Текст книги "Валдаевы"
Автор книги: Андрей Куторкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
– Коли замуж не возьмут, отцу спасибо скажи.
Больно полоснули по сердцу Гурьяна обидные дедовы слова, и он проговорил срывающимся голосом:
– Отдай всю мою долю Василисе, дедушка!
– Поди прочь, стервец! – прикрикнул Варлаам и так пнул Гурьяна, что парень отлетел чуть ли не к двери. – Воли захотели?! Не благословлю! Все к черту промотаю!
– Дедушка! – канючила Василиса. – В ноги поклонюсь, не обижай ты меня, несчастную… – Она упала на колени, ткнулась лбом в лапти старика. – Пожалей ты меня…
– Встань, Василиска! – крикнул от двери Гурьян. – Не валяйся перед идолом бесчувственным!
Дед Варлаам и бровью не повел, словно не о нем было сказано. Но понял, что на сегодня хватит. Проговорил по-хозяйски:
– Ну, стало быть, больше никому ничего не дам. А вас отныне, – указал он пальцем на Тимофея и Платона, – отныне люди добрые будут называть не Валдаевыми, а… в нужде будете, попробуете, почем фунт лиха… а по-уличному будут звать вас… Я всей улице про вас расскажу! Накажу, чтобы звали вас… чтоб вас звали Нужаевыми!
– Ничего, знать, не поделаешь. Поносим и такое прозвище, – проворчал Тимофей.
– Кому чего обещал, пусть за мной идут, – буркнул дед и вышел из дому. Одеваясь на ходу, за ним метнулся Платон с женой Матреной. Варлаам скрылся в свинарнике, откуда, чуть погодя, выбросил за задние ноги двух маленьких поросят. Первый, описав дугу, плюхнулся на ступу и с визгом заковылял на ушибленных ногах в сторону. Второй ударился об окаменевшую от мороза толоку и сдох. Третьего поросенка Платон с Матреной так и не дождались.
8
Валдаевы прорубили вторую дверь для отделившихся, избу с пола до потолка перегородили крепкой дощатой стеной.
К вечеру в левой половине собралась вся семья Тимофея, которые отныне стали Нужаевыми, – одиннадцать ртов.
Облокотившись на стол, опечаленный Платон молча сидел на лавке, оглядывая домочадцев. Вздохнул и крякнул в сердцах:
– Ну и разделил нас, чертов старик!
– Обездолил, – уныло кивнул отец.
По ту сторону перегородки глухо звякнула открывающаяся печная заслонка.
– Матрена, ты бы чего-нибудь нашла пошамать, – нерешительно сказал Платон жене.
– Печь на той стороне и что было в ней – тоже.
– Сходила бы, что ль, к матери, попросила бы рассолу или еще там чего. Скажи, заплатим…
– Да-а, – вздохнула Матрена, – заплат теперь у нас не перечесть.
– Помалкивай, не болтай под руку. Беги знай!
– Дожили… – простонал после ухода снохи новый глава семьи Тимофей. – Эхма…
– Полно до времени унывать. Бог даст – поправимся.
– Оно бы так, да что делать-то будем?
– Не пропадем, тятя, не бойся.
В колыбели заплакал Матренин ребенок. По этому поводу на той половине кто-то громко расхохотался и угодливо сказал разгневанному Варлааму:
– Соседи, слышь, батюшка, гармонию купили.
Не стерпев издевки, Платон отозвался:
– Да уж не то, что у вас… У вас гармошек три, а иконы ни одной.
Варлаам услышал злой намек и подумал: «В самом деле, все иконы остались там, вгорячах про них не вспомнили». И достал из коробьи икону, нарисованную художником Иревлиным, повесил ее в красный угол…
Только утром кто-то из баб, подняв было руку, чтобы перекреститься, пораженная, прошептала:
– Господи Исусе, неужто стану молиться на старого черта?
