Текст книги "Вагон второго класса. Том I (СИ)"

Автор книги: Анна Литера

Соавторы: Элина Литера
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Рассказывать об этом в кругу аристократов матушка бы не стала, ибо те, как известно, умеют выразить презрение, не шевельнув ни единым мускулом. Хозяйка же выслушала, охая и всплескивая руками в нужных местах, и в финале заверила матушку, что тут с ее девочкой ничего подобного не случится.

А уж когда явилась суровая и надежная с виду служанка по имени Люси в белоснежном чепце и строгом синем платье, матушка совсем успокоилась. Из всех претенденток, присланных конторой по найму прислуги, матушка выбрала ее без колебаний. Люси доводилось ходить за детьми, и у нее были двое своих, уже подросших, которых отдали учиться ремеслу.

– Разумеется, я приеду в конце зимы, – рассуждала леди Горналон, – но что, если младенец пожелает появиться на свет раньше?.. Такое возможно. Думаю, на Люси вполне можно положиться, да и госпожа Эббот не бросит тебя в беде.

Вскоре из Брютона прибыла огромная коробка – один капор из соломки и два шелковых, с узкими полями и с широкими. Все черные. Илона покорно завязала под подбородком ленты самого большого капора и взглянула в зеркало. Где ты, веселая и беспечная леди Илона Горналон? Из зеркала смотрела простая горожанка, вдова Кларк – платье черного крепа, старомодный капор, лицо, утопленное в трех рядах рюш и настороженный взгляд.

Наконец, убедившись, что все хорошо устроено, матушка уехала в Брютон. Илона осталась в одиночестве. Это было незнакомое, даже волнующее чувство.

* * *

В молодости госпожа Эббот была замужем за господином на тридцать лет старше, поэтому рано овдовела. Муж оставил ей небольшой дом и некоторую сумму в банке, достаточную, чтобы вести скромную жизнь на ренту. Единственный сын госпожи Эббот давно вырос и служил помощником капитана на судах дальнего плавания. Дома он появлялся редко, но матушку не забывал, присылал письма и пополнял ее счет во Всеобщем Торговом банке.

– Хоть я и живу одна, на скуку не жалуюсь, – заявляла госпожа Эббот. – Где скука, там и порок, а источник скуки, как известно – ленивые руки!

Действительно, хозяйку никак нельзя было упрекнуть в праздности. Она то наносила визиты, то вязала у окна, беспрестанно поглядывая на улицу, то обменивалась сплетнямис соседями, то ходила по лавкам и торговалась за каждый медяк (чаще всего так ничего и не купив). Все остальное время госпожа Эббот занималась чисткой софы, двух кресел, низкого столика, буфета и горки, обеденного стола с шестью стульями, мраморной облицовки камина в гостиной и медной окантовки камина в столовой, каминных решеток и бесчисленных серебряных столовых приборов, которые никак не могли составить один набор. Одна половина ножей, судя по узору, досталась госпоже Эббот от ее прабабушки. Другую венчала модная десять лет назад голова рыбы с открытым ртом. Чайные ложечки отличались витой ручкой с перышком тонкой работы на конце. Все это следовало регулярно чистить, мыть и протирать. Мебель в спальне госпожи Эббот тоже требовала ухода, и раз в два-три дня хозяйка дома запиралась у себя, чтобы привести комнату в порядок. Для натирания полов и чистки ковров каждые две недели приходила поденщица; в эти дни госпожа Эббот была занята пуще прежнего – она следовала за женщиной по пятам и сетовала на нерадивость нынешней прислуги.

Немало сил у госпожи Эббот уходило на чтение женских журналов вроде «Современного домоводства» или «Традиций примерной хозяйки», где она с видом завзятого охотника выискивала новые рецепты для чистящих составов.

– Но, госпожа Эббот, – решилась однажды заметить Илона, – в любой хозяйственной лавке можно найти с полдюжины бутылей жидкости для чистки всего на свете, а в хороших магазинах и магические зелья водятся!

Та в ответ посмотрела на Илону как на неразумного младенца и разразилась речью о достойном хозяйствовании, которое, разумеется, включает собственноручное производство чистящих средств.

