Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 45 страниц)

– Петя, успокойся, – шепнул я ему. – Ты не крепостную стену штурмуешь, а женишься. Расслабь плечи и перестань трясти ногой, а то скамейку сломаешь.

– Легко тебе говорить, – прошипел Петруха, вцепившись обеими руками в край стола. – У меня коленки дрожат как у козлёнка на льду. А если я при всех что‑нибудь ляпну? А если Анфиска передумает? А если…

– Анфиска передумает выходить за мужика, который вилами уложил разбойника? – перебил я его. – Скорее Щура потечёт вспять.

Петруха сглотнул, кивнул и чуть расслабился, хотя правая нога продолжала мелко подрагивать, выбивая по утоптанной земле нервную дробь.

Из дома Григория вышла Дуська, невысокая крепкая баба с румяными щеками и властным голосом, который перекрывал гомон толпы, как рупор бригадира перекрывает шум стройплощадки. Она хлопнула в ладоши и зычно крикнула:

– Тихо всем! Невеста выходит!

Площадь замерла разом. Мужики перестали жевать, бабы оборвали шушуканье, даже собаки, крутившиеся под столами в надежде на объедки, и те притихли, насторожив уши. Я посмотрел на Петруху и увидел что рыжий амбал перестал дышать. Глаза его были вытаращены, рот приоткрыт, а побелевшие пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что на дубовой доске остались бы вмятины.

Анфиска появилась на крыльце, и по площади прокатился дружный протяжный выдох, как вздох оркестра перед первым аккордом. Девушка была невысокой, ладной, с круглым румяным лицом, унаследовавшим от отца крепкие скулы и белозубую улыбку.

Русые волосы заплетены в толстую косу, перевитую алой лентой, а на голове сидел венок из поздних полевых цветов, которые кто‑то ухитрился отыскать в конце осени. Платье из тонкого льна, белое с красной вышивкой по подолу и рукавам, сидело на ней ладно и аккуратно.

Петруха издал горловой звук, похожий на тот, что издаёт кран, когда у него заклинивает лебёдку на полном ходу. Я пихнул его локтем в бок, и амбал наконец выдохнул, вобрал полную грудь воздуха и расплылся в блаженной улыбке.

Григорий вышел вперёд и взял дочь за руку. Рыбак заметно волновался, хотя и старался этого не показывать, но подбородок его подрагивал, а свободная рука теребила полу нового кафтана. Он подвёл Анфиску к Петрухе, и жених поднялся со скамьи, опрокинув при этом чью‑то пустую кружку и наступив на ногу соседу слева, который тихо зашипел, но промолчал, справедливо рассудив что ссориться с женихом не самая лучшая идея.

– Значит так, – голос Григория прозвучал над площадью громко и торжественно, хотя в нём проскальзывала хрипотца, выдававшая волнение. – Перед вами всеми, люди добрые, отдаю свою дочь Анфису за Петра, внука Тимофея. Парень он справный, работящий, силы немереной, а что молодой и горячий, так это делу не помеха. Был бы добрый муж, а ума наживёт.

Толпа одобрительно загудела. Кто‑то крикнул «горько!», хотя до горького было ещё далеко, кто‑то свистнул, а бабы затянули что‑то протяжное и мелодичное, от чего у меня мурашки побежали по спине, хотя я и не понимал слов.

Григорий соединил руки Петрухи и Анфиски, и ладонь жениха поглотила маленькую ладошку невесты целиком, как ковш экскаватора накрывает детское ведёрко. Анфиска посмотрела на Петруху снизу вверх и улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что даже мне, шестидесятивосьмилетнему цинику, побывавшему в неудачном браке и давно списавшему романтику в расход, стало тепло в районе груди.

Дед Тимоха, сидевший на почётном месте рядом с Григорием, шумно высморкался в тряпицу и утёр глаза. Кривоногий сухонький старик, видавший на своём веку немало, но внук в свадебной рубахе довёл его до состояния, в котором даже матёрые прорабы позволяли себе пустить скупую слезу, спрятанную за кашлем и протиранием очков.

