Текст книги "Восхождение Плотника. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 45 страниц)

Глава 8

Дубовый чурбан высотой по пояс был установлен на плоском речном валуне. Дуб почернел, но не от благородного морения под водой. Он пропитался чем‑то иным: кровью и обратной живой, въевшейся в древесину до самого ядра. Поверхность спила была отполирована ладонями до тусклого маслянистого блеска, а в центре виднелась выдолбленная лунка размером с мужскую ладонь. Края чаши покрывала сеть мелких трещин, забитых спёкшейся бурой кровью.

По окружности чурбана шли семь выжженных символов. Перевёрнутые деревья, кронами вниз, корнями вверх. От каждого знака по стволу тянулась вертикальная борозда. Эти каналы для стекания жертвенной крови за годы использования почернели настолько, что выглядели как вздутые вены.

Перевёрнутые деревья. Я невольно вспомнил символ на алтарном камне в священной роще. Там тоже было перевёрнутое дерево, источавшее чёрную дрянь. Совпадение было слишком точным, чтобы оказаться случайным.

В лунку‑чашу был вставлен обломок кости, заострённый с одного конца и обмотанный у основания тонкой медной проволокой. Кость тёмная, пожелтевшая, по характерному изгибу похожая на фалангу крупного зверя: медведя или волка.

Обломок стоял вертикально, остриём вверх, и при свете лучины отбрасывал на стену тень, непропорционально длинную для своего размера, будто тень эта жила собственной жизнью.

Перед чурбаном на земле лежал плоский камень, гладкий и овальный, размером с каравай хлеба. Камень служил подставкой для подношений и был покрыт застарелыми пятнами: бурыми в центре и рыжеватыми по краям.

По левую сторону от чурбана на кованом гвозде висел кожаный мешочек, стянутый сыромятным ремешком. Я развязал его и высыпал содержимое на ладонь. Мелкие звериные кости, позвонки, фаланги, обломки рёбер. Вываренные, жёлто‑белые, некоторые с насечками, словно их специально помечали ножом.

По правую сторону стояла глиняная плошка без ручки, потрескавшаяся и почерневшая с внутренней стороны. Плошка использовалась для сжигания жертвенной плоти, скорее всего сала. На её стенках наросла толстая корка копоти. Рядом лежали кремень и огниво.

На стене за алтарём, прямо над чурбаном, в трещину между камнями был вбит железный гвоздь. На нём висел оберег, сплетённый из полосок бересты и звериных жил в подобие перевёрнутой подковы рожками вниз. Я уставился на него и почувствовал, как кровь отхлынула от лица: его форма в точности повторяла метку на моей руке и на колене Микулы.

Перевёрнутая подкова. Символ проклятия, которым ведьма Пелагея метила людей. И здесь, в подвале под домом, она висит над жертвенным чурбаном как религиозный символ. Выходит, Микула, получив проклятие тридцать пять лет назад, не стал искать способ от него избавиться, а пошёл другим путём?

Обратился к тому же богу, чей знак был выжжен на его колене, и начал ему поклоняться, вымаливая милости у силы, которая его прокляла. Стокгольмский синдром на религиозном уровне, если подумать. Впрочем, когда суставы выворачивает при каждом дожде на протяжении трех десятков лет, поверишь во что угодно и поклонишься кому угодно, лишь бы боль отступила.

Профессиональное любопытство пересилило страх, и я протянул левую руку к чурбану, намереваясь «прощупать» его по каналам живы. Перед началом любой реставрации мы всегда обследовали конструкцию на предмет скрытых дефектов, и за годы практики эта методика стала рефлексом.

Пальцы коснулись отполированной поверхности спила, и я раскрыл узлы, позволив живе хлынуть из них вперёд, на манер зонда, вводимого в стену для определения её толщины и состава.

Странно, но в чурбаке живы не было. Никакого тепла или покалывания, которое я чувствовал при контакте с деревьями и даже с обычной доской. Вместо этого я ощутил нечто противоположное: глухой холод и пустоту. Чурбан словно вытягивал тепло из воздуха вокруг себя и охотно пожирал мою собственную живу. Пальцы онемели за считанные секунды, а по предплечью потянулась тупая ледяная ломота, заставившая меня с шипением отдёрнуть руку.