Нечто подобное Илона уже слышала от одной матушкиной приятельницы. Та ратовала за необходимость иметь «все свое»: сквашивать сметану, сбивать масло и коптить окорока, не полагаясь в этом важном деле на невежественных селян, а если позволяет дом, устроить подвал для сыров.

– Великолепная мысль, дорогая! – воскликнула, наконец, матушка, у которой, похоже, всю челюсть свело от вежливой заинтересованной улыбки. – Не сомневаюсь, вы непременно добьетесь успеха! Правда, вам потребуется корова, а держать ее на балконе может быть несколько непрактично, но вы можете разместить под ним… скажем, охапки соломы…

– Охапки соломы?

– Разумеется, дорогая. Ведь между столбиками есть некоторое пространство…

После сего демарша приятельница спешно завершила визит и не заходила к Горналонам два месяца, а когда матушка уже стала надеяться, что отделалась от нее навсегда, все-таки явилась, но, к счастью, о хозяйстве больше не говорила.

Конечно же, ничего подобного Илона госпоже Эббот не сказала, удовлетворившись смиренным признанием неправоты, и даже ни словом не упомянула прочие домашние дела. Госпожа Эббот справедливо оценивала свои кулинарные таланты как весьма скромные, посему ее хозяйственный пыл распространялся исключительно на чистящие средства.

* * *

Через неделю после отъезда матушки в дом госпожи Эббот были доставлены две визитные карточки. Это означало, что соседки свидетельствуют госпоже Кларк свое почтение; их следовало пригласить на чай, чтобы они ввели Илону в местное общество.

Илона оробела и занервничала; но накануне Люси принесла ей карандашный рисунок, портрет некоего молодого офицера, а может быть, курсанта.

– Вот, госпожа Кларк, – протянула она Илоне желтоватую бумагу. – Я по молодости в альбоме одной барышни умыкнула, у нее там рисований немеряно было, а мне этот господинчик в душу запал. Он приезжий был, да и барышня тут давно не живет. Ну, как запал, так и выпал, а картиночка хранится, есть не просит. Вы ей рамочку купите и поставьте на комод, будто муж это ваш усопший. Так оно верней будет для вдовы. Кумушки-то местные языком молоть горазды. Вам ребятенка беречь надобно, а не про кривотолки переживать.

Илона, тронутая заботливостью Люси, не стала возражать, возмущаться и тем более убеждать добрую женщину, что лейтенант Кларк и правда когда-то жил-поживал и надел ей, Илоне, кольцо на палец. Надо помнить, что у прислуги глаз острый, а язык длинный. Она лишь поблагодарила и спросила, как Люси удалось распознать ее настоящий статус, но та развела руками:

– Не знаю, госпожа Кларк, только нутром чую, что не были вы ни с какими господами в храме. А матушка ваша с виду – чистая леди, да и вас манерам учили уж не для Трех Сосен. Зачем бы леди представляться неблагородной? Только чтоб грех покрыть… Ох, простите, – спохватилась она, увидев, как переменилось лицо Илоны. – Что это я, голова дурная, сразу не подумала, что вы-то уж к себе добром никого не подпустили бы.

Илона ничего не ответила, только опустила глаза – вспоминать тот вечер было невыносимо стыдно. Но Люси и так поняла:

– Иэх, – покачала головой служанка. – Жаль, не отсюда вы, значит, и поганец не тут живет. Здесь бы я родичам шепнула, они б этому червю челюсть набок своротили. Ну да ладно, вы плюньте, госпожа Кларк, вам ребятеночка растить. Пойду-ка я ужин ставить. Я с госпожой Эббот столковалась, что и на нее готовить буду.

Хозяйка дома была прижимиста и кухарку не держала – стряпала сама без особого успеха. Люси, раз уж все одно на кухне возится, лишних монет с нее не брала, только за продукты; Илона не возражала. Было непривычно есть одной в своей гостиной наверху, поэтому иногда они с госпожой Эббот обедали или ужинали вместе.

