал рукоять ножа крепче.

Леший не сбавляя скорости добежал до меня и резко замер занеся когтистую лапу над головой. Его зелёные глаза уставились на меня, а свистящее дыхание обдало моё лицо ароматом похожим на облепиху. Он просто стоял и пялился на меня скаля зубастую пасть, а я смотрел на него думая что дальше делать? Ударить? Или как и советовал Тарас замереть и не двигаться?

Пульс стучал в висках, пальцы на рукояти ножа побелели от напряжения, и я заставил себя разжать хватку. Медленно, по одному пальцу. Если нож мог бы убить того же медведя, при огромной удаче и куче «если», то против Лешего он был бесполезен. Полоска стали не сможет причинить ему вреда, как бы я не старался. Я разжал пальцы и выронил нож в подстилку из мха.

Леший разинул пасть так широко будто собирался откусить мне голову и заревел что было сил. Его вопль был полон боли и злобы. От него у меня даже в ушах запищало.

– Убьёшь меня, а через недельку и сам подохнешь. Пенёк трухлявый. – Произнёс я сверля Лешего взглядом.

Сучковатые зубы клацнули у моего носа, но я не отвёл глаз. Продолжал смотреть в зелёные огоньки до тех пор, пока Леший не дёрнулся и не подался назад. Он сделал пару шагов прочь, а после со всего размаха ударил кулаком в тридцати метровую ель, от чего она переломилась пополам словно тростинка и с грохотом рухнула на землю.

Леший отвернулся и пошел прочь оставив меня в гордом одиночестве.

– Психованный. – Выдохнул я чувствуя что сердце вот вот выпрыгнет из груди.

Руки тряслись, колени подрагивали мелкой дрожью, которую я никак не мог унять, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Я медленно наклонился, поднял нож и не оборачиваясь пошел туда где по всей логике должен был располагаться алтарный камень. За спиной протяжно скрипнуло дерево, а после снова наступила тишина.

Рассвет стал пробиваться сквозь тучи бледно‑розовой полосой, окрасив верхушки сосен. Я шёл уже третий час, если верить внутреннему хронометру спотыкаясь о корни и мшистые кочки. Было самонадеянно думать что я смогу преодолеть десять вёрст за жалкий час. Чёртов лес представлял из себя непроходимую полосу препятствий. Хорошо хоть леший отступил.

Спустя ещё час сосны расступились и я вышел на поляну размером с деревенскую площадь. Впереди стояли дубы.

Тарас не соврал. Они были другими. Настолько другими, что я замер на краю поляны и несколько секунд просто стоял, забыв про стамеску за поясом, про горшочек с живичной смолой в котомке и про то что нужно сделать.

Кривые деревья с узловатыми, толстенными стволами в три обхвата и корнями, вздымающимися из земли могучими переплетениями. Кора на этих дубах была белой, словно побеленные стены хрущёвки, в которой я прожил первые двадцать лет прошлой жизни.

В сером утреннем полумраке стволы слабо светились, испуская мягкое молочное сияние, отчего казалось что деревья окутывает туман. Всего было двенадцать дубов и они стояли кругом, образуя почти правильное кольцо. Даже расстояние между стволами было одинаковым, будто их высадил педантичный ландшафтный дизайнер, вооружённый рулеткой и лазерным нивелиром.

А в центре кольца возвышался камень. Плоский, серый, по пояс высотой, с ровной верхней гранью. Это был гранит, плотный и тяжёлый, с мелкозернистой структурой.

Я подошёл ближе и увидел зарубки. Три глубокие отметины, расположенные треугольником на верхней грани камня, каждая размером с мою ладонь. Края рваные, выбитые чем‑то, что не имело отношения к зубилу или каменотёсному инструменту. Будто тот волхв работал топором. И в каждой зарубке торчал маленькие тёмные костяные клинья, вбитые заподлицо с поверхностью камня.

– Твою мать… – Выругался я поняв что в каждой руне вбито по три клина, а значит у меня будет чуть больше полутора минут на каждый из них, а не пять как я рассчитывал первоначально.

