Текст книги "Забытыми тропами (СИ)"

Автор книги: Анна Дил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

Их проводили к дому деревенского старосты, коим оказался давешний топоровладелец. Всю недолгую дорогу Айна ощущала на себе чужие сальные взгляды. Ей стало ужасно неприятно, захотелось вдруг оказаться подальше от этого места, хмурых заросших лиц с плотоядными ухмылками – и пропади оно все пропадом, включая теплую постель и горячий ужин! Она нерешительно покосилась на спутников, но те шли, как ни в чем не бывало, и графине не оставалось ничего другого, кроме как идти вместе с ними.

Как выяснилось, в Козьем копытце о возобновивших активную деятельность служителях Защитницы слыхом не слыхивали. То ли служители деревней пренебрегли, то ли просто прошли мимо, не заметив.

Впрочем, у местного населения с избытком хватало своих забот. Усадив гостей за стол и досыта накормив их вожделенным горячим ужином, деревенские, не откладывая разговор в долгий ящик, наперебой принялись жаловаться чародеям: урожаи плохие, скотина хворает и приплоду не дает, избы подгнивают и заваливаются, немногочисленные детишки болеют и редко доживают до совершеннолетия. Картина была безрадостная. Деревенские считали место "нехорошим", собирались было покинуть его, да вот беда: в окрестностях завелось "зело страшенное чудище", повадившееся закусывать местными, даром что здоровых среди них было меньше, чем казалось на первый взгляд. Все попытки деревенских перебраться в место получше таинственный зверь расценивал как приглашение к обеду, и незадачливые перебежчики далеко не всегда успевали унести ноги. В деревню зверь, вопреки всякой логике, не заходил, зато входы-выходы из нее сторожил исправно.

– Не давает нам уйтить, проклятушшая! – горько сокрушался староста, назвавшийся Вас елем, рассказывая о напасти. По его словам выходило, что чудище было женского рода, но с чего он это взял, было непонятно.

– Да кто?! – "страшенным чудищем" мог оказаться кто угодно, от зомби до огнедышащего дракона, и не мешало бы прояснить обстановку заранее. Что-то подсказывало колдуну, что гостеприимные копытчане сделают все, чтобы нежданные гости задержались у них подольше.

Мужик пожевал губами, прежде чем ответить, будто все еще раздумывал, следует ли посвящать в дела деревни посторонних.

– Дык знамо дело кто. Она, стал быть. Чудож орица!

– Кто?! – рыцарь едва не свалился под лавку от смеха. – Какая жорица?!

– Чудожорица, – бесстрастно повторил староста, неодобрительно глядя на рыцаря. – Зря зубья-то скалишь, господин хороший. Чудожорица, она того… шутков не любит. Смеялся у нас тут один. Тожить, как вы, стал быть, прихожий. Шутковал. От него и костей не осталося.

Рыцарь послушно посерьезнел, сделав над собой нечеловеческое усилие. Поверить в опасность неведомого существа с таким нетривиальным названием было решительно невозможно.

Выяснилось также, что деревенские каким-то образом прознали, как именно можно чудожорицу укокошить: отсечь голову мечом, непременно заговоренным ("Да только заговоров-то мы не ведаем, господарь колдун, не осерчайте"), но "пред упокоением чудища через усекновение главы его преотвратной" следовало зачем-то "зачитать приговор ему".

– Ярмарочный балаган какой-то, – хмыкнул Дар вполголоса и уже громче полюбопытствовал: – Откуда вы все это знаете?

– А колдун рассказал. Проезжал тут один мимоходом. Как услышал о нашей напасти, так и сказал: так, мол, и так, следовает чудожорице главу оттяпать да пред тем приговор ей произнесть с полным сказом грехов ейных богомерзких.

– А чего же он сам не управился, колдун-то?

– Дык хотел он. Да чудожорица слушать приговор до конца не стала, уж больно кушать хотела, сердешная…

"Сердешная"! И это – о чудище-людоеде!