А пока, решив последовать мудрому совету служанки, Илона украсила комод в гостиной портретом юноши, которому сейчас, должно быть, хорошо за тридцать, а может, и сорок уже – возраст Люси был непонятен, а спрашивать было неудобно.

Назавтра, на чаепитии, гостьи – две подруги госпожи Эббот, дамы в годах – и в самом деле выразили искреннее сочувствие при виде портрета в трогательной черной рамке и деликатно намекнули, что хотели бы услышать историю о почившем супруге госпожи Кларк, если той, разумеется, не слишком неприятно об этом говорить.

Илона смахнула почти настоящую слезинку и принялась рассказывать.

Как и многие пансионерки, она втихаря читала дамские романы, которые по правилам ни в коем случае нельзя проносить в пансион, но отчего-то раз за разом они оказывались в девичьих спальнях. По страницам гарцевали коварные соблазнители, которым юные барышни давали отпор. Ревнивые соперницы строили козни, но неизменно оказывались посрамлены. Молодые лорды, блестящие офицеры и хорошо воспитанные господа ухаживали за девушками со всей положенной куртуазностью и прилагали всевозможные усилия, доказывая серьезность намерений.

Весь пансион, комната за комнатой, рыдал над одной книжицей, которая выбивалась из общего ряда: поддавшись порыву юности героиня подпустила возлюбленного ближе, чем полагалось, а после того, как он сгинул в морском путешествии, бедняжке ничего не оставалось, кроме как удалиться в обитель и посвятить жизнь звездоугодным делам. Позже, выпустившись из пансиона, Илона познакомилась с другими книгами и заподозрила, что романы, которые «втайне» листали ночью при едва тлеющих артефактах, на самом деле прошли строгий отбор преподавательниц.

Так что Илоне было откуда позаимствовать сюжет для своей истории.

Дамы с интересом выслушали трагическую повесть об армейских неурядицах. На «вдову» снизошло вдохновение, и скорбным голосом она поведала, как дочь полковника положила глаз на юного офицера, но тот предпочел подругу детства. Как разгневанная леди перехватывала письма, подсылала наушников, устраивала сцены, пыталась скомпрометировать неискушенного лейтенанта, даже фальшивую записку ему передала. Но ее планы пошли прахом, и влюбленные, наконец, соединились в храме.

Однако коварная девица не успокоилась и воспользовалась близостью к командирам. Сразу же, как лейтенант Кларк вернулся с медовой недели, его отправили испытывать новые, непроверенные и потому очень опасные магострелы, которые, увы, оказались чрезвычайно неудачными и взорвались после первого же выстрела (эту историю Илона прочитала в середине лета в газетах). После похорон юная вдова в тяжести не могла и подумать о том, чтобы оставаться в городке рядом с гарнизоном: там все напоминало о трагедии!

– Возвращаться в родной город для меня тоже было бы слишком тяжело; ведь там люди кормятся сплетнями, как земля дождем, – скорбно поведала Илона. – Мне невыносимо было бы рассказывать эту историю знакомым снова и снова, особенно тем, кто завидовал моему выгодному браку с офицером армии! Это совсем не то, что разговаривать с вами, вы так сочувственно слушаете!.. Поэтому я решила уехать в какое-то тихое, уютное место, где меня никто не знает. К тому же морской климат…

Рассказ имел блестящий успех, а заверения в такте и деликатности местного общества – в особенности. Хоть и было очевидно, что местные сплетницы отличаются от брютонских только фасоном шляпок, да и то в худшую сторону, расчет Илоны оправдался: слушательницы рассыпались в соболезнованиях и больше не расспрашивали о трагически погибшем Кларке.

После ухода гостий Илона поднялась в спальню и забралась с ногами в глубокое кресло – пересидеть, переждать подступающие слезы. Кажется, ей удалось присочинить ровно столько реалистичных подробностей, чтобы удовлетворить интерес, но не возбудить подозрений. Только что же, теперь до самой смерти придется всем пересказывать эту драматическую повесть, стараться не запутаться в деталях, а может – кто знает? – ловить усмешку в глазах слушателей поумней и поопытней: хорошо поешь, скворушка… Как же так вышло? Ей, значит, годами лгать и изворачиваться, скрываться, жить под чужим именем, отказаться от благородного статуса, растить ребенка без отца. А этот… со времени последней встречи с Дугласом Илона не могла заставить себя произнести ненавистное имя и называла его мысленно «этот». Этот живет и в ус не дует. Этот женился на баронессе. Этот вхож в высший свет.