– Горько! – рявкнул кто‑то из середины стола, и клич подхватили десятки голосов.

– Горько! Горько! Горько!

Петруха наклонился к Анфиске, покраснев до корней своих рыжих волос так, что лицо его стало неотличимо от свежесваренного рака, и неловко поцеловал невесту в губы. Поцелуй получился коротким и нескладным, ведь Петруха от смущения промахнулся и половина поцелуя пришлась в щёку, но толпа всё равно взревела от восторга, а после кто‑то рявкнул в дальней части стола:

– Чё ты там чмокаешь? Давай по нормальному! Целуй её Петруха! – Пьяный голос разнёсся по площади и все захохотали.

Жених смутился, но тут же выполнил требование толпы, которое и сам желал исполнить больше чем кто‑либо. Аплодисменты загрохотали по площади, перемежаясь свистом, хохотом и хлопаньем по столам.

– Молодец, Петруха! – заорал кто‑то. – Целуй крепче, а то невеста сбежит!

– Ха! Куда она от него сбежит, он же быстрее любой лошади бегает! – ответил другой голос, и площадь снова покатилась со смеху.

Древомир рядом со мной сидел с прямой спиной и каменным лицом, но я заметил, как пальцы его на рукояти палки расслабились, и уголок рта дрогнул, приподнявшись на долю миллиметра.

Потом началось застолье, и оно обрушилось на площадь с неудержимостью селевого потока, сметающего всё на своём пути. Ковши зачерпали брагу, кружки стукнулись друг о друга, и первый тост произнёс Григорий, коротко и по существу, пожелав молодым крепкого дома, здоровых детей и полных сетей.

За ним встал дед Тимоха и долго откашливался, прежде чем выдавить трясущимся голосом что‑то про внука, которого он вырастил один и который наконец‑то стал мужиком, после чего старик снова высморкался в тряпицу и сел, махнув рукой, мол, дальше сами разберётесь.

Третий тост по деревенскому обычаю полагался дружку жениха, и Петруха толкнул меня в бок с такой силой, что я чуть с лавки не слетел.

Я встал, поднял кружку и оглядел площадь. Десятки лиц смотрели на меня, загорелых, обветренных, любопытных. Деревенский люд, мужики и бабы, старики и молодёжь, все ждали что скажет бывший пьяница, ставший плотником и дружком жениха. На стройке перед сдачей объекта приёмочной комиссии я произносил речи и покороче, но сейчас требовалось что‑то иное, без инженерного канцелярита и ссылок на СНиПы.

– За Петруху и Анфиску, – начал я, подняв кружку выше. – За то, чтобы их дом стоял крепче самого лучшего сруба. Чтобы углы были прямые, венцы плотные, а крыша не протекала ни в дождь, ни в метель. Дом без хозяйки стоит пустым, а хозяин без жены что топор без топорища, болтается без дела. Так выпьем за то, чтобы эти двое держались друг за друга крепче чем шип за паз, и чтобы никакой ветер их не разъединил!

Площадь одобрительно загудела, кружки взлетели и брага потекла в глотки. Петруха обнял меня одной рукой, чуть не раздавив мне рёбра, а Анфиска улыбнулась и кивнула в знак благодарности.

Я сел, отхлебнул браги и поморщился. Напиток был крепким, мутноватым, с характерной сладостью перебродившего мёда и зерна. После месяцев воздержания от алкоголя первый глоток обжёг горло и ударил в голову, как обрезок арматуры, упавший с четвёртого этажа. Пока никто не видит я выплеснул остатки браги под стол и налил себе компот. К чёрту этот алкоголь, ведь мне ещё предстоит наведаться к старосте как только стемнеет…

Глава 7

Застолье набирало обороты с каждой минутой. Еда исчезала со столов с такой скоростью, будто деревенские не ели неделю, хотя скорее всего так оно и было, ведь в преддверии свадебного пира расчётливые хозяйки экономили продукты, чтобы отъесться на чужом угощении.