– Проклятые мы, – мужик тяжко вздохнул, снова пожевал губами и добавил, как припечатал: – Да и вы таперича тожить. Кто к нам зайдет, обратно уж не воротится.

Староста не соврал. Из Козьего копытца действительно нельзя было выйти. Колдуны пробовали и так, и эдак, применяли все известные им чары – впустую. Какая-то неведомая сила, словно незаметная глазу стена, окружала деревню и не позволяла ничему живому покинуть ее. Теперь стало понятно, отчего копытчане называли это место проклятым. И почему потерпели неудачу все их попытки покинуть деревню. Раз ступив в круг частокола, выйти из него дальше, чем на два шага, было уже невозможно. В этом было все дело, а вовсе не в чудожорице.

Впрочем, и чудо-зверь был в наличии. Староста долго юлил, старательно обходя неприятную ему тему стороной, вздыхал, причитал и жевал губами, но все же выложил несколько измененную версию происходящего.

"Проклятым" место стало не просто так. Три года назад в Козье копытце занесло некоего "колдунишку" – то ли чародея-недоучку, то ли подмастерье какого-то колдуна. Он был голодным и уставшим, но деревня тогда переживала не лучшие времена: на дворе стояла зима, суровая и затяжная, дрова таяли на глазах, приходилось считать каждое полено, лето выдалось неурожайным, и деревенские жили впроголодь. В лесу лютовали оголодавшие волки, и выходить за частокол за дровами или, тем паче, на охоту, было опасно. А тут – чужак. И даже не колдун – пользы от него никакой. Его не захотели приютить.

Подмастерье долго взывал к человеческому милосердию у ворот деревни, но его мольбам так и не вняли.

К вечеру началась метель – в ту зиму редкий день без них обходился. Но эта метель была особенно свирепой. Ветер валил вековые деревья, снега выпало столько, что наутро селяне с трудом смогли выбраться из своих домов – двери доверху занесло снегом.

Не дождавшийся помощи путник погиб в лесу, закоченел от холода в нескольких десятках шагов от изб с теплыми печами. Но перед смертью он успел проклясть негостеприимных селян. Они не захотели впустить к себе чужака – так пусть же отныне к ним входят все, кто пожелает, а уйти из деревни не сможет никто! А чтобы жизнь медом не казалась – у их деревни будет сидеть отменный охранник, зверь, не ведающий жалости, – как не знали ее селяне.

В проклятие умирающий недоученный колдун вложил всю свою неиспользованную силу – и оно подействовало.

С тех пор минуло третье лето. Селяне смирились со своей участью. Время от времени к ним захаживали заезжие рыцари, а пару раз – даже странствующие чародеи, которые горели желанием освободить деревенских, но одни бесславно заканчивали свои дни в борьбе с чудожорицей, как окрестили ее селяне, а другие, упав духом, оседали в Козьем копытце. Им были рады. Рабочие руки в деревне лишними не бывают.

– Что ж вы раньше не рассказали все, как есть? – возмущался Дарилен. – Мы столько сил впустую потратили!

Староста опускал глаза. Признаваться в собственной жестокости было стыдно. В тот памятный день он громче всех кричал, что чужакам в деревне не место, особенно в голодную годину.

Смириться с положением заложников чужого проклятия было нелегко. Чародеи, выслушав рассказ старосты, дополненный замечаниями и комментариями остальных селян, вновь принялись штурмовать невидимую стену, целенаправленно долбя ее заклинаниями, работающими против проклятий.

Местные жители следили за их мучениями с умеренным интересом. Для них появление упрямых чужаков было каким-никаким, а все ж развлечением.

Они были по-своему добрыми и жалостливыми людьми – урок не прошел для них бесследно. Потому и не хотели пускать в деревню пришлых – зачем им расплачиваться за чужие проступки? Но присутствие двух чародеев зараз внушало надежду. Авось знающий колдовские премудрости маг справится там, где не преуспели два десятка рыцарей, порывавшихся спасти деревню до этого? А если и он не справится – что ж, остаются его подруга по ремеслу и целых два ученика. Чародеи в деревне – люди завсегда полезные. Глядишь, обживутся да станут помогать деревенским помаленьку.