– Если высшему свету этот милей меня, то и жалеть о светском обществе незачем, – пробормотала Илона и испуганно захлопнула рот рукой, словно матушка или леди Фрикуссак могли ее услышать.

* * *

Сентябрь в Шинтоне был теплым, как и на всем южном побережье Риконбрии. Илона не закрывала окно в надежде, что свежий воздух способен унести тяжелые воспоминания, которые наваливались на нее, стоило погасить лампу.

Вот и сегодня Илона долго ворочалась в кровати, прежде чем заснуть, но вскоре ночной кошмар вытолкнул ее наружу, в темную спальню, где едва шевелилась кружевная занавеска, а под окном стрекотали не то сверчки, не то кузнечики. Насекомых Илона не любила, и на страницу в учебнике природознания, где изображены обладатели усиков и ножек, старалась не заглядывать. Знала бы она, что жучки и паучки – не самое страшное, с чем ей придется столкнуться…

Илона встала, высунулась в окно, подставила ветерку разгоряченную тяжелым сном голову и вдохнула прохладный соленый воздух. Надо бы вернуться в кровать, постараться заснуть… но тут внизу, с улицы, послышалась подозрительная возня.

Квартал Трех Сосен считался тихим, благопристойным местом, где ничего не случалось, воры не показывались, окна во всех домах были целехоньки, поэтому Илона накинула шаль и как была, в ночной сорочке, спустилась вниз. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить хозяйку дома, она сняла с полочки у входа фонарь и прошла к задней двери, ведущей в сад. Садом госпожа Эббот называла три старых яблони, которые уже почти не приносили яблок, и кустарник, стыдливо прикрывавший веревки, на которых то поденщица, то Люси вешали белье сушиться. Сегодня там была развешана часть нового гардероба Илоны. Шел пятый месяц, живот «госпожи Кларк» уже заметно выдавался вперед. И черные траурные платья, и нижнее белье она заказала намного просторнее прежних. В талии кое-что было еще великовато, но малыш рос быстро – как бы через месяц расставлять не пришлось.

Первыми Илона увидела широкие длинные панталоны, ярко белеющие в свете фонаря. К панталонам прилагались два парня, застывшие в изумленных позах. Прикрывая руками глаза от света, они держали каждый по штанине.

– Господа, что вам понадобилось от моих панталон?

По мнению Илоны, преподавательницы пансиона могли ею гордиться – исполненный достоинства тон ничуть не дрогнул от странной фразы. Зато вздрогнули оба безобразника, словно привидение увидели.

– П… панталоны? – просипел один из них.

Они одновременно глянули каждый на «свою» штанину, вытаращили друг на друга ошалевшие глаза и прыснули в стороны. Увы, панталоны отпустить они не подумали, и те с громким треском разорвались по шву. Убежавший влево упустил добычу, и кусты украсились «белым флагом». Второй зачем-то забрал штанину с собой.

Снимая остатки белья с веток – не оставлять же на радость соседям – Илона почувствовала, будто на что-то наступила носком домашней туфли. Фонарь в ее руке высветил некий весьма странный предмет.

Дома она рассмотрела «трофей» получше. Крупная бусина? Перья? Перламутровая пуговица? Все вместе было связано явно неслучайными узлами на шелковой нити. Илона никогда такого не видела. Похоже на рисунки в книгах по истории. Такие штуки назывались амулетами. Они были популярны до эпохи артефакторики, теперь же считаются уделом отсталых магов, которые не верят в прогресс.

Амулет лег в ящик комода, а Илона – в кровать.

– Значит, тихий приморский городок, – сказала себе Илона, укрываясь одеялом. – Значит, сонная глухомань, где ничего не происходит, и где единственная для меня опасность – мигрень от скуки. Вот как, значит, это выглядит.