– Какого чёрта? – Прошептал я смотря на подрагивающие пальцы.

Я не силён в метафизике, и ещё слабее разбираюсь в колдовстве. Но могу предположить что алтарь нечто вроде сгустка антиматерии, который пожрёт всё что ему предложат. А для того чтобы он работал, нужно подношение в виде жертвенного обмена. Ты отдаёшь кровь, сало, кости, а взамен получаешь нечто иное. Покровительство, силу или банальное обезболивающее в дождливый день.

Ещё я понял одну странную вещь. В священной роще имелся почерневший дуб. Тогда я не обратил внимания, а сейчас припоминаю что одна из ветвей у него была срублена. И если так посмотреть, то толщина ветви была как раз размером с этот чёрный чурбак.

– Старый хрен, неужели ты и есть тот волхв? Хотя, стоп. Если староста и есть волхв заразивший рощу, то чей труп лежал в траве?

Если зараженная роща и этот алтарь части одной беды, то масштаб проблемы выходит далеко за пределы деревенских интриг с двойной бухгалтерией. Очевидно что Микула не приносит в подвале человеческих жертв. Это видно по содержимому мешочка и по скромности подношений.

Его ритуал приземлённый и скупой, как и сам хозяин дома. Звериная кровь, чуток сала, костяные огрызки. Но кому он поклоняется? Я не силён в славянском пантеоне богов и духов. Знаю только что есть Даждьбог, Перун и… И на этом мои познания заканчиваются.

Я ссыпал кости обратно в мешочек, повесил его на гвоздь и попятился от алтаря. Руки дрожали, и дрожь эта была не от холода, а от понимания масштабов обнаруженного гнилья. Микула не просто продажный чиновник, он тайный служитель чего‑то древнего и скорее всего злого. Так как добрые боги вряд ли будут брать в подношение кровь, плоть животных и гниющие дубравы.

Я выбрался из каморки, задвинул полку на место и нажал на сучок, вернув механизм в исходное положение. Расставил горшки, стараясь в точности воспроизвести прежний порядок, хотя руки слушались плохо, и один я едва не уронил. Выскочив из погреба, пересёк сени к окну и вылез наружу.

На улице было темно и морозно. С площади по‑прежнему доносился шум свадьбы, но голоса стали тише, а музыка заунывнее. Праздник близился к завершению, а значит мне нужно спешить! Я перемахнул через забор, приземлился на пустыре и рванул к дому Древомира, прижимая свернутые бумаги к груди обеими руками.

Амбар стоял в глубине двора, в десяти шагах от бани. Массивная бревенчатая постройка с тяжёлой дверью на кованых петлях. Внутри пахло зерном, мышами и сухим деревом.

Я поднял половицу у дальней стены, завернул документы в холстину и уложил их в тайник, засыпав всё землёй. Опустил доску на место, притоптал ногой и разбросал по полу несколько горстей зерна, чтобы скрыть свежие следы вмешательства.

Выйдя из амбара, я запер дверь и прислонился спиной к стене и облегчённо выдохнул. Хвала богам меня не поймали у алтаря, а то старый хрыч с огромным удовольствием принёс бы моё сердце в виде подношения своему покровителю. Ведь я уже давно стою старосте поперёк горла.

Холодный воздух обжигал лёгкие, в голове гудело от мыслей. Ха! А ведь я только что обворовал старосту. Если Микула обнаружит пропажу и заподозрит в краже меня, то скорее всего моя жизнь быстро оборвётся. Впрочем, эти бумаги единственная гарантия того что меня не угостят сталью в подворотне.

Такой козырь в руках стоил риска. Двойная податная книга, расписки на полдеревни и переписка с Фадеем. Это бомба, способная разнести власть старосты в щепки вместе с его трухлявой задницей. Предъяви я эти документы в городскую комендатуру и козлобородого повесят за хищение казённых средств, а Фадея отправят на каторгу.

Правда, есть нюанс. В городе у меня нет связей, боярина я в глаза не видел, а сборщик податей наверняка тоже в доле. В моём прежнем мире такие дела решались тихими переговорами с заинтересованными сторонами, где каждый получал свой кусок пирога. Прямое обращение в «прокуратуру» здесь не сработает. Может зайти через Кирьяна? Жаль только что он вернётся лишь через месяц.