Оценив перспективу до конца дней своих прожить в людьми и богами забытой деревушке с крошечным населением, вдали от большого мира и безо всякой надежды на переезд, маги взвыли и с новыми силами принялись штурмовать неподдающуюся твердыню заклинаниями. Без толку.

Чародеи выдохлись к вечеру. Перепробовав уйму способов и ни на мизинец не приблизившись к желаемому результату.

– Остается одно, – подвел итог бесплодным попыткам Дарилен. – Пойти и снести башку этой их чуде-жорице. Кем бы она ни была.

– Так что, господин колдун, стал быть, завтра? – с надеждой спросил Васель, дождавшись, когда чародеи, умаявшись, угомонятся.

– Что – "завтра"? – насторожился колдун. Он поднял голову, оторвавшись от созерцания придорожных лопухов по ту сторону стены, таких близких и далеких одновременно, и огляделся. На него со всех сторон выжидающе смотрели обитатели Козьего копытца.

– Зайти за вами – завтра? – с готовностью пояснил староста. – Не извольте волноваться, я вам хату на вечор и всю ночку дам, шоба вы, стал быть, подготовлялися не поспешая, заклятиев там разных сочинили для свово дела благородного. А прямо с утречка, ранешенько, я вам путь к чудожорице укажу. Вы уж не осерчайте, господин колдун, до самого лежбища ее провожать мне вас возможности нетути…

Маг обвел тяжелым взглядом присутствующих. Те боязливо отступили на шаг.

– С утра не стоит. Лучше к обеду.

Васель поспешно закивал. Было видно, что он и не надеялся на столь легкую победу.

Уходя к милостиво предоставленному на всю ночь дому, колдун краем уха услышал за спиной:

– А на памятник мы вам скинемся, вы уж не сумлевайтеся. Все честь по чести сделаем. Оградку там справим, цветочки посадим…

Кисса и Фтайку, хоть и с боем, удалось провести в хату вместе со всеми. Старостина женка, неохватная бабища с суровым лицом, громко возмущалась этой «причудой», особо упирая на то, что «животины – создания грязные и зело паскудные, и с людями в горницах им не место» (эту фразу она явно услышала на какой-то проповеди, заучила ее и вставляла в разговор несколько раз, к месту и не к месту). На это Зари нахально заявила, что без «своих обожаемых братьев меньших» (старостиху аж передернуло) колдун не сумеет как следует подготовиться к предстоящему ответственному мероприятию и загубит дело спасения копытчан на корню.

Старостиха замолкла, но настроение у нее не улучшилось, и уходя она напоследок одарила "постояльцев" весьма красноречивым неласковым взглядом.

– Была б она магичкой – от нас и пепла не осталось бы, – поежилась Заринна.

– Где-то неподалеку есть оборотень, – невпопад произнес вдруг Светомир, сосредоточенно вслушиваясь в тишину летнего вечера за распахнутым настежь окном. – Я его чувствую.

– Ты думаешь, это он держит в страхе местных жителей? – насторожился колдун.

– Откуда мне знать? – пожал плечами рыцарь. – Если он достаточно крупный, хищный и помешанный – то, может, и он.

– Вряд ли, – недоверчиво протянула Заринна. – Уж за три года-то несколько десятков здоровенных мужиков нашли бы управу на одного-единственного оборотня! Пусть даже большого, агрессивного и ненормального.

Маржана поежилась. Единственный из знакомых ей оборотней, Светомир, был, по ее мнению, мелким (во всяком случае, в птичьей своей ипостаси) и относительно мирным (если не брать в расчет его постоянные насмешки и некоторый бзик на рыцарской чести). Что представляет собой огромный сумасшедший оборотень, Маржана не знала, но догадывалась, что его появление не сулит им ничего хорошего.

– Один? – не отставал от рыцаря колдун.

– По крайней мере, сейчас – да.

– Чудожорица не может быть оборотнем, – поразмыслив, снова возразила Заринна. – Но какое-то научное название у нее должно быть!