Рыба, каша, пироги, солёные грибы и мочёные яблоки уходили в огромных количествах, и Дуська едва успевала выносить из дома новые горшки, подгоняемая зычными окриками мужа.

Петруха ел за троих, что при его габаритах было скорее физиологической необходимостью, нежели обжорством. Анфиска сидела рядом с ним и время от времени подкладывала ему в миску лучшие куски, от чего жених сиял ярче осеннего солнца и поглощал пищу с удвоенной скоростью.

Глядя на эту парочку я подумал что Петрухина мечта о вяленых лещах сбылась в полном объёме, и теперь амбал обеспечен рыбой на всю оставшуюся жизнь: тесть‑рыбак завалит его уловом по самую макушку. Да и с женой ему повезло, Анфиска произвела на меня впечатление весьма доброй, кроткой и заботливой дамы.

Древомир ел мало, пил ещё меньше, он больше наблюдал за происходящим. Сидел прямо, методично жевал кусок пирога и время от времени стучал палкой по земле, когда шум за столом становился невыносимым.

Когда бочонки браги опустели наполовину, кто‑то притащил гусли, а за гуслями явился мужик с деревянной свирелью и баба с бубном. Этот нехитрый ансамбль грянул что‑то разухабистое и заводное, от чего ноги у гостей задвигались сами собой. Площадь наполнилась топотом, хлопками и залихватским уханьем.

Первыми пустились в пляс молодые бабы, выскочившие из‑за стола с проворством, какого я от них не ожидал. Они образовали круг, взялись за руки и закружились, притопывая и подпевая гуслям визгливыми голосами.

За ними потянулись мужики, сначала неуверенно, косолапо переступая сапогами и оглядываясь на соседей, а потом всё смелее, пока площадь не превратилась в один большой пёстрый водоворот мелькающих рубах, сарафанов, бород и платков.

Петруха вытащил Анфиску в круг и отплясывал с таким энтузиазмом, что земля гудела под его ногами, а соседние танцоры шарахались в стороны, спасаясь от его разлетающихся локтей.

Я сидел за столом, посматривал на пляску и прихлёбывал компот кривясь так, будто пил брагу.

Мою созерцательную идиллию прервала крепкая женская рука, ухватившая меня за локоть с такой силой, с которой мог бы грызануть бульдог. Я обернулся и увидел круглолицую румяную крестьянку лет двадцати пяти с озорными карими глазами и рыжеватой косой, торчавшей из‑под пёстрого платка.

Девушка была плотная, с широкими бёдрами и крепкими загорелыми руками. А её улыбка, обещала массу неприятностей для любого мужика, попавшего в радиус её захвата.

– А ну пошли плясать! – заявила она безапелляционным тоном, и рывок выдернула меня из‑за стола. – Нечего за столом штаны протирать, когда музыка играет!

В прошлой жизни я танцевал ровно два раза. На школьном выпускном в семьдесят шестом году и на свадьбе коллеги в девяносто восьмом. Но здесь и сейчас двадцатилетнее тело, реагировало на музыку иначе. Ноги вдруг задвигались в такт, подчиняясь ритму бубна и переливам гуслей, и я обнаружил что притопываю, прихлопываю и кружусь вместе со всеми, а рыжая крестьянка хохочет и держит меня за обе руки, не давая сбиться с темпа.

Поворот, притоп, ещё поворот. Через минуту я уже вполне сносно вписывался в общий рисунок пляски, пусть не так лихо как деревенские мужики, но и не хуже, чем пьяный прораб на новогоднем корпоративе.

Крестьянка крутилась рядом, она посматривала на меня снизу вверх и улыбалась, и в улыбке этой было столько нескрываемой похоти, что даже я почувствовал лёгкое смущение.