– Это не черт, а бог-отец, – отозвалась от печки Анисья, жена Романа, баба языкастая, смышленая, слывшая когда-то первой красавицей в Алове.
– Не бог, а свекор намалеван. Погляди сама, коль не веришь.
Собрались все четыре снохи, посмеялись про себя и условились никому пока ничего не говорить. Но в тот же вечер Анисья рассказала обо всем деду Варлааму. Старик облокотился на стол и долго жевал желтоватую бороду, поднося к посиневшим губам клочок за клочком, словно разжевывая смертельную обиду…
Ночью дед Варлаам спал плохо, а поутру в первый раз за многие годы встал последним. Долго умывался, смывая непрошеные слезы, и, не позавтракав, никому ничего не сказав, оделся, нахлобучил обеими руками шапку и пошел степенно по большой дороге в поле.
– Бог послал его по делу, нам неизвестному, – заключил Кондрат, подумав, что отец его с утра вроде бы сам не своей, кабы не случилось чего-нибудь дурного. – Я распоряжусь, куда кому сегодня на работу идти.
Небо хмурилось, над пустынным, унылым полем стоял сухой холод. Спотыкаясь о комья смерзшейся земли, дед Варлаам добрел до своего ближайшего загона и нашел свою фамильную мету – изображение двери, похожее на букву «п». Неграмотный, имевший дело только с жребиями и бирками, впервые он содрогнулся, заметив сходство меты с могильным холмом.
Как нарочно, в это время прилетела стая ворон; будто издевательски каркали они по очереди:
– Вра-а-адт![4]4
Врадт – подохни.
[Закрыть]
Старик побрел межою до другого конца загона, чтоб отойти от большака подальше, и дошел до моста, где весной блестела мочажина. Теперь здесь ветер нежно и трепетно гладил невидимой ладонью, словно рыжую кошку, высокую траву, выгибавшуюся волнами.
Дед Варлаам ничком упал на потемневшую овсяную стерню, и по его морщинистой щеке скатилась слеза, смешалась с землей, – скоро, совсем скоро и ему, как этой слезе, придется смешаться с этой землей, на которой прошла его жизнь. Земля-матушка! Твоя была власть надо мной. Что ты хотела, то я и делал, послушный сын твой. Разве не под моей сохой раскрывала благостное, плодородное лоно свое? Каждая борозда казалась пробором на голове жены моей Варвары, дочери твоей… Варвара… Любимую, но безответную жену свою безвременно вогнал в могилу. Дурак, не понимал, что ей всегда ой как трудно было: дети на руках, домашняя работа, хлебы, пряжа, домотканина, шитво, вязанье чулок да варежек. После бессонной ночи летом, бывало, прикорнет она, бедняжка, под ометом ржи, пока я за снопами езжу, возвращусь, застану спящей ее – бить начну. А пьяный приду, куражусь над ней. Да так и вогнал в могилу, сердешную… кулаками вогнал… Земля-матушка! Прости раба своего… Скоро, скоро уйду в тебя… Донельзя стар уже… А как одряхлел – не заметил сам… Сыны мои, уж сами старики, косятся на меня давно, как на хозяина, и растащить тебя хотят, отнять у батюшки родимого и разделить между собой. Что посоветуешь: как дальше быть?..
Безответна была холодная земля.
Поднялся дед Варлаам, смахнул кулаками направо и налево слезы, снова стал на колени, положил три земных поклона и зашагал обратно к дому.
Вечером, когда вся семья была в сборе, после ужина, дед Варлаам долго шевелил губами, но о чем шептал – никому непонятно было, но потом вдруг резко встал – высокий, прямой, и твердо молвил свою непреклонную волю:
– Кондрат, Прокофий и Фадей, стало быть, идут в раздел и получат по лошади и корове. Что касается жилья, Прокофий и Фадей возьмут лес, который в прошлом году куплен, Кондрату кузню отказываю, даю «катеньку» – дом себе, Кондрат, купишь под Поиндерь-горой…
– А мне чего? – спохватился Роман.