– Может, это дракон? – с надеждой предположил Вотий.

– Надеюсь, что нет! – с чувством ответил Дарилен.

Вотий с нескрываемым восхищением посмотрел на учителя. Вот он какой – даже дракон для него чересчур мелкий противник!

В окошко на огонек свечи, прислушиваясь к разговору, любопытно заглянула луна. Растущая.

– Интересно, – ни с того ни с сего заинтересовался Вотий, – а почему это луна каждый месяц то растет, то убывает?..

– В легендах на этот счет есть две версии, – помолчав, начал маг. – Одно предание утверждает, что луна – душа некогда жившего на земле человека. Больше всего на свете он жаждал бессмертия, да так страстно, что все остальное его нисколько не заботило. Злее и безжалостнее его не было никого на земле. В погоне за своей мечтой он разрушил множество судеб, погубил сотни невинных жизней и оскорбил всех богов, каких только знал. За это боги прогневались на него и наказали так, как умеют лишь они. Они даровали гордецу вожделенное бессмертие, но за это обратили его в лунный диск и обязали вечно смотреть на людские злодеяния, такие же, какие некогда творил и он сам. А так как люди творят подлости чаще всего под покровом тьмы, луна тоже выходит на небо лишь ночью. Каждый месяц гордец проживает новую жизнь: рождается, растет, стареет и умирает… А потом все начинается с начала. И нет этому конца, так будет всегда, пока стоит мир… – маг замолчал, изучающее разглядывая тоненький лунный серп.

Айна зябко поежилась. Картина мучений пусть и негодяя, но человека, не могущего ничего противопоставить божественной силе, выглядела безрадостно.

– А вторая легенда? – робко подала голос она.

– Вторая, как водится, повествует о великой любви. Она говорит о том, что в незапамятные времена на свете жили двое влюбленных. Звали их Мад эй и Та ила. И не было ничего чище и прекраснее их любви, не было на свете силы, способной заставить их отречься от этого чувства. Но и здесь вмешались высшие силы – только уже не боги, а демоны. Один из них увидел влюбленных на свидании и черной завистью позавидовал их любви – ведь, как известно, демоны не могут никого любить, и быть любимыми они тоже не могут. Он дождался утра и в бессильной злобе унес девушку далеко-далеко, на край мира, и там убил ее, а ее душу уничтожил в темном пламени преисподней. Безутешный влюбленный не знал об этом. Долго искал он свою любимую, но не нашел и следа ее. Сломленный горем, Мадэй умер от тоски по своей единственной, но и после смерти душа его не смогла обрести покой – ведь даже у Престола Богов он не нашел душу Таилы. Он умолил богов позволить ему продолжить дело всей жизни. Боги сжалились над ним, и с тех пор душа влюбленного каждую ночь выходит на небосклон, чтобы продолжить поиски, заранее обреченные на провал. Когда он поворачивается в сторону, чтобы хорошенько рассмотреть всю землю, нам кажется, что луна растет или убывает. Ему не суждено найти свою любовь, но душа его дарит свой свет другим влюбленным, именно поэтому ночь – их время. Ночью Мадэй помогает тем, чьи чувства так же сильны и чисты, как его любовь к прекрасной Таиле.

Воцарившуюся тишину прервал жалобный всхлип. Айна шмыгала покрасневшим носом. Все в изумлении уставились на нее. Даже чувствительная Маржана не была так тронута драматичной историей.

– Какая грустная легенда, – прошептала графиня, словно оправдываясь за свою сентиментальность.

– Это всего лишь предание, – улыбнулся маг. – Людям свойственно искать всему объяснение, и чем сказочнее и печальней получается история – тем лучше. Как обстоят дела на самом деле, мы не знаем, и вряд ли узнаем когда-нибудь.

– Есть еще третья легенда, – неожиданно изменившимся голосом проговорила Маржана. Она неотрывно смотрела на лунный серп. – Луна – это око богини Хайяримы, которым она смотрит на своих детей, а рост и старение луны символизируют моргание богини – течение времени для бога несопоставимо с человеческим, для нее наш месяц – всего миг между смыканием век и их разъединением.