Очень хотелось с кем-нибудь поделиться происшествием, но нельзя. Она старалась привлекать к себе как можно меньше внимания: молодая вдова в ожидании ребенка и без того соблазнительная цель для пересудов.

Глава 3

Около полудня на неровных камнях мостовой загрохотала телега с необъятной бочкой. Следом появился дядюшка Фирц. Лишь заслышав стук колес, Илона встала, чтобы поскорее закрыть окно, пока не долетел необычный, ни на что больше не похожий запах.

– Свежий, самый лучший квакис! Берите квакис! Самый свежий, самый душистый в городе! – раздалось с улицы.

Со всех сторон к бочке бежали служанки с бутылями, кухарки с кувшинами, а некоторые жители квартала и сами выходили – вокруг дядюшки Фирца собирался кружок любительниц свежих новостей. Ловко наполняя сосуды, он успевал одарить почтенных горожанок старомодными комплиментами, пересказать свежие сплетни соседних кварталов, и – Илона в этом не сомневалась – запомнить всё то, о чем судачили дамы, ожидая своей очереди.

Квакис здесь пили все и всегда: на обед, на ужин, к мясу, к рыбе, к пирогам, на свадьбе, на похоронах, при болях в желудке, в голове или в коленках, в печали и в радости. Госпожа Эббот торжественно позвала Илону с матушкой поболтать за квакисом в первый же вечер после переезда.

Полупрозрачный желтоватый напиток пах подгнившими яблоками, сырым тестом, жареным луком и гвоздикой. Не иначе как госпожа Эббот по ошибке подала на стол слишком долго хранившийся кувшин. Илона стала соображать, как повести себя, чтобы не обидеть добрую женщину, но тут хозяйка поднесла к губам стакан, с наслаждением сделала два больших глотка и выжидательно посмотрела на своих гостий.

Илона малодушно сослалась на обычное для беременных недомогание; матушке же ничего не оставалось, как собрать все свое мужество и сделать небольшой глоток.

– Весьма, весьма… невероятный вкус! – произнесла она самым любезным тоном, сохраняя на лице вполне приятную улыбку.

Однако, стоило госпоже Эббот отвлечься на стук почтальона, матушка с несвойственной ей ранее прытью вылила часть своего стакана в стоявший поблизости горшок с фиалкой, точно отмерив между «вы-что-то-даже-не-попробовали» и «вы-почти-допили-не-угодно-ли-еще».

С тех пор только положение беременной спасало Илону от повсеместных угощений, но ее не на шутку тревожило, что же делать после родов? Не придется ли бежать из города? Хорошо хоть, для приготовления чудесного напитка требовалось достаточно громоздкое оборудование и немного магии, поэтому его мало кто варил дома. Горожане покупали квакис у торговцев, которые назывались кваксерами. С утра и до позднего вечера кваксеры колесили по городу с телегами, тележками и повозками. Чего только они не придумывали в стремлении переманить к себе покупателей! Один украшал бочку лентами и цветами, другой запрягал в повозку премилую лошадку с белой гривой, которую обожали дети, третий звенел бубном и распевал песенки.

Но дядюшка Фирц был недосягаем. Никто не осмеливался оспорить его первенство. Он знал все местные новости и с удовольствием их пересказывал, щедро сдабривая деталями собственного сочинения. Было сложно понять, что из рассказанного правда, а что выдумка, но, видимо, горожан это не слишком волновало.

– Ох и горазд ты заливать, дядюшка Фирц! – то и дело говорили ему. – Ну где это видано, чтобы жена с любовницей десять лет друг про друга не знали?

– Чтоб мне на этом месте лопнуть! – уверял тот. – Десять лет и ни днем меньше жил старый Мастерсон на два дома, и каждая баба считала себя единственной законной женой! А на одиннадцатый год он, негодник этакий, перепутал подарки на Длинночь. Пояса для чулок им купил. Одна-то баба была толстая, а другая – тощая. Тут и слепая поймет, что… ну, сами понимаете… – и старик с самым благонравным видом замолкал под хохот слушателей.