– Со мной останешься.
Не раз уже старый Варлаам подумывал, кого из сыновей оставить при себе, случись вдруг раздел. Выбрал Романа. И не столько потому, что младший из сыновей и семья у него небольшая, а потому еще, что тот сызмальства рос на других не похожий, характером вроде бы жалостливый; мальчонкой, бывало, загубит галчиных птенчиков или прибьет палкой щенка, да тут же и сам расплачется, – в три ручья слезы, – корит себя за содеянное. Отходчивый такой. Злости в себе долго не держит. Да и жена его, Анисья, хоть и взята из семьи Лемдяйкиных, про коих на сто верст окрест бежит недобрая слава первых мошенников, очень пришлась по нраву Варлааму. На других снох не похожа: к нему, свекру, приветлива, взгляда поперек не бросит, и ему, тятьке неродному, как на духу про себя и про других рассказывает, – доверчива, кротка и послушна. И за кротость ее, за безмерное послушание подарил ей Варлаам белое ожерелье, которое специально для нее купил в Зарецком на ярмарке у старого ювелира-цыгана, – ни одну бабу на своем веку не баловал подарками, а ее, Анисью, одарил, – на зависть всем снохам.
Так и пришлось Романовой жене Анисье одной молиться на лик свекра. Но было за что: хозяин оставил себе самую хорошую лошадь, двух коров, десяток овец и пчельник, не считая прочей мелкой живности.
9
На подъем колокола собралось все село, от старого до малого. Одни – помогать, другие – просто поглазеть. Вся церковная площадь была забита народом, лучину не уронишь. Ненила Латкаева с животом, похожим на взбитую подушку, пришла вместе со свекром Наумом; тот, заботливо забегая вперед, наставлял ее:
– В толпе тебя, сноха, задавят. Лучше бы ты домой вернулась, слышь?
Ненька постояла-постояла, гордо выпячивая живот, потом кивнула свекру – и пошла домой. Дед Наум наказал ей вдогонку:
– Остерегись, не поскользнулась бы…
Подобно луне в разрыве мрачной тучи, выглядывало из толпы бледное, красивое лицо Анисьи Валдаевой, про которую поговаривали, что в ее большущих глазах варят смолу не знающие устали лихие чертенята. Взглядом впился в нее женолюбивый поп, мысленно приговаривая: «Ох, искушение…»
– Чья вон та, на монашку похожая? – спросил он у церковного сторожа. – Вон, в черной шали которая.
– Младшая сноха Варлаама Валдаева, Анисья. А ничего бабеночка!..
– Нашел о чем здесь говорить, охальный греховодник. И не стыдно?
Дед Варлаам пришел на площадь с опозданием и не сумел пробраться к тем, кто был впереди, – к старейшинам. Досадно стало старику, да что поделаешь… Один из сыновей его, Прокофий, посмеивался про себя: «Что, батя, не пробился сквозь толпу к богатеям? И с нами постоишь, нищими…»
Сколько ни вытягивал шею старый Варлаам, так ничего и не увидел, махнул рукой и поплелся домой. Прокофий усмехнулся ему вслед. Как и его братья – Тимофей, Кондратий и Фадей – он не мог простить старику несправедливости при разделе имущества. Варлаам оставил самому младшему, Роману, почти все нажитое совместным трудом. Обида терзала братьев.
Между тем наступило время подъема колокола, и старосельский пастух Урван Якшамкин, старший брат Аристарха, прозванный за свой высокий рост Полтора Урвана, высунул из окна колокольни всклокоченную, похожую на помело, голову и зычно заорал басом:
– Слушайте, старики! У кого был грех со снохой, лучше уходите отсюдова подобру-поздорову. И баб-греховодниц уводите! Не то колокол сорвется и разобьется! Грешников за это бог покарает!
«Во! – черной молнией мелькнула в голове Прокофия Валдаева коварная и мстительная мысль. – Зря ты, папаша, ушел отсюдова…»
10
Смеркалось, когда Роман Валдаев отправился караулить сельские магазеи[5]5
Магазеи – амбары.