Я обошёл камень слева как и рекомендовал Лёнька. Осмотрел каждую зарубку, щурясь в предрассветных сумерках и жалея, что у меня нет ни фонарика, ни хотя бы лучины.

Первые клинья сидели на южной грани. Символ на поверхности камня напоминал спираль, перечёркнутую зигзагом молнии. Зарубка глубокая, сантиметров пять, с рваными краями, выбитыми явно одним мощным ударом. Клинья сидели под углом, градусов пятнадцать к вертикали. Это означало, что их забивали наискось, справа налево, с расчётом на то, чтобы их было крайне сложно вытащить.

Если тянуть вертикально, он заклинит, как косо вбитый дюбель в кирпичной кладке. Нужно поддевать по траектории забивания, справа налево, повторяя угол, иначе кость сломается и останется в камне навсегда.

Сама кость была тёмной, почти чёрной, с маслянистым блеском, какой бывает у пропитанного битумом дерева. От клиньев шло тепло и аромат гнили, от которого хотелось тут же зажать нос и сделать пару шагов назад.

Второй символ расположился на восточной грани. Выглядел он как перечёркнутый круг, похожий на знак запрета, какие вешают на стройке перед опасной зоной. Зарубка мельче, сантиметра три, аккуратнее, будто волхв здесь работал тщательнее или просто набил руку после первого удара.

Клинья сидели ровно, почти вертикально, утопленые заподлицо с поверхностью камня, и поддевать их будет сложнее всего, потому что стамеске практически не за что зацепиться. На стройке подобные задачи решаются перфоратором и зубилом, но здесь мой инструментарий ограничивался плотницкой стамеской и парой рук, которые, хвала живе, перестали трястись с голодухи ещё пару недель назад.

Третий символ обосновался на северной грани алтарного камня, и на его поверхности угадывалось перевёрнутое дерево, корнями вверх, кроной вниз. И здесь меня ждал сюрприз. Клин был надломлен. Верхняя часть кости треснула пополам, и из трещины сочилась тёмная, едва видимая в предрассветном свете струйка дымки, поднимавшаяся вверх и тут же рассеивавшаяся в холодном воздухе.

При этом весь камень укрошали подтёки чего‑то чёрного и вонючего словно дёготь. Скорее всего это та самая обратная жива отравляющая округу о которой говорила Пелагея. Жаль в этом мире нет гринписа, а то бы они нашли чёртового волхва и днём и ночью проводили протесты возле его жилища, пока тот не повесился бы со стыда.

За это время ядовитая дрянь пропитала всё вокруг, от корней деревьев до грунтовых вод, и леший, питающийся живой рощи, медленно сходил с ума от боли, как человек, которого травят мышьяком малыми дозами.

Справа, у корней дуба, белели человеческие кости. Скелет лежал на боку, частично утопленный в мох, и по обрывкам длинного балахона можно было догадаться, что передо мной то, что осталось от волхва. По крайней мере так мне показалось.

Однако, при ближайшем рассмотрении стало ясно что его бедренные кости использовали для изготовления клиньев. А значит волхв всё ещё жив и где‑то бродит, если его конечно не прикончил леший. Дуб над останками был угольно‑чёрным от корней до первой развилки, кора отслоилась кусками, обнажив прогнившую древесину.

Я отвёл взгляд от костей и вернулся к алтарю. Раскрыл горшочек с живичной смолой и намазал ладони толстым слоем. Настолько толстым, что мне стало тяжело удержать в руках стамеску, так как она всё время выскальзывала. Да уж, весёлая меня ждёт работёнка…

Зелёная маслянистая плёнка живицы легла на кожу, пощипывая трещины на пальцах и ладонях. Пелагея говорила, что живичная смола создаст барьер, через который отравленная жива не проникнет в тело в течении пятнадцати минут. А значит нужно торопиться.

Я схватил покрепче стамеску и подошёл к южной грани. Лезвие нашло щель между правым краем кости и каменной стенкой зарубки. Зазор был меньше миллиметра, на глаз практически не различимый, но кончик стамески его нащупал.