Однажды Илона поймала его на пересказе эпизода из книжки господина Анри, только этой весной изданной в столице. Дядюшка Фирц подал историю под видом местной байки. Непрост был старичок.

Госпожу Эббот дядюшка Фирц выделял особо. По воскресеньям он непременно вручал ей букет поздних осенних цветов, а нацеживая квакис в поданный кувшин, многозначительно шевелил усами, прищуривал глаза и, конечно, беспрестанно говорил.

– Вы, дорогая госпожа Эббот, сегодня румяны, как наливной персик!

– Ах, что вы, господин Фирц! Давно прошли те годы, когда я была похожа на персик.

– Вы достаточно похожи, чтобы вас кто-нибудь захотел укусить!

– Ах, что вы такое говорите, господин Фирц! – смеялась госпожа Эббот и порой позволяла поцеловать себе руку, в самом деле заливаясь румянцем, как юная девушка.

Итак, бочка с квакисом и дядюшкой Фирцем прибыла. Илона, стараясь не нюхать воздух, уже взялась за створки окна, но тут с улицы донеслось:

– Да кто будет красть эти старые тряпки! Вы, право, сегодня не в ударе, дядюшка Фирц.

Слова то растворялись, то снова возникали в уличном шуме, но в конце концов Илона уловила, что у кого-то – кажется, у булочницы с соседней улицы – стащили нижнюю юбку. Неужели странные юноши приходили и в другие дома?

Кражи носовых платков из карманов в оживленных местах были делом обычным. Продав шелковый платок – лучше, конечно, если с вышивкой и кружевами – на вырученные деньги можно было неплохо пообедать в трактире. Пропажа Илоны была хоть и тонкого полотна, но безо всяких отделок, а уж лавочница и подавно не носила шелков.

Любопытство пересилило ужас перед запахом квакиса. Илона быстро привела в порядок волосы, надела перчатки и капор, прихватила сумочку, зонтик и надушенный платок, чтобы прикрывать нос. Однако, когда она толкнула калитку, на улице уже никого не было, только дядюшка Фирц удалялся в сторону набережной.

Вдруг он остановился, словно гончая, почуявшая добычу; кажется, он даже воздух понюхал, сделал резкий выпад в узкий переулок за булочной и кого-то окликнул. Из переулка вышла женская фигурка – даже издалека было заметно, что нехотя.

Приблизившись, Илона невольно уловила тенорок старика: а как поживает господин Диггингтон… а господин Сырнокс… а думаете ли вы о своем будущем, как-никак, вам придется нелегко… Ему отвечали с очевидной неохотой: уж не извольте волноваться, дядюшка Фирц, не пропадем.

Наконец Илона дошла до бочки, всплеснула руками и вскрикнула:

– Айси! Неужели это ты⁈

Перед ней стояла Айседора Лангин, бывшая соседка по комнате в пансионе. Два года они шушукались по вечерам, тихо хихикали над чудачествами преподавательницы этикета и шалостями мальчишек-разносчиков под окнами пансиона. Уезжая домой на лето, Айси пообещала привезти в сентябре корзину особенных яблок из маменькиного сада. Но осенью в комнату Илоны подселили новенькую. О судьбе Айси никто не знал. Между собой девочки обменивались обрывками слухов: то ли мать Айседоры сбежала с лакеем, то ли отец спустил имение в рулетку, то ли просто-напросто дела в торговле стали плохи – так или иначе, но Айси, живая и веселая длинноногая девчонка, в пансион не вернулась.

Это, определенно была она, Айси – те же кудряшки, та же родинка у глаза, тот же курносый нос. Наверное, в отличие от бывшей соседки Илона изменилась сильнее, потому что Айси всматривалась в ее лицо, но никак не могла вспомнить, кто же это ее окликнул.