Впрочем, обдумывать стратегию буду потом. Сейчас нужно вернуться на праздник, налить себе компота и изображать беззаботное веселье, потому что лучшее алиби, это улыбающееся лицо на виду у всей деревни. Я отклеился от стены, отряхнул колени от земляной пыли и зашагал к площади.

Свадьба ещё не кончилась, хотя ряды гуляющих заметно поредели. Оставшиеся сгрудились вокруг бочонка с брагой и горланили что‑то протяжное. Петруха сидел в обнимку с Анфиской и сиял, как начищенный медный таз. Древомир обнаружился на прежнем месте, только бабка Клавдия сидела уже рядом с ним, и они о чем‑то тихо беседовали.

Я сел за стол, налил себе компота и сделал глоток, стараясь унять колотящееся сердце. Руки по‑прежнему мелко подрагивали от подвального холода, а перед глазами так и стояли выжженные на чурбане перевёрнутые деревья.

Я обвёл взглядом площадь и обнаружил Микулу за дальним концом стола. Он сидел в одиночестве, пил из глиняной кружки и выглядел безмятежно, как всякий уверенный в себе чиновник, который знает, что его маленький мирок крепко сбит и надёжно законопачен.

Его козлиная бородка была всё так же аккуратно причёсана, а на тонких губах играла ленивая ухмылка. Ещё бы, он держит всю деревню за горло, отсюда и чувство собственного превосходства.

Наслаждайся последними спокойными деньками старый хрыч, потому что скоро по твоему уютному мирку пройдётся ревизия. От неё не откупишься ни златом, ни расписками, ни молитвами перевёрнутой подкове в подвале. Верёвку для его шеи уже сплели, осталось завязать петлю и потуже затянуть.

Я допил компот и поставил кружку на стол. Свадьба доживала последние часы: гости засыпали прямо на лавках, музыканты давно замолкли, а костры догорали, стреляя искрами в чёрное осеннее небо. Наступала ночь, холодная и звёздная, и в этой ночи под половицей Древомирова амбара тихо тикала бумажная бомба, способная перевернуть всю деревню с ног на голову.

Анфиска подошла к Петрухе, взяла его под руку обеими ладонями и повела прочь от площади. Прямиком в дом Григория. Родители Анфиски расплывшись в счастливых улыбках проводили взглядом молодоженов и судя по всему решили что до утра домой не вернутся в надежде на удачную брачную ночь и продолжение рода.

Петруха шагал рядом с женой неуклюже подлаживая свою медвежью поступь под её мелкие шажки. Было в этом зрелище что‑то трогательное и нелепое одновременно: как если бы башенный кран на цыпочках шёл рядом с балериной, стараясь не отдавить ей ногу.

Я смотрел им вслед и думал, что парню повезло. Повезло с невестой, повезло с тестем, повезло с тем, что ему двадцать лет и вся жизнь впереди.

– Всё, попойка закончилась. Идём домой, – окликнул меня Древомир.

Я обернулся и увидел, что мастер стоит опершись на палку обеими руками. Лицо его было серым от усталости, но глаза блестели. Клавдии рядом не было, видать уже ушла домой.

Мы побрели по опустевшей улице к дому. Луна выглянула из‑за облаков, облив серебристым светом заборы, крыши и почерневшие лужи. Было тихо, лишь где‑то далеко брехала собака да за частоколом ухала сова, которой не было дела до человеческих праздников.

Древомир шагал медленно, палка мерно постукивала по утоптанной земле. Добравшись до калитки Древомир остановился и поднял голову. Мелкие яркие звёзды проступали сквозь разрывы в облаках, похожие на точки разметки на строительном чертеже. Старик постоял так несколько секунд, потом вздохнул глубоко и произнёс негромко, почти себе под нос:

– Славный нынче день выдался. Давненько я так не отдыхал.

Я посмотрел на него и кивнул, потому что добавить было нечего. И правда славный день, из тех, что запоминаются надолго. Друг женился, мастер ожил, столы готовы…

– Мастер, а вы когда‑нибудь видели символ в виде перевёрнутого дерева растущего корнями вверх?