Через пару танцев я всё‑таки вырвался из цепких объятий рыжей крестьянки и побрёл обратно к столу, вытирая пот со лба рукавом. Сел на скамью, налил себе компота из ковша и тут обнаружил что место Древомира пустует.

Древомир стоял поодаль с бабкой Клавдией. Швея была в праздничном наряде, если так можно было назвать её обычный передник, постиранный по случаю торжества, и чистый платок с вышивкой. Она наклонилась к Древомиру и что‑то нашёптывала ему на ухо, а мастер слушал с неподвижным лицом, но борода его подрагивала, и по тому как он сжимал и разжимал пальцы на рукояти палки, было ясно что разговор его не раздражает, а скорее веселит.

Занятно, пока я плясал, мастер решили личную жизнь наладить? В слух я этого не сказал разумеется, ведь старый тут же угостил бы меня палкой, в случае если бы услышал мои слова.

Праздник был в полном разгаре, народ плясал, пил и горланил песни, и деревня, обычно мрачная и настороженная, на несколько часов превратилась в шумное весёлое место, где каждый забыл про долги, ссоры и тяжёлую работу. Бабы смеялись, мужики хохотали, дети носились между столами, таская пирожки и объедки, а собаки дрались из‑за костей под лавками, добавляя к общему гвалту визг и рычание.

И посреди этого праздничного балагана мой взгляд наткнулся на знакомую фигуру в дальнем конце стола.

Микула‑староста сидел неподвижно, выпрямив спину и положив обе руки на стол. Козлиная бородка была аккуратно причёсана, кафтан застёгнут на все пуговицы, а на лице застыло выражение, от которого у меня свело скулы и по спине пробежал знакомый ледяной сквозняк.

Староста смотрел на меня. Не просто смотрел, а пялился, в упор, не отводя глаз, и на тонких губах его играла улыбка. Мерзкая, кривая и обещающая проблемы. Староста знал что‑то, чего не знал я, и это знание доставляло ему удовольствие, которое он даже не пытался скрыть. Микула едва заметно кивнул мне, а после отвёл взгляд и потянулся к кружке.

Мне не понравился этот кивок. Не понравилась улыбка. И очень не понравился спокойную уверенность ненавидящего, но при этом выглядел так, будто получил козырную карту и ждёт подходящего момента чтобы выложить её на стол.

Савелий предупреждал что Микула культиватор и может вырвать мне хребет собственными руками. Но физической расправы на людях он не устроит, это было бы слишком грубо и прямолинейно для старосты, привыкшего действовать через интриги, доносы и административный ресурс. Значит готовит что‑то другое, и мне нужно быть настороже.

Я наблюдал за нарастающим опьянением гостей периодически поглядывая на старосту, но он больше не обращал на меня внимания и трещал с одним из стражников.

И тут началась драка. Коренастый мужик в красной рубахе, перебравший медовухи, задел плечом долговязого соседа, которому отдавили ногу ещё во время пляски и который с тех пор искал повод выместить обиду на ком‑нибудь подходящем. Долговязый толкнул коренастого в грудь, коренастый ответил кулаком в ухо, и понеслось.

В ход пошли кулаки, скамейки и пустые кружки. Коренастый повалил долговязого на стол, миски полетели на землю, каша рассыпалась по скатерти, и сидевшие рядом мужики, до которых долетели брызги и осколки, немедленно включились в процесс, потому что какой же праздник без хорошей потасовки?

Через полминуты дрались уже человек двадцать. Площадь превратилась в поле боя, где здоровые деревенские мужики мутузили друг друга с жизнерадостным озверением, свойственным людям, которые полгода копили усталость и злость, а теперь получили повод выпустить пар, да ещё и под аккомпанемент гуслей. Музыканты, забрались на стол с инструментом, продолжал наяривать весёлую мелодию, придавая побоищу характер народного гулянья.