Я надавил на стамеску, плавным нарастающим усилием, вкручивая лезвие в щель, раздвигая материал, а не ломая его. На реставрации нас учили, что сила без контроля превращает ремонт в разрушение, и за сорок пять лет этот принцип спас столько конструкций, что хватило бы на небольшой музей.

Камень ответил мгновенно. Вибрация, которую я едва ощущал стоя рядом с алтарём, подскочила в разы, и гул, доносившийся из глубины каменной толщи, стал таким низким и утробным, что у меня заныли зубы, а в переносице возникло давление, как при погружении на глубину.

Алтарь загудел, и гудение это не было похоже ни на один звук, который мне доводилось слышать на стройке, хотя перфораторы, отбойные молотки и вибропогружатели я слушал чаще, чем музыку. Нота была живой и злой, как будто камень предупреждал: не трогай.

Смола на ладонях внезапно стала теплеть доходя до нестерпимого жара, будто я окунул руки в кипяток. Пелагея могла бы и предупредить о таком эффекте, больно так, что хочется бросить чёртову стамеску. Но пока барьер работал, я скрипя зубами продолжал выковыривать клин.

Вот только он сидел в камне, как ржавый болт в бетоне, который проторчал в плите лет двадцать и прикипел к арматуре намертво. Я сменил угол, наклонил стамеску правее, вспоминая траекторию забивания, наискось, пятнадцать градусов от вертикали, и надавил снова, точно по оси.

Мышцы предплечья напряглись, стамеска скрежетнула по камню, и я почувствовал, как кость сдвинулась. Всего на волосок, на десятую долю миллиметра, но сдвинулась, и этого сдвига было достаточно, чтобы понять: клин пойдёт, если не торопиться и не сломать лезвие.

Стамеска скрежетала по камню, высекая мелкую серую пыль, оседавшую на рукавах и на лице. Клин пошёл, медленно и неохотно, постепенно вылезая из отверстия.

Белые дубы вокруг поляны дрогнули. Свечение в стволах мигнуло, как мигает лампочка при скачке напряжения, и на мгновение поляна погрузилась в темноту, чтобы через секунду снова залиться молочным светом, только тусклее чем прежде.

Из глубины бора донёсся низкий и протяжный вой, от которого поджилки затряслись. Судя по всему Лешему стало больно от того что я вытягиваю клин. А ещё мне не нравится приближающийся грохот. Наверное Леший ломится сюда через чащу, сшибая подлесок.

Я стиснул зубы и навалился на стамеску всем весом, упершись левой ладонью в край камня для упора. Клин выполз ещё на миллиметр, на два, на три. Кость показалась над поверхностью камня, тёмная маслянистая верхушка, от которой в холодный утренний воздух поднялась тонкая струйка чёрного дыма, похожего на дым от горящей изоляции, едкий и маслянистый.

Я подцепил клин пальцами левой руки, стараясь не обломить кончик. Кость была скользкой от маслянистого налёта и пульсировала в пальцах ритмичным биением, от которого к горлу подкатывала тошнота. Живичная смола на ладони шипела, вступая в реакцию с чёрной дрянью, и запах, поднявшийся от этого контакта, напомнил мне горелую резину, перемешанную с тухлыми яйцами.

Коротким движением я выдернул клин целиком, он вышел с чавкающим звуком и в ту же секунду камень взвыл. Вибрация подбросила мелкие камешки вокруг алтаря вверх. Камешки зависли в воздухе на мгновение и рухнули на землю.

Я сжал клин обеими руками, упёрся большими пальцами в середину и переломил пополам. Кость хрустнула и из места разлома брызнули чёрные капли, обжёгшие запястья сквозь истончавшийся слой смолы. Я швырнул обломки на мох, подальше от камня, и земля приняла их. Мох сомкнулся над осколками, как будто втянул их в себя.

Первый клин уничтожен.