– Чего? – Протянул Древомир и с опаской посмотрел на меня. – Где ты эту погань увидал?

– В священной роще кто‑то на коре вырезал. – Соврал я не желая втягивать старика в свои разборки.

– Тьфу. Выродки проклятые. – Сплюнул Древомир. – Это знак Чернобога и скажу тебе так, ничего хорошего он не сулит.

Древомир толкнул дверь и вошёл в избу не желая продолжать разговор. А я задержался на крыльце ещё на минуту. Посмотрел на тёмную стену леса за частоколом, ощутил поток живы идущий от священной рощи и улыбнулся.

В этом мире, при всех его средневековых ужасах, леших, разбойниках и мерзко улыбающихся старостах, случаются дни, ради которых стоит жить. Даже если ты шестидесятивосьмилетний инженер‑реставратор, застрявший в чужом теле, в чужом времени, в деревне на краю леса, где слизни жрут людей, а головы вешают на колья у ворот.

Я вошёл в дом, закрыл дверь на засов и лёг спать. Снилась мне морда старосты. Этот подлец привязал меня к алтарю и собирался разрубить топором надвое, принеся мою бренную тушку в жертву. Поэтому заорали чёртовы петухи, я проснулся с нескрываемой радостью!

Скатился с печки, умылся ледяной водой и выглянул в окно. Утро после свадьбы выдалось пасмурным и холодным. Серое небо за окном напоминало потолок бытовки, который не белили лет двадцать. Срывался снег с дождём и барабанил по крыше и окнам. Одним словом глядя на такую погоду хотелось снова вернуться на печку и уснуть.

Пока Микуловка отходила от праздника, я натянул сапоги и тихо вышел, стараясь не скрипнуть дверью. Древомир спал, и будить мастера после вчерашнего было бы преступлением посерьёзнее кражи козы.

Утренний воздух обжёг лёгкие сыростью, изо рта повалил густой пар, растворяясь в серых предрассветных сумерках. А рубаху тут же промочил мерзкий дождь. Под ногами месилась снежная каша и я матерясь зашагал в сторону мастерской

В голове вертелись мысли о увиденном вчера, о столах которые нужно подготовить к возвращению Кирьяна, о строительстве склада и много чём ещё. Вчера перед сном я убедил Древомира дать Петрухе выходной, он нехотя согласился, а потом отвернувшись буркнул что и я лодырь тоже могу отдохнуть. Дело это хорошее, но не в моём случае. Забот выше крыши.

Мастерскую я увидел издали, и ноги сами замедлили шаг. Что‑то было не так. Неправильность ощущалась скорее на уровне интуиции, чем зрения. Так опытный прораб чувствует перекос в кладке, ещё не приложив отвес, просто по лёгкой неровности тени на стене. Я прищурился, вглядываясь в полумрак, и через три шага понял, что именно меня насторожило.

Дверь была приоткрыта. Не распахнута, а именно приоткрыта на ладонь. Из щели тянуло сквозняком, который шевелил клочья паутины на косяке. А на земле перед порогом, в серой утренней грязи, валялся амбарный замок. Его не просто сняли, а сбили и вывернули дужку в обратную сторону.

Кто‑то сработал очень грубо и торопливо. На стройке так ломают замки на бытовках, когда ключ потерян, а внутри забыли куртку с получкой. Только здесь куртки с получкой не было, зато внутри стояли столы на семьдесят пять золотых и пресс с двумя живыми слизнями в дубовом кубе.

Волосы на затылке встали дыбом. В девяностые такое чувство посещало меня каждый раз, когда по утрам вместо запертого склада обнаруживался вскрытый: вместо катушек кабеля на полках красовалась пустота, а посреди неё стоял прораб Семёныч с лицом цвета штукатурки и бормотал что‑то про милицию.

Я шагнул к двери, нащупал за поясом трофейный топорик отнятый у разбойников и толкнул створку.

У дальней стены, вокруг пресса, стояли люди. Восемь человек. Пятеро стражников в кожаных куртках с нашитыми бляхами, при копьях и мечах. А между ними маячили три знакомые фигуры, при виде которых у меня свело скулы. Крысомордый с его вечной вертлявой физиономией, втянувший голову в плечи Ушастый и староста со своей козлиной бородкой.