Лицо хайяри снова преобразилось. Но не в жесткую бездушную маску, как бывало раньше, – теперь оно стало необыкновенно одухотворенным, даже взволнованным. Словно она поверяла собеседникам величайшую тайну.

– Мара, – тихо окликнул колдун.

Маржана вздрогнула.

– А?.. Что?.. Прости, я, кажется, задумалась, – растерянно произнесла она.

– Что ты сейчас чувствовала? – Наставник выглядел обеспокоенным.

– Н-ничего… То есть ничего нового. Все, как в прошлый раз. И позапрошлый…

– Я так и думал…

– Что ты думал? – Заринна так и впилась глазами в лицо друга детства.

– Зари, давай отойдем.

– Нет! Рассказывай при мне! – схватила наставника за руку Маржана. – Я тоже хочу знать, что со мной происходит! Меня это напрямую касается!

– Я не знаю, что с тобой. Я могу только строить догадки, возможно, некоторые из них тебе будет неприятно услышать.

– Пусть так, – упрямо мотнула головой хайяри. – Все равно рассказывай.

– Как знаешь. Я предупредил, – тон мага стал деловым. – Меня беспокоит то, что в эти… хм… необычные минуты я не чувствую Маржану.

– В каком смысле? – округлила глаза Заринна.

– В прямом. Амулет ученика… Как бы это объяснить… Понимаешь, он словно живой. Когда Наставник говорил мне об этом, я не верил ему. Теперь – верю. Оба мои амулета ведут себя как живые существа. Они теплые, пульсирующие. Это как… Как сердцебиение. О нем забываешь, когда с сердцем все в порядке, и вспоминаешь, когда что-то идет не так. Когда Маржана начала говорить о третьей легенде, амулет стал мертвым. Он превратился в обычный кусок янтаря на цепочке, как будто у меня стало на одну ученицу меньше. А через минуту снова ожил. И так происходит каждый раз, когда Маржана перестает быть собой. В первый раз в суматохе я решил, что мне померещилось, во второй – посчитал совпадением. В третий раз насторожился. А теперь я уверен, что это неспроста, и теряюсь в догадках: что это может быть? Если это неприкаянный дух, пытающийся завладеть новым телом, то почему он так быстро сдается и уходит практически без боя? И что заставляет его снова и снова возвращаться? Для духов это в высшей степени нетипично.

Если это чье-то проклятие – оно тем более не будет метаться туда-сюда, как спятивший бумеранг. Проклятие может либо "отскочить", как резиновый мячик от стенки, если сила проклинаемого превосходит силу проклинающего, либо уж развернуться на полную катушку.

– А вдруг это демон? – робко подала голос Маржана.

– На демона это похоже еще меньше, – покачала головой Зари. – Если бы ты приглянулась какому-нибудь демону, хоть самому завалящему, то, во-первых, завладев твоим телом, он бы уже давно спровадил твою душу на небеса, а то и куда подальше (вспомни легенду про Мадэя и Таилу!), во-вторых, туда же отправил бы и всех нас, ну а в-третьих, уж точно не стал бы распевать песенки о радугах и рассказывать древние легенды о прекрасных очах Хайяримы!

– Вообще-то у нас есть более насущное дело, – напомнил рыцарь. В чародейской беседе он мало что понял, и она ему быстро наскучила. – Вы еще не забыли, что Дару нужно готовиться к встрече с этой… как бишь ее… жорочудицей?

Приготовления колдуна не заняли много времени. Первым делом он тщательно пропитал одежду и сапоги травяной настойкой, скрывающей человеческий запах от животных. По всей хате немедленно распространился тяжелый специфический дух, вышибающий слезу у неподготовленной публики.

– Тебя-то эта тварь, допустим, не учует, – ворчал Светомир, зажимая нос надушенным платочком, который передавали по кругу, – но уж точно прибежит посмотреть, что это так отвратно воняет!