Вой в лесу стал ближе и к нему добавился звериный рык и птичьи вопли. Деревья затрещали, их кроны заходили ходуном, осыпая мох жёлтыми листьями и мелкими сучками. Похоже времени у меня практически не осталось.

Не церемонясь я поддел второй клин, а за ним и трети. В какой‑то момент думал что стамеска обломится, но к счастью она выдержала. Обломил клинья и швырнул в мох, после чего метнулся к восточной грани.

Второй символ с перечёркнутым кругом, было сложнее всего освободить, так как клинья там были утоплены заподлицо, без единого зазора, за который можно зацепиться. На стройке мы называли подобные задачи «вынуть пробку из бетонной стены голыми руками», и решались они обычно одним способом, перфоратором в режиме долбления.

Перфоратора у меня не было, зато была злость, адреналин льющийся в тело литрами и стамеска из хорошей стали, которую Древомир наточил так, что ею можно было бриться.

Я обрушил лезвие на камень рядом с клином, высекая искру, и каменная пыль полетела в лицо, забивая глаза и ноздри. Я прищурился и продолжал долбить, выцарапывая неглубокую канавку вокруг кости, снимая камень миллиметр за миллиметром, как снимает штукатурку отбойный молоток, слой за слоем.

Руки тряслись от напряжения, и каждый удар отдавался в локтях тупой болью, но канавка углублялась, обнажая край клина. Ещё немного и можно будет подсунуть лезвие. Я вогнал стамеску под клин, нажал, и кость выскочила из паза одним движением, как выскакивает пробка из бутылки, которую долго и безуспешно раскачивали, а потом она вдруг поддалась сама. Следом за первым клином я выбил и два других.

Камень содрогнулся так, что я едва устоял на ногах. Мощная пульсация прошла через алтарь, через мох, через утрамбованную веками землю, через подошвы моих сапог и вверх по позвоночнику, заставив клацнуть зубы и на мгновение потерять равновесие.

Дубы вспыхнули, белое свечение усилилось вдесятеро, и поляна залилась таким ярким молочным светом, что я невольно заслонил глаза ладонью боясь ослепнуть. Я переломил клинья один за другим и швырнул в мох.

Смола на руках зашипела сильнее и её слой практически истаял из‑за контакта с отравленной живой. Если я не уложусь в ближайшие пару минут, то ладони останутся без защиты, а отравленная жива потечёт в каналы, а после меня будет ждать мучительная смерть. Почему я не рассматриваю вариант с сумасшествием? Да потому, что Леший попросту оторвёт мне голову.

Я обогнул камень, направляясь к северной грани и замер. Между мной и третьим клином стоял Леший.

Он был больше чем обычно. Три метра высоты, а может и больше, потому что сутулая спина из переплетённых ветвей не давала точно определить его рост. Тело представляло собой переплетение живых ветвей, корней и коры, спрессованных в грубое подобие человеческой фигуры, вроде тех скульптур из коряг, которые ставят у входа в лесные санатории для отпугивания впечатлительных отдыхающих.

Из массивных плеч торчали обломки сучьев, из сгорбленной спины пучками рос мох, а ноги были двумя узловатыми стволами, вросшими в землю поляны так глубоко, что мох вокруг них вздыбился буграми. Руки, длинные и гибкие, как ивовые плети, свисали почти до земли, и вместо пальцев на концах ветвились тонкие корни, покрытые сырой землёй.

Всё это я уже видел. Но вот глаза Лешего я словно узрел впервые. Сейчас они пылали багровым жаром, как расплавленная окалина на дне кузнечного горна. Очевидно разум покинул Лешего окончательно, и на меня смотрело существо, в котором не осталось ничего, кроме боли и ярости.

Из‑под растрескавшейся коры на груди и плечах сочилась чёрная густая жидкость, похожая на дёготь. Точно такая же жижа вытекала из клиньев когда я их разламывал. Она стекала по переплетённым ветвям тягучими нитями, капала на мох и шипела, оставляя после себя бурые проплешины на зелёном ковре. Дух леса гнил заживо, и вонь от него стояла невыносимая, хоть зажимай нос и беги прочь.