Бабы отхлынули к заборам, прижимая к себе детей и визжа, хотя в визге этом было больше возбуждения, чем страха. Старики расселись по лавкам вдоль стен и наблюдали за свалкой с выражением знатоков, обсуждающих технику ударов и качество блоков.

Петруха ворвался в гущу драки, как бульдозер в забор из штакетника. Рыжая голова мелькнула над толпой, широченные плечи раздвинули дерущихся по сторонам, и здоровенный кулак жениха опустился на макушку ближайшего скандалиста с коротким глухим звуком, от которого мужик присел на полусогнутых и затих.

Второму Петруха врезал в грудь, и тот отлетел на три метра, сбив по пути ещё двоих, которые повалились друг на друга.

– Все в расход! – проревел Петруха, и голос его перекрыл и музыку, и мат, и даже визг баб за заборами. – Это моя свадьба! Кто хоть ещё раз замахнётся, тому я лично руки оторву!

Угроза была настолько убедительной из уст громилы, что драка стихла за считанные секунды. Мужики расцепились, отряхнулись, утёрли кровь с разбитых губ и носов и потянулись обратно к столам, как рабочие возвращаются к верстакам после перекура.

Кто‑то подбирал опрокинутые скамьи, кто‑то собирал с земли раскатившиеся миски и кружки, а один особо пострадавший мужик сидел у колодца, прикладывая глаз к стальному воротку.

Анфиска с гордостью на лице вцепилась в руку Петрухи и больше не отпускала его от себя. А пока праздник продолжался, я посмотрел на небо. Закатные лучи окрасили всё алым, ещё каких‑то полчаса и стемнеет. А значит самое время прогуляться. Выскользнув из‑за стола, я неторопливо свернул за угол и скрылся из виду.

Дом старосты стоял неподалёку от колодца. Крепкий двухэтажный сруб с высоким крыльцом и резными охряными наличниками. Вокруг тянулся добротный забор из тёсаных досок в полтора человеческих роста, за которым виднелись амбар, погреб и хлев. На стройке подобные дворы называли «директорскими»: под них отводили лучшие участки с сухим грунтом и видом на соседей, чтобы было кого презирать.

Я зашёл с тыла, со стороны заросшего репейником пустыря. Здесь было темно, как в подвале, и только далёкие отсветы свадебных костров оранжевыми мазками ложились на верхушки забора. С площади доносился гомон, музыка и хриплое пение. Хвала богам праздник в самом разгаре и завершится нескоро.

Перемахнуть через забор не составило труда: жива из четырнадцати узлов наполняла мышцы силой. Я ухватился за край забора, подтянулся, перекинул ногу и мягко спрыгнул на утоптанную землю двора.

Очутившись во владениях старосты я замер. Тут было неестественно тихо. Ни собак, ни кур, ни домочадцев.

Обогнув амбар, я подобрался к задней стене избы. Ставни на первом этаже были прикрыты, но не заперты, это стало ясно по легкому люфту створки. Вытащив нож из‑за голенища, я подсунул лезвие под раму. Механизм оказался примитивнее советского шпингалета: деревянная вертушка на гвозде поддалась за пару секунд.

Створка открылась с тихим скрипом, от которого сердце пропустило удар, но в доме никого не было. Выждав полминуты, я перевалился через подоконник и рухнул в кромешную тьму чужого жилища.

Внутри пахло воском, сушёными травами, кожей и терпкими чернилами. Постепенно в горнице проступили контуры массивной мебели. Жилище Микулы отличалось от крестьянских изб так же, как квартира районного чиновника от коммуналки. Всё добротное, ухоженное, с претензией на статус, но без купеческого шика. Функциональная роскошь человека, который явно тратит больше чем зарабатывает.

Кабинет нашёлся за второй дверью по левой стороне коридора. В тесной вытянутой комнате я на ощупь отыскал свечу и высек искру кресалом. Тяжёлый дубовый стол был завален свитками и берестяными грамотами. В углу стоял кованый сундук, рядом с ним стул, продавленный по форме хозяйской задницы. Микула явно проводил здесь уйму времени.