Кровь отлила от лица и тут же вернулась обратно, обдав щёки жаром. Я стоял на пороге с топориком в руке и смотрел на семерых незваных гостей, которые хозяйничали в моей мастерской так, будто пришли к себе домой. В голове пульсировала одна‑единственная мысль: он знал.

Вчера на свадьбе, когда Микула сидел в дальнем конце стола и мерзко улыбался, он уже всё знал. Знал про пресс, знал про слизней, знал про тайное производство и ждал подходящего момента. Свадьба загнала полдеревни за праздничный стол, мастерская осталась без присмотра, и староста этим воспользовался, прямо как я.

Микула повернулся ко мне, и я увидел его глаза. Никакой злобы, никакого торжества. Только холодное деловитое спокойствие чиновника, который пришёл составлять протокол и уже мысленно заполнил все графы.

На свадьбе в его взгляде был лишь обещанием скорой расправы. Сейчас обещание сбылось, и староста наслаждался моментом, не торопясь и не суетясь, как наслаждается кот, поймавший мышь, но ещё не решивший, когда именно её придушить.

Один из стражников, плечистый мужик с рябым лицом и короткой бородой, повернулся ко мне и сделал шаг вперёд, положив ладонь на рукоять меча. Остальные четверо тоже насторожились.

– О, а вот и хозяин пожаловал, – протянул Микула, и голос его прозвучал елейно и ласково. – А мы тут в гости зашли, Ярый. Извини, что без приглашения. Замочек вот только пришлось сковырнуть, ты уж не серчай.

Крысомордый за его спиной скалился, обнажая мелкие неровные зубы. Его физиономия светилась таким злорадством, что хотелось немедленно швырнуть в него топор. Столько самодовольства на одном квадратном дециметре лица я не встречал даже у застройщиков, которым только что утвердили завышенную смету.

– Что вы тут делаете? – мой голос прозвучал гулким басом пронёсшимся по мастерской. – Мастерская принадлежит Древомиру, и без его ведома сюда никто не имеет права входить.

– Права, говоришь? – Микула покачал головой с отечески‑укоризненным видом и шагнул в сторону, открывая мне обзор на пресс. – Для начала мастерская стоит на общинной земле, а за эту землю отвечаю я. По этому я могу досмотреть помещение, которое мне кажется подозрительны. И ещё расскажи‑ка мне, что у вас вон в том кубе?

Он ткнул пальцем в дубовый куб расположившийся на прессе. Конструкция подрагивала и тихо булькала. Даже сквозь толстые двойные стенки, промазанные глиной и живицей, доносилось влажное чавканье. Слизни были голодные и злые, так как вчера мы их не кормили.

– Это производственное оборудование, – меланхолично произнёс я.

Микула медленно обвёл взглядом ряд готовых столов, накрытых рогожей.

– Оборудование, значит? – Микула усмехнулся и повернулся к плечистому стражнику. – Архип, ну‑ка открой эту штуковину. Глянем, что там булькает.

В ушах тут же зашумело так, будто рядом включили бетономешалку на полных оборотах. Я рванулся вперёд, но двое стражников мгновенно скрестили копья преградив мне путь. Наконечники упёрлись в грудь, больно уколов.

– Стоять Ярый. Мы просто посмотрим и удём. – С угрозой в голосе произнёс один из копейщиков.

– Не открывайте! – заорал я так, что Крысомордый подпрыгнул и шарахнулся к стене, а с верстака посыпалась мелкая стружка. – Это опасно!

Микула даже не повернулся. Махнул рукой небрежно, как отмахиваются от мухи, и бросил через плечо:

– Открывай, Архип. Нечего слушать этого алкаша.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность начальника, который привык отдавать приказы и не привык выслушивать возражения. На стройке таких называли «специалистами по всему». Они лезли в электрику, не зная закона Ома, и в сварку, не отличая электрода от гвоздя. Рано или поздно это заканчивалось тем, что их било током или прожигало дугой, после чего они уезжали в больницу или на кладбище.

– Идиот! – рявкнул я, упираясь грудью в копья. – Не смей!