Разинув огромную пасть полную сучковатых острых зубов он заревел и ударил длинной гибкой рукой с такой скоростью, что я услышал свист раньше, чем успел осознать происходящее. Корневые пальцы мелькнули в считанных сантиметрах над моей головой. Удар был такой силы что порыв ветра растрепал мои волосы, если бы он попал, то мой череп бы залил кровавым фейерверком всю поляну!

– Делай после этого людям добро. Тьфу, ты ж не человек. Буратино недоделанный. – Сплюнул я отскакивая назад.

Глава 2

Я никогда раньше не использовал живу в бою. Более того, я даже не задумывался о подобном применении. Однако в момент опасности я почувствовал как восемь узлов сформированных в моём теле стали с чудовищной скоростью поглощать живу разлитую вокруг.

Тело налилось силой, а по каналам энергия потекла с такой силой, что на мгновение перед глазами всё поплыло, а мышцы начали дрожать от переполняющей их мощи. В правом же верхнем углу появилось сообщение системы:

Смертельная опасность! Потоки живы перенаправлены на увеличение выносливости и повышение физической силы.

И это усиление было как нельзя кстати! Я отпрянул назад и вправо уходя от очередного удара, обрушившегося на землю с чудовищной силой. Мышцы бёдер и голеней вытолкнули меня словно пружины. Мох промялся под стопами, земля качнулась, и я приземлился в трёх метрах от прежнего места, слегка присев на одно колено.

Дух леса взревел и развернулся ко мне всем корпусом. Узловатые стволы‑ноги с хрустом вырвались из земли, разбрасывая комья грунта и клочья мха. Чёрная жидкость брызнула из трещин на его плечах, а вторая рука метнулась целя в мою голову. Я рванул влево, огибая алтарь, но не рассчитал траекторию и зацепился сапогом за выступающий корень дуба.

Нога подвернулась, я потерял равновесие и рухнул на бок. Леший заревел и обрушил свой кулак на землю в полуметре от моей головы. От удара мох разлетелся клочьями, а по гранитному боку алтаря побежала тонкая трещина. Комья грязи и обломки корней хлестнули мне по лицу, забив землёй правый глаз.

Я перекатился, вскочил, протёр глаз рукавом, но рукав был мокрый от росы и только размазал грязь. Половина обзора пропала, а в голове пульсировала паническая мысль: если он попадёт хоть раз, от меня останется мокрое место. На стройке я видел, что делает с арбузом упавший с десятого этажа кирпич. Кулак этой твари весит намного больше кирпича.

Сжимая стамеску в правой руке, а нож в левой, я направил весь имеющийся поток живы в ноги. Рассчёт был простой. Деревяху мне не убить при всём желании, а значит остаётся лишь одно, скакать как кузнечик в надежде что выдастся возможность вытащить оставшиеся клинья.

Новый удар обрушился туда, где я стоял мгновение назад, и в мху осталась вмятина глубиной по колено. Если бы я замешкался хоть на долю секунды, от меня бы осталось мокрое место.

Из пасти Лешего вырвался протяжный вой, от которого заложило уши, а в следующее мгновение из его глотки вырвались чёртовы светлячки.

– Ненавижу насекомых! – Прорычал я уворачиваясь от шквала ударов Лешего и попутно пытаясь отбиваться от светлячков. – Жаль нет дихлофоса!

Вой Лешего этот не просто разнёсся по поляне, он ушёл вглубь леса, прокатился между стволами вековых сосен и затерялся в чаще. Хотелось верить что он просто так глотку рвёт, но нет. Чёртов пенёк созывал подмогу.

Лес загудел от топота множества ног. Сначала раздался хруст валежника, потом тяжёлый топот, и на поляну вывалилось стадо кабанов. Восемь, может десять голов, тёмные щетинистые туши с низко опущенными мордами и белыми клыками, торчащими из нижних челюстей.