[Закрыть], что под Поиндерь-горой. Уже крепко ударило морозом, но снегу до сих пор не было; ночь обещала быть тихой, небо усеялось крупными, как пасхальное пшено, звездами.
Случайно ли, понарошку ли – Прокофий Валдаев проходил мимо и окликнул брата, сидевшего под навесом:
– Роман, ты сторожишь, что ли?
Тот узнал брата:
– А ты откуда знаешь, что моя очередь?
– Наобум окликнул, а ты отозвался. Почему к нам не заглядываешь? Поздравил бы с новосельем.
– Забот невпроворот. Некогда.
– Знамо, старый хрыч все хозяйство на тебя записал, а нам – кукиш с маслом… Ты, поди, скоро самый богатей в Алове будешь. Думаю, у старого черта денег в сундучке полно…
– Откуда мне знать? Не считал.
– То-то и оно!.. Тебе – все, а всем нам – почти ничего. Обидно. А ведь мы с малых лет спину гнули… Ты, случаем куревом не богат?
– Есть табачок, да слабоват.
Свернули «козьи ножки». Прокофий начал высекать огонь. Ярко вспыхивали искры, но тут же гасли на ветру. Лишь одна впилась в тесьму. Тонкой струйкой потянулся белесый дымок, и остро запахло горелой пряжей. Есть слова, подобные искрам, – впиваются в сердце и поднимают в нем невидимый и негасимый пожар. Такие слова и бросил в сердце младшего брата Прокофий:
– Про Андрона Алякина слыхал? Хе-хе!.. Говорят, у него со снохой Марькой грех был. А Марька – бабенка тьфу! Не то что твоя Анисья…
– А чего Анисья?
– Хе! Ротозей ты, Роман!
– А чего?
– Тебе бы святым быть. Хе-хе!.. А пошто не наш милостливый тятенька, а ты идешь мирские магазеи караулить на всю ночь?
– Занедужил он.
– Хе-хе!..
– Ну, в его-то годы…
– Святой ты, ей-богу святой! Занедужил!.. И лекарка при нем осталась?..
– Ты чего это, а?
– Я ведь того… Никому ни слова, только тебе… Разок видел, как он ее в сенях погладил. Я тебе так скажу: не ворон лови – накрой седого ворона.
– Да я… Я ежели замечу – обоих прибью!
Не без злорадства подумал Прокофий, что придет время, и дом отца вконец распадется, как рассохшаяся кадушка без обручей.
Вернувшись домой, Прокофий соболезнующе вздохнул:
– Эх, что до бога дошло, то по селу пошло: озорничать начал наш тятенька Арлам.
– Аль не за дело взялся? – спросила жена.
– С Анисьей, бают, начал грешить.
– Ба!.. А я гляжу, чегой-то он ей ожерелье подарил… Ох! Срам-то какой!.. И дети, видать, у нее не от Романа.
И мигом жена Прокофия надумала бежать к соседке за закваской. После новости, которую принес муж, ее как ветром из избы сдунуло.
11
На второй неделе великого поста Анисья Валдаева три дня говела. Исповедуя ее, священник отец Виталий спросил:
– Люди говорят, со свекром блудила?
– Не грешна, бачка! – полыхнула черными глазами Анисья. – Бог о том знает!
– Да тише ты – услышат.
– Пусть слышат, пусть все знают! – звонким от обиды голосом вскрикнула Анисья. – Може, клепать на меня перестанут.
В тот же день Латкаевы принесли в церковь крестить ребенка. Ненила родила, да только девочку. Назвали Катериной. Сокрушенный тем, что родился не внук, дед Наум Латкаев был рассеян и подходил к причастию как во сне.
– Который раз идешь? – спросил его рассерженный дьячок. – В пятый раз попер, а причащаться надобно единожды.