Первые три свитка на столе оказались рутиной: запросы на зерно, уведомления, переписка с управой. Обычная бюрократия, неизменная от Древнего Рима до позднего СССР. А вот четвёртый свиток, сшитый в тетрадь из берестяных листов, заставил меня замереть.

Левый столбец содержал суммы податей, собранных с деревни. Правый, написанный бледным рыжеватым составом, фиксировал суммы, отправляемые «наверх». Разница от десяти до тридцати процентов оседала в кармане старосты, прямо как мешки цемента на любой стройке, где прораб умел считать. «Двойная накладная». Судя по толщине тетради, козлобородый прикарманивал деньги десятилетиями.

Кстати! С момента попадания в этот мир я ни разу не платил налогов, если не считать покупки торговой лицензии в городе. Судя по всему Древомир сам оплачивал подать, не вытаскивая из моего кармана лишние медяки. Вот же чёрт старый. С виду грубиян и хам, а внутри заботливый как любящий отец.

Я отложил податную книгу и подошел к кованому сундуку. Замок был крепким, но вбитые в дуб петли расшатались от времени. Подсунув нож под нижнюю, я надавил. Жива налила предплечье такой силой, что железо вышло из древесины с коротким хрустом и крышка откинулась назад.

Внутри лежали десятки свёрнутых грамот. Это оказались не обычные долговые расписки, а обязательства иного рода: «Я, такой‑то, обязуюсь выполнить просьбу старосты Микулы в любое время и без промедления, в уплату долга…». Фадей требовал золото, а староста загонял в долги совсем другого толка.

Микула держал деревню на коротком поводке. Помог с зерном в голодный год, распишись. Замял дело с краденой козой, ставь крестик. Половина жителей сидела на крючке, даже лекарь Савелий. Его грамота обязывала лечить безвозмездно и «не отказывать в иных просьбах», формулировка, за которой могло скрываться что угодно, вплоть до соучастия в преступлении.

В прошлой жизни я видел подобное у начальника участка в Подольске. Мужик казался добряком, всем одалживал, а потом тихо напоминал об услугах, когда нужно было списать вагон леса. Все были ему должны. Не деньги, а нечто похуже, личную лояльность.

Микула пошёл дальше подольского начальника участка: он догадался всё записать. И в этом была его сила, и одновременно слабость. Бумагу можно украсть, а украденная бумага мгновенно превращает поводок в петлю для того, кто его держал.

Я сложил расписки обратно в сундук, отобрав штук десять самых важных, включая бумаги Борзяты и лекаря Савелия, и спрятал их за пазуху вместе с податной книгой. Затем прикрыл крышку и приставил отогнутые петли на место так, чтобы на первый взгляд ничего не бросалось в глаза.

И тут мой взгляд зацепился за нижний ящик стола, выдвинутый на полпальца. Я потянул его на себя и обнаружил ещё одну стопку бумаг, перевязанную кожаным ремешком. Развязал, развернул верхний лист и почувствовал, как по спине побежали мурашки, будто кто‑то провёл ледяным арматурным прутом от копчика до затылка.

Переписка с Фадеем. Не письма в классическом понимании, а короткие записки, нацарапанные на обрезках бересты. «Емельян Щукин направлен. Заём четыре золотых. Моя доля, как условлено». Другая записка, написанная почерком Фадея с характерными завитушками: «За прошлый месяц восемь серебряных, передано через Тихона». Третья, снова рукой Микулы: «Григория пока не трогай. Понадобится позже».

Я перебирал записки, и не мог поверить своим глазам. Нет, конечно же я понимал что староста тот ещё козёл, о чём прямо говорила его козлиная бородка, но чтобы настолько?