– Не прибежит. Запах к утру выветрится, – невозмутимо отозвался колдун. Этот запах был для него привычным и особых неудобств не доставлял.

– Так нам до утра эту вонь терпеть?!

– Ну, хочешь – ночуй на улице, – милостиво разрешил Дарилен. – И вообще, я же не возмущался, когда на привале ты прямо перед моим носом портянки развешивал!

– Еще скажи, что они воняли!

– Да уж не розами благоухали!

Хитрость подействовала: рыцарь оскорбился, замолчал и больше в процесс приготовлений не встревал.

На самом деле, говоря о рыцарских портянках, колдун безбожно врал. Дрыц знает, в чем тут было дело, то ли в фанатичной заботе рыцаря о собственной внешности, то ли в особенностях оборотничьего организма, но портянки Светомира не пахли совершенно. Ничем.

Спутники быстро об этом узнали и поначалу с удовольствием подтрунивали над Светомиром. Потом привыкли. И тем не менее, слова колдуна задели рыцаря за живое. В течение вечера он несколько раз придирчиво изучал свои портянки на предмет неприятного запаха, добросовестно обнюхивал их и неодобрительно косился на Дара. Столь откровенная и наглая клевета возмутила его до глубины благородной птичьей души

Вслед за одеждой подошла очередь меча. Дарилен не особенно поверил в россказни про приговор и заговоренный меч, но мало ли какое чувство юмора было у создателя чудожорицы, вдруг ее и правда возьмет только заговоренный клинок? Да и дополнительное укрепление стали лишним уж точно не будет!

Немного поразмыслив, Дарилен остановил свой выбор на заговоре "алмазная твердость". Он должен был придать клинку прочность и способность легко разрубать твердые кости.

Вопреки распространенному мнению, заговоры на мечах держатся отнюдь не вечно. Каждый заговор действует строго определенное время, в которое надо уложиться, чтобы порубить всех врагов. В общем-то это даже хорошо, ибо на одно оружие можно наложить одновременно только один заговор. Если бы заклятия действовали вечно, владельцам оружия пришлось бы держать целый арсенал колюще-режущего, на все случаи жизни. Дарилен порой представлял себе, как он таскает за собой по лесам и полям два воза заговоренных железяк, и внутренне содрогался. Нет, определенно хорошо, что ничто не вечно в этом мире!

На этом колдун счел приготовления законченными. Моральный настрой он отсрочил до утра и с чистой совестью лег спать. Было далеко за полночь – самое время для сладкого сна.

Удовлетворение от добросовестной подготовки несколько омрачал Вотий – он весь вечер рвался в предстоящий бой вместе с учителем, свято веря в собственную непобедимость и учительское могущество. Уговоры мало помогали, мальчишка с каждой минутой становился все мрачнее и повторял, как заведенный, что "возле Маржанкиной юбки" его ничто не удержит. Успокоился он только после того, как Дар в сердцах пообещал отречься от "упрямого ученика, которому не терпится стать чьим-то завтраком и наставника с собой утащить в качестве гарнира". Красочное описание перспективы подействовало. Вотий присмирел и замолчал, но Маржана мысленно пообещала себе не спускать с братца глаз. Так, на всякий случай.

* * *

День начался с беспокойства. Староста сдержал слово, пришел к обеду – и сразу уволок за собой Дарилена. С этой минуты компании стало не по себе. Пока колдун был рядом, история с чудожорицей воспринималась как какая-то детская сказка – немного грустная, немного забавная, немного поучительная. Но когда за Даром закрылась дверь, волнение взяло свое.

Больше всех переживала, пожалуй, Айна. Она никогда не сталкивалась с магически созданными существами, а всяческого рода проклятия всю сознательную жизнь причисляла к сказкам. И вот теперь, в двадцать лет от роду, узнать, что одному из новообретенных друзей грозит вполне реальная опасность от "сказочного" проклятия!

Графиня нервно мерила шагами халупку. Обычно ходьба помогала ей немного успокоиться и привести мысли в порядок. Сейчас этот прием отчего-то не срабатывал.