Вожак был размером с небольшого телёнка, а его маленькие красноватые глазки уставились на меня с бессмысленной злобой, какой в них быть не должно, потому что кабаны от природы осторожные звери и предпочитают обходить людей стороной.

Следом из‑за белых дубов вывалился медведь. Здоровенный бурый самец с проседью на загривке и длинными когтями, оставлявшими в мху глубокие борозды. Он встал на задние лапы и зарычал, обнажив жёлтые клыки, а его мутные зрачки светились тем же багровым оттенком, что и у хозяина леса. Зверьё пришло не по своей воле, а по приказу Лешего.

Над головой прошелестели крылья. Я вскинул взгляд и увидел трёх крупных сов, кружащих под кронами бесшумными тенями, и ястреба, заложившего вираж на краю поляны. Птицы двигались неестественно слаженно, как управляемые дроны на военных испытаниях, которые я однажды видел по телевизору в прошлой жизни.

С южного края поляны, из густого ельника, выскользнули волки. Серые поджарые тени с прижатыми ушами и оскаленными мордами, шесть штук на виду, но в полумраке под елями могли прятаться и другие.

Красивая расстановка, ничего не скажешь. Кабаны с фланга, медведь по центру, волки с тыла и авиация сверху.

Стамеска в правой руке, нож в левой. Против трёхметрового лесного духа, медведя, десятка секачей, стаи волков и эскадрильи хищных птиц. Арсенал, прямо скажем, не впечатляет. Здесь бы пригодился пулемёт, а лучше танк.

Алтарь с надломленными клиньями на расстоянии вытянутой руки, и если я доберусь до северной грани до того как меня сожрут, то у меня появится шанс сдохнуть с пользой. Ведь шанса сбежать у меня уже нет.

Вожак кабаньего стада рванул первым. Щетинистая туша понеслась на меня с хриплым визгом, от которого по спине побежали мурашки. Я прыгнул вправо, пропуская его мимо себя, и полоснул стамеской по жёсткому загривку. Лезвие скользнуло по щетине, оставив неглубокий порез. Секач пролетел мимо и врезался в алтарный камень. Жалобно взвизгнув он заставил остальное стадо броситься в атаку.

Заревев кабаны бросились в бой плотным строем и всё что мне оставалось, так это подпрыгнуть. Жива хлынула в ноги мощным потоком, и я оттолкнулся от земли так, что взлетел выше собственного роста. Кабаны пронеслись подо мной. Хоть я и смог избежать атаки с земли, атака с воздуха застала меня врасплох.

Издав пронзительный крик совы обрушились на меня с неба. Острые когти вцепились в плечи, волосы и правую руку. Птицы били крыльями и рвали меня когтями.

Ещё и чёртов ястреб спикировал вниз и попытался перехватить мою руку с ножом, который я уже направил в брюхо ближайшей совы. Так уж вышло что ястреб на всём ходу налетел на острие, которое пробило его насквозь. Горячая кровь хлынула на мою кожу, а нож я удержать не смог и он улетел вместе с трупом сокола на землю.

– Да свалите вы! – Рявкнул я и одним резким движением отбросил сову держащую меня за правую руку, а после полоснул стамеской сову рвущую мою плечо когтями.

Потеряв половину пернатого состава птицы на секунду замешкались что позволило мне отпрыгнуть в сторону наконец то высвободившись из их хватки. Всё это случилось за жалкие секунды. Из рваных ран на правой руке, плече и макушке лилась кровь. Ладно плечо и рука, но вот кровь с головы начала заливать глаза и мир окрасился алым. Жуткое зрелище должен сказать.

Понимая сто это мой последний шанс, я метнулся к алтарю. Но хозяин леса уже был там. Он перегородив проход широко раскинутыми руками и ударил крест на крест. Корневые пальцы хлестнули по воздуху, вынудив меня нырнуть под удар, но на этот раз нырок оказался недостаточно глубоким.

Ветвистый кулак задел меня по спине порвав не только рубаху, но и кожу под ней. Острая боль прострелила с такой силой, что у меня ноги подкосились.