Похоже, жизнь Айси не баловала. Ее наряд выглядел так, будто она собирается в театр на вечернее представление, но в платьях такого рода садятся в кэб у самого подъезда и выходят у дверей театра. Сейчас, днем, на улице с лавками средней руки, Айси выглядела слишком вычурно. Присмотревшись, Илона заметила, что манжеты усыпаны крохотными пятнышками, карман жакета не слишком аккуратно заштопан, капор обтрепался больше допустимого, перчаток Айси не носила вовсе, а на башмаках виднелись сбитые носки и растоптанные задники. В попытках скрыть сероватую кожу Айси чересчур густо напудрилась. В довершение всего под пестрым платьем виднелся живот, побольше, чем у Илоны, а кольца у Айси не было – прискорбное положение, заставившее Илону покраснеть. То кольцо, которое скрывалось под перчаткой на ее собственной руке, лорд Горналон купил в дальней лавке города.

– Айседора Лангин? – в ответ девушка несмело кивнула. – Айси, неужели не помнишь? Мы жили в одной комнате у леди Фрикуссак!

Наконец, на лице Айси проступило понимание. Она несмело улыбнулась, быстро стрельнула глазами по сторонам и постаралась справиться с лицом:

– Илона? Конечно же помню! Надо же… какая встреча! – Айси попыталась изобразить радость, но было видно, что ей хочется как можно скорее улизнуть. Интересно, от Илоны или от любопытного кваксера?

– Я вон в том доме, – Илона махнула рукой, и убедившись, что Айси посмотрела, куда надо, добавила: – Дом госпожи Эббот, и если забудешь, тебе всякий здесь покажет. Заходи, я буду очень рада.

– Благодарю. Илона, ты хотела поговорить с господином Фирцем? Не смею вам мешать. Всего наилучшего!

Подхватив юбки, Айси шмыгнула обратно в проулочек и удивительно быстро скрылась из виду. Очевидно, что заглядывать в квартал Три Сосны она больше не собиралась.

В другое время Илона постаралась бы вызвать ее на разговор и помочь, но сейчас ей самой бы удержаться в той жизни, которая зовется «благопристойной», не выдав никому своего секрета. Вздохнув, Илона быстрым шагом догнала дядюшку Фирца.

– Господин Фирц, могу я задержать вас на минутку? Нет-нет, квакиса мне не нужно, не сегодня, благодарю вас.

– Чем же я могу быть полезен столь юной и прекрасной особе?

– Мне послышалось, вы рассказывали историю об украденной юбке… Не знаете ли вы… – нерешительно начала Илона, в спешке не придумав, как объяснить свой интерес к пропаже чужого нижнего белья. – Словом, ходят слухи, что это не первая странная кража на нашей улице?

А что такого, в конце концов? Тонкое полотно, хоть и не шелк, но тоже стоит денег. Почему бы бережливой юной особе не побеспокоиться о сохранности имущества?

Дядюшка Фирц не успел и рта раскрыть, как Илона едва ли не присела от гулкого голоса появившейся неизвестно откуда госпожи Нафепан:

– … и вовсе не странная! Так госпоже Сонникс и надо! Нечего исподнее на виду развешивать. Честные женщины сушат белье за высоким забором, да еще зонтиком прикроют. А раз воры заметили, значит, поделом!

– Ай-яй-яй, – покачал головой дядюшка Фирц с ехидной улыбкой. – И как это наша Гвардия Нравственности проглядела этакое непотребство?

– Вам, господин Фирц, должно быть стыдно! – взвилась госпожа Нафепан, – да-да, стыдно повторять за беспутной молодежью злые слова! Не будь нас с подругами, в Трех Соснах творился бы форменный вертеп!

Илона едва удержалась от того, чтоб закатить глаза. Гвардией Нравственности прозвали компанию дам, которые вообразили себе, что без их повсеместных назиданий, пристального внимания и неустанных увещеваний мораль и добродетель Шинтона непременно окажутся под угрозой. После возвращения госпожи Эббот с чаепития «гвардии» Илона старалась отговориться от ужина в столовой и просила принести еду в ее комнату – пересказ добытых сведений о непотребствах в городке был поистине невыносим.

– Стыдно! – припечатала блюстительница морали. – А у вас, госпожа Кларк, тоже какая-то вещь пропала?

– Нет, нет, – поспешила ответить Илона. – У меня… э… все в порядке. Мне рекомендовали Три Сосны как тихое место, и если я ошиблась, хотелось бы переехать заранее.