12
Почти все избы в Алове курные. Когда топятся печи, сажа оседает на потолке, на стенах, пристает к лаптям и выносится наружу. Поэтому от каждого двора по белому снегу тянутся черные тропы. Дорога – мать всех троп – становится черней закопченного чугунка. Взглянешь зимой с колокольни, и кажется, будто огромный невидимый паук накинул на село черную паутину.
Недаром курные избы называют черными. От малейшего сотрясения в них сажа сыплется с потолка, как черная пороша, падает на волосы, за ворот, а во время еды – прямо в хлебово. А когда наступает время закрывать вьюшками печь, все выходят наружу – угоришь иначе. Едкий запах сажи не выветривается с одежды всю зиму.
Вечер.
Горящая лучина на половине Нужаевых трещит, постреливая, роняет угольки, которые гаснут в лохани. Неверный свет то заливает избу, то снова она погружается в полумрак. Дети по очереди караулят лучину – вместо выгоревшей насаживают на рогач новую. Бабы сидят за прялками, под мерное гудение которых караульщик лучины быстро засыпает, но взрослые снова будят его.
Когда Роман Валдаев, влетев в избу, изо всей силы хлопнул дверью и, матерно ругаясь, вихрем заметался в своей половине, поднялась черная пурга потревоженной сажи. Нужаевские бабы не могли взять в толк, что творится на той половине, но, несомненно, Роман кого-то валтузил. Потом снова с треском распахнулась примерзшая дверь и закрылась лишь тогда, когда холод проник через щели перегородки.
И вдруг послышалось, как Роман спросил:
– А теперь – ты! По какому месту не бита?
Жену он бил, точно сноп молотил. Но Анисья все сносила молча. Знать, стыдно было кричать от боли и молить о пощаде…
Пряхи испуганно притихли. Кто защитит, если вдруг… Девки на улице, а мужики подались в лес дрова сечь по найму.
Все смолкло за перегородкой. Бабы прислушались. В углу между печью и дверью, в сору под веником копошилась мышь.
– Ну, все, – громко прохрипел Роман. – Теперь или сама повесься, или я тебя, как суку, порешу. Ну, чего скажешь? Сама или я?
– Сама-а! – со всхлипом раздалось из-за перегородки. – Только не бей, ради Христа. За что ты-ы…
– Цыц!
Вдруг в сенях недобрым голосом вскрикнула Василиса, возвращавшаяся с посиделок:
– Ма-ама!
В ответ послышался другой, дрожащий и запинающийся голос:
– Эт-то я, В-вас-сен-на, т-твой н-нес-счат-тный д-дед.
– Вай, как ты меня напугал. Чуть не упала через тебя. Пьяный, что ли, валяешься?
– Б-битый я… Р-ром-ман-н м-мен-ня с-ст-тащил с-с п-печ-чки з-за в-олос-сы в-выкин-нул н-на м-морроз.
Матрена открыла дверь и отпрянула: лучина осветила лежавшее за порогом тело, – в одной рубашке, босиком, голова непокрытая.
– М-мат-трен-на, эт-то я. Впус-сти-те, р-ради Х-христа, х-хоть п-пог-греться…
На лице старика, точно перламутровые пуговицы, блестели заледеневшие слезы.
Василиса и Матрена будто онемели. Их выручила сердобольная Марфа, жена Тимофея, главы семьи.
– Заходи погрейся.
– В-вс-ст-та-ть н-не м-мог-гу…
Холодный пар белым облаком покрыл весь пол.
Матрена с Василисой втащили старика под руки в избу и с помощью домочадцев подняли на печку.
– Заморозил ты себя, гремишь весь, как ледышка, – сказала Марфа. – Что ж голоса не подавал?
– Об-бид-дел я в-вас…
– Бог простит.
– С-стало б-быть, не попомнишь н-на м-меня зла?
– Кто зол и бешен – умом помешан.
– Д-да… П-простите м-меня.
– Мы – что… Как наши мужики. – Обидел ты их.