От удара рёбра справа хрустнули и каждый вдох стал сопровождаться острой резью. Едва сдерживая крик я проскочил под ногами лешего и рванул к алтарю, но меня там уже ждали.

Медведь утробно заревев обрушился на меня сбоку. Когтистая лапа просвистела в воздухе заставив меня откатиться в сторону. Но когти всё равно достали, распоров рубаху тремя параллельными полосами на животе, даже кожу слегка задело.

Я вскочил на ноги и прыгнул на алтарь начав выдирать чёртовы клинья голыми руками! Проклятая жива тут же хлынула в моё тело, от чего перед глазами всё поплыло, подступила тошнота и слабость, да и тело будто онемело на мгновение. Спасибо волкам. Стая подлетела ко мне и вцепилась в мои ноги начав трепать меня словно тряпку.

Боль немного прояснила рассудок и я со всего размаха вогнал лезвие стамески в трещину между клином и камнем. Лезвие вошло легко, без сопротивления, какое оказывали первые два клина. Может потому что треснувшая кость потеряла целостность, а может потому что я вложил в этот удар всё что у меня было. Я надавил со всей силы, и клин вышел из паза с тихим скрежетом.

Сверху на меня обрушились совы и принялись рвать спину, я услышал как шумно сопя побежал ко мне медверь, рык волков, а ещё, за спиной заревел хозяин рощи. Этот рёв был полным нечеловеческой боли. И я его прекрасно понимал, так как прямо сейчас испытывал тоже самое! Алтарный камень подо мной качнулся, белые дубы загудели заполнив всю поляну гулом.

Тяжелая медвежья лапа просвистела в воздухе и я уже было смирился что мне вот вот сломают позвоночник, но этого не произошло. За секунду до этого я успел сломать костяные клинья и швырнуть их в мох.

Ослепительная белая вспышка ударила из жертвенного камня, заставив зверьё отпрянуть назад и с жуткими воплями скрыться в чаще леса. Она была столь яркой, что я инстинктивно зажмурился, а сквозь веки всё равно пробился густой тёплый свет.

Гранит подо мной загудел, одновременно с этим свет стал затухать. Я открыл глаза и посмотрел вниз. Алтарный камень был залит моей кровью, однако удивило меня не это. Символы выбитые на нём исчезли, как и все трещины. Гранитный камень выглядел идеально ровным, будто его только что сюда принесли и отполировали.

Гранит блестел в утреннем свете, и на его поверхности проступал тонкий зеленоватый узор, похожий на годичные кольца на спиле древесины. Хозяин бора замер в десяти шагах. Он больше не двигался, не ревел, не пытался проломить мне череп. Застыл неподвижно, как дерево в безветренный день, и багровый огонь в его глазах мерцал, то вспыхивая, то угасая, как догорающие угли в потухшем костре.

Когда алые глаза Лешего погасли, по его телу прокатилась зелёная волна омывая живой лесного духа снизу вверх. Она поднялась от узловатых ног‑стволов, прошла через переплетённый торс, выгнав из‑под коры остатки чёрной дегтярной жидкости, которая закапала на мох и тут же впиталась в землю.

Волна добралась до головы, и на месте алых глаз зажглись два зелёных огонька. Точно такие, какие я видел на лесной тропе, когда он обнюхивал моё лицо и дышал облепихой. Дух леса сделал шаг ко мне, потом ещё один.

– Стоять. А то я в милицию позвоню. – Прохрипел я натянуто улыбаясь.

Сил подняться не было, ноги разодраны, куча ран из которых лилась кровь. Одним словом чувствовал я себя паршиво.

Леший остановился у самого камня, возвышаясь надо мной на добрых полтора метра, и протянул правую руку. Его ветвистые пальцы раскрылись широкой ладонью, сплетённой из молодых побегов, покрытых свежей зелёной корой. Ладонь легла мне на макушку, как раз туда где была рана от совиных когтей и я зашипел от боли. Пальцы сомкнулись на моём черепе и сдавили его так что я закричал.

– Тварь! – Вырвалось у меня из груди.