Илона положила руку на живот, что значило: придется переехать до родов, а заодно хотелось бы напомнить, что с дамой в тягости нужно обращаться бережно и пустыми расспросами не мучить.

Госпожа Нафепан была карой Пресветлых за дурные дела, не иначе. Громкость речи с убийственной прямотой само по себе малоприятное сочетание, но госпожа Нафепан к тому же обладала таинственной способностью оказываться там, где рассказывали что-нибудь занимательное, желательно, пикантное, и вставляла свои ремарки, оповещая о происходящем всю улицу. Можно было не знать, как зовут почтальона или молочника, но не знать госпожу Нафепан было невозможно. Поэтому, если бы Илоне и взбрело в голову поделиться с кем-нибудь рассказом о пропаже, то уж никак не при ней.

Поняв намек, господин Фирц на пару с госпожой Нафепан в два голоса бросились уверять Илону, что Три Сосны – прекрасное место, и кража эта наверняка нелепая случайность, а если у госпожи Кларк приключится неприятность, она всегда может найти помощь у добрых соседей. За сим и расстались.

Вернувшись домой, Илона услышала, как Люси с госпожой Эббот о чем-то шепчутся. Хозяйка хихикала и смущалась, Люси, со свойственной ей прямотой, пыталась назвать все как есть, но никак не могла договорить фразу до конца:

– Мясо с картошкой?.. Да сколько ж он сожрет, в нем весу, как… Никак нельзя без перцу, никак, мужчины любят… Да откель у него язва!.. Нет, она гулять пойдет, не хочет дома сидеть… Вы успокойтесь, успокойтесь, тетушка Эббот, вот, выпейте квакиса.

Мужчина? Интересно, кого госпожа Эббот зазвала в гости? Наконец Илона сообразила, что дядюшку Фирца ждут к обеду, причем Люси должна приготовить угощение в тайне от Илоны. Все-таки общественное положение почтенной вдовы, владелицы дома в хорошем районе, было значительно выше, чем у поставщика квакиса, пусть и с галантнейшими манерами. Илона отступила к себе в комнату, закрыла дверь и отсмеялась всласть. Пусть себе флиртуют. Для пущего спокойствия госпожи Эббот незадолго до обеда она пожалуется на головную боль. Никто не удивится, что женщина в тягости отправится на моцион по свежему воздуху.

Сегодня воздух и правда был свежим. Грузовые суда в порту Шинтона швартовались редко, оставляя причалы на откуп рыболовам. Рыбу здесь ели чаще, чем курицу, а некоторых морских тварей Илона и увидела, и попробовала впервые. Рыбных рынков в Шинтоне было не счесть, и пахли они так, как могут пахнуть рыбные рынки. Ближний расположился к югу от Трех сосен, и поначалу южный ветер не раз заставлял Илону быстро захлопнуть окно. Ко всему можно привыкнуть, но в такие дни, как этот, когда ветер дул с другой стороны, ей дышалось легче.

Но, несмотря на ветра, октябрь в этих местах был достаточно теплым, чтобы обходиться легкой шерстяной пелериной на атласной подкладке. К ноябрю придется покупать просторное, очень просторное пальто, а в чем она будет ходить зимой, Илона старалась не думать. Хоть зима здесь была малоснежной, но по словам местных, холодные порывы ветра с моря не давали забыть о времени года, а частый снег с дождем заставлял мечтать об уютной снежной зиме. Услышав про уютную снежную зиму, Илона лишь покачала головой – уж ей в Брютоне этих снежных зим доставалось по три месяца каждый год. Глянув на растущий живот, она огорченно вздохнула – даже здесь, в Шинтоне, с наступлением холодов придется запереться дома.

Но до зимы было еще далеко, а пока можно нацепить капор, тонкие перчатки и шарфик – черные, конечно, но зато шелковые – и пройтись по тихой улочке, где еще недавно ветви деревьев сплетались над головой, образуя шепчущую зеленым анфиладу. Теперь желтое кружево все редело и редело с каждым днем, и дворники ежеутренне ворчали, сгоняя кудлатыми метлами шуршащий ковер с тротуара.