Стражник с копьём надавил сильнее, остриё больно ткнулось в рёбра. Я попытался оттолкнуть древко, но второй перехватил мою руку и завернул за спину. Я мог бы вырваться, но это означало бы нападение на стражу. Уверен староста только этого и ждёт, ведь в средневековом обществе за подобное полагается наказание посерьёзнее тридцати плетей. За такое могут и голову на кол насадить.

Архип подошёл к дубовому кубу и присел на корточки, разглядывая бронзовые защёлки. Крепкий мужик с широкими крестьянскими ладонями и коротко стрижеными волосами.

Куб подрагивал мелкой дрожью. Булькание внутри стало громче, настойчивее, будто слизни почуяли, что снаружи происходит что‑то необычное. Стенки вибрировали. По герметичным швам пробегала лёгкая рябь, от которой глиняная обмазка трескалась и осыпалась мелкими чешуйками.

На площадке пресса, вокруг нижних отверстий, через которые мы выдавливали слизь, блестели засохшие янтарные подтёки. От них шёл слабый едкий запах. Архип явно его почувствовал, потому что наморщил нос и слегка отодвинулся.

– Последний раз говорю, не трогай защёлки! – я рванулся из захвата с такой силой, что стражник, державший мою руку, покачнулся и едва не упал.

Микула покосился на меня, и его губы скривились в знакомой ядовитой ухмылке.

– Держите его покрепче, а то ещё кинется. Архип, давай, не тяни.

Архип протянул руку к правой защёлке. Бронзовый язычок сидел в пазу плотно и стражнику пришлось поддеть металл ногтем, а после повернуть с усилием. Защёлка щёлкнула, выйдя из паза, и правый край крышки дрогнул, приподнявшись на волос. Следом он открыл и левую защёлку.

Крышка взлетела вверх с хлопком, похожим на звук, с которым вышибают пробку из бутылки перебродившего кваса. Только вместо пены из куба выплеснулись два слизня. Произошло это настолько быстро, что никто из присутствующих не успел даже вздрогнуть, не то что отпрыгнуть.

Две полупрозрачные мутно‑зелёные массы, каждая размером с крупную тыкву, вылетели из дубового короба и обрушились на Архипа. Стражник всё ещё стоял на корточках перед прессом, держась за край куба левой рукой.

Первый слизень шлёпнулся ему прямо на голову, растёкся по лицу и шее. Из‑под колышущейся студенистой массы раздался крик, от которого у меня заледенела кровь. Не крик даже, а булькающий вопль полный такой нечеловеческой боли.

Кислота пожирала его кожу, затекала в рот и нос, одним словом Архип не жилец. Он схватившись за лицо обеими руками, но пальцы прошли сквозь слизь и тоже стали растворяться в кислоте.

Второй слизень упал на площадку пресса, прокатился по ней скользким шаром и сполз на земляной пол, оставляя за собой дымящийся след, от которого глина зашипела и стала пузыриться.

Мастерскую накрыла животная паника. Не в переносном смысле, а в буквальном, когда люди перестают соображать и начинают действовать на чистых рефлексах, как крысы в горящем подвале. Архип носился по помещению, врезаясь в верстаки и опрокидывая инструменты. Слизень на его голове пульсировал мерзким зеленоватым комком, из‑под которого торчали скрюченные пальцы и доносилось булькающее мычание.

Стражники, державшие меня, разжали хватку и отскочили в стороны. Другие два принялись тыкать копьями в слизня сидящего на прессе. К моменту когда копья практически истлели от кислоты, они смогли расколоть его ядро ии слизняк умер.

Крысомордый завизжал на такой ноте, что у меня заложило правое ухо, и рванул к двери, сбив по дороге Ушастого.

Микула вжался спиной в стену и побелел так, что козлиная бородка казалась приклеенной к куску мела. Глаза старосты расширились до размера серебряных монет. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на этой холёной, самоуверенной физиономии настоящий животный страх, от которого расплылись морщины и задрожал подбородок.

Культиватор он там или нет, уже не важно. Я вижу что он боится. А значит он обычный человек, которого можно победить.

– Да дай ты сюда! – Заорал пришедший в себя Микула, выхватил меч у стражника и со всего размаху опустил его плоской стороной на голову Ахрипа.