Василиса села за прялку. Хрипло, но весело запело колесо. И словно подпевая ему, девушка затянула:
Ма-мень-ка ми-ла-я,
Ма – мень-ка слав-на-я!
Я за-не-мог-ла-ааа.
Тоньше нитки вытянула Василиса свой девичий голосок. Глухо поддержала ее Марфа – не от хорошего настроения, а потому, что песню эту поют, как водится, мать и дочь:
Марь-юшка, доченька,
Марь-юшка, ду-шень-ка,
На-а-а печь по-ле-за-за-ай.
Василиса словно бы невзначай заменила одно слово в песне другим, чтобы хоть чуточку посмеяться над уже не грозным дедом, обделившем ее при разделе.
Ма-мень-ка милая,
Ма-мень-ка слав-на-я,
Там де-дай ле-жи-и-и-т.
Спела Василиса вместо «дитя» – «дедай»… Хотела Марфа сдержать себя, но не смогла и прыснула в кулак. Погасла от дуновения лучина. Пряхам волей-неволей пришлось ложиться спать.
Второй день лежит дед Варлаам в нужаевской половине на печи – скрючило его, разогнуться не может, на двор по стенке ходит. А на третий день Нужаевы ни с того ни с сего начали мерзнуть. Изо всех щелей перегородки к ним белыми клубами повалил пар.
– Эй, что вы там делаете, вертоглазые?! – громко крикнула Матрена и постучала в перегородку. – Эй!
Но никто не ответил – там словно умерли… Сбегали к соседям и от них узнали, что Роман тараканов морозит: окна выставил, двери настежь, а сами хозяева к кому-то ушли.
– Не сказали даже, – со злобой проговорила Матрена. – Нам тоже уходить надо, а то замерзнем. Пойдемте к Шитовым…
Еле перебиравший ногами дед Варлаам дрожащим от гнева голосом пожаловался Марфе:
– Стало быть, у Романа ум истинно гадючий. Что он надумал, ить, зловредный, мне в голову покамест не приходит, но ясно, из дому, из тепла нас неспроста выдворил…
Четыре дня и четыре ночи продержал их Роман у Ивана Шитова.
Вернувшись домой, Нужаевы вымели мерзлых тараканов, выкинули во двор, на радость курам. Но как только в избе потеплело, бог весть где притаившиеся тараканы начали снова по одному вылезать на божий свет, качаясь на ослабевших лапках, точно пьяные, срывались со стен и потолка.
Качался от слабости и дед Варлаам. Он пока что опасался выходить из избы, да и не в чем было – вся одежа с обувкой осталась у Романа, а идти за ними он не хотел из-за гордости и обиды. Разве думал когда-нибудь, что родной сын коршуном бросится на него, спящего, начнет бить почем зря? Не иначе как злые языки довели Романа до такого злодейства. Но от кого пошло гулять по Алову такое злословие? Пришлось на старости лет принять на себя позор, от которого не спрячешься и за гробовой доской. Поверил сын злой молве. Убедила бы его Анисья, что все не так!.. Кротость ее ей же боком выходит, – за себя даже заступиться не смеет. Безответная!.. Конечно, и сам он, Варлаам, окажись на Романовом месте, не дал бы спуску, кабы уверен был про женин грех, который никакими слезами не отмолишь. Но греха-то не было! Как убедить Романа? Он ровно лютый зверь теперь, – от него всего жди! Он ведь и «красного петуха» пустить может – такой он во гневе безумный, словно вселяется в него бес. Ежели на отца руку поднял, знать, все перевернулось в его душе. А как убедишь?.. Сходить бы к попу Виталию, чтобы тот сына усовестил, да ведь поп-то, сказывают, уже Анисью пытал про грех, значит, во злую молву веровал. На глаза теперь ему не кажись, – укорять начнет. И на Романову сторону не станет, и тебя, чего доброго, проклянет…
Вечером, в канун крещения, когда Нужаевы сидели за столом и хлебали сладкий калиновый кисель, заправленный солодом, с треском распахнулась дверь, и в белесых клубах морозного пара вошел домохозяин Тимофей, а вслед за ним – Платон, с котомкой за плечами. Они только что вернулись из лесу, где пробыли полторы недели.