– Не мечись, – посоветовала Заринна, возлежавшая на старостиной кровати. – Дару не впервой такие задания. Справится.

– Он очень сильный, – убежденно добавила Маржана. – И умный. С ним все будет хорошо.

– Светомир тоже сильный, – парировала графиня. – А его так ранили, что он едва выжил!

Светомир сконфуженно промолчал. Заринна свое мнение не озвучила, но с таким скептическим видом покосилась в сторону рыцаря, что все было понятно и без слов.

– Выйди, подыши свежим воздухом, – сочувственно посоветовала она графине. – Станет легче.

Айна послушалась совета. Теплый летний воздух, напоенный ароматами цветов и луговых трав, и впрямь несколько отрезвлял. Под солнечными лучами становилось уютнее, чем в мрачной избе, пропахшей капустным духом, с потемневшими от времени, не знавшими извести деревянными стенами.

Где-то звонко запела лесная пичуга. Айна вслушалась в переливчатые трели. Определять птиц по голосам она не умела, да и никогда не стремилась. Разве песня станет лучше от того, что слушателю известно имя певца? Но сейчас ей захотелось на что-нибудь отвлечься. Определить по голосам птиц, перечислить названия трав у крыльца, хоть чем-то занять голову, чтобы не думать непрестанно о том, что, может быть, в эту самую минуту Дарилен умирает от клыков и когтей неведомого зверя со смешным названием и нешуточным аппетитом.

В птичье пение вмешалось резкое петушиное кукареканье. В тот же миг очарование утра рассыпалось на тысячу осколков. Воздух снова стал обычным летним воздухом, пахнущим не столько цветами и травами, сколько навозом с близкого скотного двора, даже солнце, как показалось графине, померкло и стало светить не столь ласково. Айна поежилась. Ее охватило беспокойство, все сильнее стискивая холодной рукой ее сердце. А вдруг это – предчувствие беды, мелькнула тревожная мысль.

Больше Айна не раздумывала.

Ноги сами несли ее в направлении, указанном старостой. Благо Васель был человеком боязливым и далеко от своего дома предпочел не уходить. Теперь Айне и это показалось перстом судьбы.

* * *

Маг осторожно приблизился к месту, названному Васелем «лежбищем твари проклятущей». Губа у твари была не дура – в качестве места жительства она облюбовала себе уютные заросли орешника на самой границе «заколдованного круга».

Погожим солнечным днем было странно думать, что где-то рядом затаилось создание, несущее смерть. Колдун и не думал, все свое внимание сосредоточив на бесшумном передвижении и осторожности.

Долго идти не пришлось. Достаточно было выйти за круг частокола через заднюю калиточку, пройти пару десятков шагов вдоль деревенской ограды – и вот она, "сердешная". Сидит, ждет.

Преодолев требуемое расстояние, Дарилен приметил себе в качестве прикрытия большой прогретый солнцем камень, пригнувшись к земле, едва не по-пластунски, приблизился к нему и осторожно выглянул, мысленно рисуя себе облик чудожорицы.

Реальность превзошла самые смелые ожидания.

Вотий почти угадал. Из всех известных науке существ чудожорица более всего напоминала дракона – если только принять за аксиому, что она вообще была на кого-то похожа.

Вообще же тварь наводила на мысль о похмельном бреде какого-нибудь до дрыца могучего алхимика, создавшего ее спьяну и скончавшегося на месте от ужаса при виде сотворенного.

Тело чудожорицы было почти как у заморского чудо-зверя крокодилуса, только покрытое короткой грязно-бурой шерстью, – длинное тело рептилии на коротких раскоряченных лапах, на первый взгляд неуклюжее, но маг знал: в случае надобности эта тварь способна проявить чудеса ловкости и сноровки. Хребет существа украшали костяные наросты – пластины с ладонь размером с острыми, как клинки, краями. Время от времени они приподнимались, топорщились, и тогда чудожорица становилась похожа на моток гигантской колючей проволоки.