Клинок попал по ядру и разбил его, слизень потерял свою форму и стёк на пол мутной жижей. Одновременно с этим Архип потерял сознание. Двое стражников подбежали к упавшему товарищу, но помочь ему никто не решился, опасаясь кислоты. После встречи со слизнем Архипа, напоминало скорее анатомическое пособие, чем человека.

Мастерская же выглядела удручающе. Опрокинутый верстак, рассыпанные инструменты, лужи застывающей слизи на полу, дымящийся кислотный след от куба до середины помещения, двое задыхающихся стражников над телом Архипа с перекошенными от ужаса рожами. Крысомордый и Ушастый сбежали через дверь и торчали снаружи, выглядывая из‑за косяка.

Я стоял и оценивал обстановку. Оценка ситуации была дана очень быстро и звучала как: мне конец.

Два слизня в мастерской посреди деревни, стражник, который скорее всего не переживёт сегодняшний день. А ещё куча свидетелей и староста, у которого теперь на руках не просто подозрения, а настоящий вещественный состав преступления.

На стройке подобное называлось «попал под статью»: был несчастный случай, есть пострадавший, есть виновник. И никакие объяснения про производственную необходимость и технологический процесс не спасут от ответственности, потому что для проверяющих существует только факт. А факт таков, что в закрытом помещении находились опасные существа, и человек пострадал.

Микула вернул меч стражнику и одёрнул кафтан движением, в котором животный страх уступил место обычному чиновничьему хладнокровию. Лицо старосты перестроилось на ходу: перекошенная маска ужаса сменилась маской строгой озабоченности, а уголки губ дрогнули, складываясь в знакомую кривую линию, от которой у меня каждый раз сводило зубы.

Он расправил плечи, поправил бородку и повернулся ко мне с неторопливостью судьи, зачитывающего приговор, составленный задолго до начала заседания.

– Ну всё, молотчик, – произнёс Микула с нескрываемым наслаждением и скорчился от боли. – Допрыгался.

Точно. Сейчас же идёт дождь. Надеюсь он очень страдает. Староста ткнул пальцем в мою сторону и продолжил стальным тоном.

– Ты притащил в деревню тварей, которые жрут людей. Спрятал их в мастерской, в полусотне шагов от жилых домов. И из‑за тебя мой стражник лишился лица.

Он обвёл помещение рукой, демонстрируя разгром и застывающие лужи кислоты, а потом опустил взгляд на Архипа. Раненый лежал на земле без сознания и тяжело дышал.

Микула посмотрел на меня, и в его серых глазах горел холодный, торжествующий огонь. Староста дождался своего часа, и час этот наступил именно тогда, когда я меньше всего был к нему готов.

Микула выдержал театральную паузу, а потом обратился к стражникам голосом окружного судьи:

– Взять его. За подверг жителей смертельной опасности, а Архипу нанёс тяжелые увечья.

Я шагнул навстречу старосте, и стражник, собиравшийся меня хватать, от неожиданности замешкался всего на мгновение, но этого мне хватило. Я подошел в плотную и стал шептать:

– Слушай меня внимательно, старый козёл. Потому что от того, что ты сейчас услышишь, зависит, останется ли твоя голова на плечах или будет насажена на деревенский частокол.

Микула дёрнулся услышав мои слова и собирался оттолкнуть меня ладонью, но я перехватил его запястье и продолжил шептать.

– Вчера ночью, пока ты брагу тянул на свадьбе, я навестил твой дом. Залез через заднее окно, прошёл в кабинет и вскрыл сундук. Знаешь, что я там нашёл?

Кожа на лице старосты посерела так стремительно, будто кто‑то разом выкачал из него всю кровь. Губы сжались в белую нитку, а зрачки расширились, превратив серые глаза в два чёрных колодца, на дне которых заметался огонёк паники.

– Расписки. А ещё рядышком лежали податная книга и твои любовные послания Фадею.

Микула перестал дышать. В наступившей тишине я слышал лишь стоны Архипа.

– Расписки и твои письма Фадею это ерунда. Но вот податная книг, точно приведёт тебя прямиком на виселицу, да ещё и с конфискацией имущества. Твои любимые внучата пойдут по миру и их забьют палками в ближайшем переулке. Не просто забьют, а забьют на смерть.

Микула нервно сглотнул и на моё плечо легла рука стражника.