Ну всё Ярый, сейчас твой череп лопнет, а этот пенёк переросток отправится и дальше шугать людей по лесам. Однако этого не случилось. Из его ладони вырвалась мягкая волна тепла прошла через мою макушку по всему телу, смывая боль и усталость. Я дёрнулася почувствовав как отравленная энергия начинает гореть в моих каналах. Она буквально сгорала под напором живы направленной Лешим.

Чёрная гнилая энергия, по моим каналам устремилась к ладонь духа леса и исчезла в переплетении ветвей. Леший вздрогнул на мгновение и отпустил меня. В ту же секунду по моему позвоночнику прокатилась резкая боль, стрельнувшая от крестца до затылка. Как будто кто‑то воткнул раскалённый прут арматурны в спинномозговой канал. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, и едва не скатился с алтаря.

Корчась от боли я заметил в правом верхнем углу зрения сообщение системы:

«Сформирована связь со священной рощей. Постоянный приток живы: 20 единиц в минуту. Дальность действия: не ограничена.»

Чего? Двадцать единиц живы в минуту? Я перечитал сообщение трижды, потому что был уверен, что от боли и кровопотери у меня начались галлюцинации.

У вяза Пелагеи, пятисотлетнего здоровенного дерева, я получал двадцать восемь единиц при полном контакте, прижавшись спиной к стволу. А здесь двадцать единиц живы будут вливаться в меня, вне зависимости от того где я нахожусь в городе или в пустыне? Без контакта с деревом, без медитации. Будут капать как зарплата на карту пятнадцатого числа?

За час это тысяча двести единиц. За сутки почти двадцать девять тысяч. С текущим запасом живы я смогу до завязки наполниться энергией за жалкие пятнадцать минут! Вот это… Стоп.

А что случится когда резервуар переполнится? Система перенаправит излишки на укрепление тела или же меня разорвёт как воздушный шарик который излишне наполнили водой? Сплошные вопросы. Впрочем, меньше чем через час я узнаю ответ, а пока…

Я перевёл взгляд на руку, которую терзали совы и удивлённо разинул рот. Раны на ней уже затянулись будто их никогда и не было. Вот это поворот. Я вскочил на ноги без особых усилий и посмотрел на духа леса. Сейчас благодаря тому что я стоял на алтарном камне, наши лица находились на одном уровне.

Хотел что‑то произнести или влепить ему затрещину, я пока не разобрался. Зелёные глаза смотрели на меня с благодарность. Хотя возможно мне просто хотелось так думать, потому что романтизировать трёхметровую нечисть, которая десять минут назад едва не размозжила мне череп, было бы верхом наивности.

По телу лесного духа побежали зеленоватые искры. Они вспыхивали в трещинах коры, пробегали по ветвям и корням, и с каждой вспышкой контуры существа становились менее чёткими, размывались, словно он превращался в дым. Мигнувших на прощание зеленоватыми огоньками он растворившихся в рассветной мгле.

На том месте, где он стоял, мох пошёл молодой ярко‑зелёной порослью, и из середины этой поросли проклюнулся тонкий дубовый росток с двумя крошечными листочками. Что примечательно, корни этого ростка были на поверхности, то есть они не зарылись в землю.

– Прощальный подарок? – Спросил я в пустоту, но мне никто не ответил. – Что ж, отказываться не буду.

Я забрал росток, спустился с алтаря и принялся как безумный искать свой нож. Ну а как иначе? Трофей же! Негоже терять такие вещи. Ещё и сталь отличная. Сверху раздался пронзительный крик ястреба и с небес со свистом рухнуло то что я искал. Нож воткнулся в мох в метре от меня. Ястреб махнул крылом и улетел.

– А вот и доставка с али экспресса. – Усмехнулся я забирая свой инструмент.

Я посмотрел на священные дубы и подумал, а что если срубить один из них, тогда бы… Додумать я не успел, так как в глубине чащи раздался рёв медведя.

– Понял. Не злоупотребляю гостеприимством и ухожу. – Кивнул я и отправился в обратный путь.