Среди костяных пластин на спине чудожорицы на удивление удобно устроились короткие неразвитые крылья. Видимо, кто-то из ее предков умел летать. Хвала богам, эта особь в поднебесные выси не стремилась, во всяком случае, если судить по рассказам местного населения. Бегала она быстро, но не летала. Или… Или она просто не успела показать восторженным зрителям все, на что способна?..

Недалеко от мага нервно подрагивал кокетливо приподнятый кончик голого крысиного хвоста, не в пример крокодильему, тонкого и гибкого, свернутого аккуратными кольцами.

Внимание твари что-то привлекло, она повернулась, и маг смог наконец разглядеть ее "личико". По обаянию мало чем уступающее филейной части.

Узкая вытянутая морда, чуткие заостренные уши, выступающий далеко вперед подвижный крысиный нос. И глаза. Четыре огромных глаза с вертикальными змеиными зрачками, каким-то чудом удерживающиеся на длинных тонких ножках, как цветы на стебельках. Глаза медленно поворачивались во все стороны, высматривая добычу для своей владелицы.

И вся эта неземная красота – размером с племенного быка.

Мага передернуло. Нет, такое "чудо природы" детищем эволюции быть не могло. Странно, как оно вообще умудряется жить и здравствовать, соединяя в себе столь противоречивые черты. Вряд ли ученые взялись бы определить класс этой твари. Рептилия? Или все-таки млекопитающее? Подходит и то, и другое сразу – и ничего в отдельности.

Ветер поменял направление: теперь он дул на чудожорицу со стороны Дарилена. Тварь настороженно дернула ухом и принюхалась. Почуяла чужака? По идее, учуять полувампира сквозь густой травяной аромат настойки чудожорица не могла, но кто ее знает, насколько развито обоняние у этой неотразимой незнакомки? Может, у нее вообще есть органы чувств, о которых наука и не подозревает?

Как бы то ни было, дольше ждать было не только опасно, но и попросту глупо.

– Кис-кис-кис, – зачем-то вкрадчиво проговорил маг, выходя из-за укрытия и держа наготове меч.

Чудожорица насторожилась и выжидательно уставилась на него во все четыре глаза.

– Цыпа-цыпа, – продолжал ворковать колдун, обходя тварь полукругом и напряженно размышляя, чем ее лучше шарахнуть: мечом или пульсаром? Или сначала молнией?

Глаза поворачивались на своих "стебельках" вслед за магом. Существо было весьма озадачено. Столь глупая и самонадеянная еда пришла к ней впервые. И чудожорица наверняка решала в уме (конечно, если в ее голове были мозги) не менее сложную задачу: сожрать сразу или еще позабавиться?

Хлестнувшая по глазам яркая вспышка и боль прервали ее раздумья. Ах, оно еще и жжется?! Хвостом его! А потом – клыками! Поймать, убить и съесть!

Молния явно пришлась не по вкусу чудовищу. Оно тонко тявкнуло, хлестнуло хвостом, не достало мага, жутко обиделось и, молниеносно развернувшись одним плавным движением, словно его тело было лишено костей, ринулось на обидчика, от негодования щелкая мелкими, но острыми зубками в немалой пасти.

То, что происходило на поляне дальше, живо напоминало экзотические ритуальные пляски в лучших традициях какого-нибудь особо одичавшего орочьего племени. Маг то и дело подпрыгивал, наклонялся влево и вправо, вперед и назад, отбегал и отскакивал, уходя от ударов длинного голого хвоста и коротких лап, не забывая при этом сыпать заклинаниями и пытаясь достать мечом шею чудожорицы. У таких существ, как правило, менее всего защищена именно шея, а кроме того, существовало негласное правило: если не знаешь, как убить конкретное существо, созданное при помощи магии, руби ему голову – и не ошибешься.

Чудожорица выла, шипела, отплевывалась от огня, которым, видимо, до сего дня никто не додумывался (а может, не успевал) ее угостить, в злости беспорядочно хлестала по земле хвостом и пыталась достать неуловимую добычу.