Козлобородый создавал ситуации, при которых деревенские вынуждены были занимать деньги: задерживал выплаты за общинные работы, перекрывал каналы торговли, повышал подати перед зимой. А Фадей любезно предоставлял займы под грабительский процент и отстёгивал старосте долю.

Классическая «кредитная ловушка», которую в лихие девяностые применяли рэкетиры. Один создаёт проблему, второй продаёт решение, а прибыль пополам. Вот почему Фадей отказался второй раз повышать процент по моему долгу, ростовщик был заинтересован в стабильности их совместного бизнеса и не хотел ломать отлаженный механизм ради мелкой мести.

Записки отправились за пазуху. Грудь оттопырилась, как карман прораба, набитый чертежами в день сдачи объекта, но сейчас меня беспокоило не удобство, а безопасность. Если Микула обнаружит пропажу до того, как я успею всё спрятать, мне не поможет ни жива, ни священная роща. Староста культиватор, а культиватор в ярости порвёт меня на части раньше, чем я успею крикнуть «караул».

Я задул свечу и вышел из кабинета. Профессиональная привычка требовала полной ревизии объекта перед подписанием акта скрытых работ. А скрытых работ у старосты, судя по всему, хватало.

Кухня, спальня, кладовка, ничего примечательного для зажиточного хозяйства. Я уже собирался уходить, когда заметил низкую дверцу в углу сеней. Обычный люк в полу, какие бывают в каждой избе. Я потянул его на себя, нащупал ногой ступеньки и спустился.

Погреб встретил меня холодным земляным запахом, ароматом луковой шелухи и кислой капусты. Стеллажи вдоль стен ломились от глиняных горшков, бочонков и связок вяленой рыбы. Запасов у Микулы хватило бы прокормить половину деревни до весны и это при том, что эта самая половина деревни едва сводила концы с концами.

Я прошёл вдоль стеллажей, простукивая стены костяшками пальцев, как проверяют штукатурку на предмет скрытых пустот. Левая стена отзывалась глухим плотным звуком, очевидно за ней был грунт. Правая звучала так же. А вот задняя стена, скрытая за тяжёлой дубовой полкой с горшками, отозвалась иначе.

Звук оказался гулковатым, будто за деревом имелось пространство. На стройке мы называли это «замурованными проёмами». Полка из морёного дуба стояла на массивных петлях. Я снял с неё горшки и осмотрел крепления. Петли были шарнирными: они позволяли полке не просто откидываться, а отъезжать в сторону по пазу, прорезанному в каменном полу.

Рядом с верхней петлёй торчал еловый сучок. Обычный на вид, но расположенный слишком ровно по центру, слишком удобно под руку. Я нажал на него. Сучок утопился в стену с мягким щелчком, тяжеленная полка дрогнула и поехала влево, открывая низкий проход, выложенный речным камнем.

Потянуло холодом и чем‑то прогорклым, запахом пережаренного бараньего сала, только гуще и мерзостнее. Высек искру кресалом и запалил найденную лучину. Я пригнулся, так как потолок здесь был на добрую голову ниже моего роста, и шагнул вперёд.

Проход вывел в тесную каморку три на четыре шага. Стены здесь были закопчены до угольной черноты, и копоть эта не имела ничего общего с печным нагаром. Рыхлая и жирная, она оседала маслянистой коркой, словно здесь годами жгли звериное сало на открытом огне.

Пол был земляным, утрамбованным до каменной твёрдости и щедро посыпанным серой солью вперемешку с золой. Соль образовывала неровный круг, по которому змеились процарапанные борозды, складывающиеся в грубое подобие рунической цепи. Когда же я загляну в центр круга, волосы на моем загривке встали дыбом.

В центре круга стоял алтарь. И при виде него мне захотелось бежать без оглядки. За сорок пять лет я привык к трупному запаху из канализации, к виду рухнувших перекрытий и крикам придавленных рабочих, но к тому, что находилось передо мной… К такому жизнь меня не готовила.