Дед Варлаам уронил ложку, не донеся до рта…
– Ого! У нас, гляжу, гость, – устало проговорил Тимофей.
– Не выгонишь, сынок?
– Погости у нас, коль Роман надоел, – устало проговорил Тимофей.
– Меня из дому, паршивец, выкинул. Ну, да я ему, стало быть, покажу, щенку! Все вам отдам…
– Мне, батюшка, доски надобны, да всего четыре. Вон Платона пожалей, – сказал Тимофей. – Да ты расскажи толком, что вышло-то?..
– Сначала прости ты меня, Тимоша.
– Бог простит.
Марфа с Матреной проворно убрали мужнины мокрые портянки, лапти, подали мужикам сухие валенки; Марфа суетилась, приговаривая:
– Прозябли в дороге, сердешные… Чайку с малиновым листом попейте, пареная свекла есть.
А ребятишки спросили деда Тимофея про гостинцы.
– Знамо дело, не с пустыми руками пришли. Развяжите котомку. Белый заяц вам калача прислал… Как тут без нас-то маялись? – Тимофей повернулся к жене. – Мучица вся вышла?
– Вышла. Вчера зарубки делать ходила[6]6
Зарубки делать – по миру ходить, собирать, попрошайничать.
[Закрыть].
– Далеко?
– В Алове дымно[7]7
Дымно – стыдно (иноск.).
[Закрыть] было. В Анастасове чуток настреляла. Белок[8]8
Белки – рубли. У древней мордвы беличьи шкурки были в обращении вместо денег. Обычай называть рубли «белками» сохранялся до революции.
[Закрыть] много ли за работу получишь?
– Полторы без одного семишника.
Марфа недовольно поджала губы. Платон молча смотрел на язычок пламени, с треском пожиравший березовую лучину, втиснутую меж рогами корявого светца. Дети, шмыгая носами, долго возились, прежде чем развязали котомку и достали из нее промерзший до окаменелости черный, смешанный с мякиной хлеб. Ударь что есть силы каравай топором – не разобьется. Ребятишки попробовали его на зуб – не отломилось ни кусочка.
– Правда, это калач? – спросил Купряшка.
– Крупитчатый, – ответил Тимофей, горько усмехнувшись, – да не рассыпчатый.
– Днями и я пойду по православным, – угрюмо пообещал дед Варлаам.
– Ну уж, не срами нас, – отозвался Тимофей и, размягчившись душой, рассказал отцу, кто и как украл у него деньги, из-за которых и произошел семейный раздор.
Побагровел от злости дед Варлаам:
– Ну, погодите, нелюди, отомщу я вам!
– Што ты сотворишь над ними?
– То, что бог повелит.
Поутру Тимофей взял заработанные в артели деньги, прихватил Марфину исподнюю рубашку, зашитую, как мешок, и пошел к Науму Латкаеву, аловскому кулаку, за мукой.
Расчесывая густую белую бороду, Наум Латкаев повел покупателя в дальний амбар. У дверей амбара Тимофей спросил с небывалой для себя смелостью:
– Почем пуд-то?
– Полтинник, веришь ли.
– В Зарецком на базаре по сорок пять копеек отдают.
– А я дешевше не отдам.
– Продай три пуда. Только денег у меня, Наум Устимыч, на семишник меньше. Поверишь?
– То-то и оно, Тимка, – поверишь. А как нынче верить людям? Ума не приложу, что делать с тобой… Ладно уж, пускай ваши бабы спрядут для моей Таисьи тонкой пряжи, как там называется у них?.. Моток. Ладно ли?
Обрадовался Тимофей и выпалил:
– Спрядут.
Дома старые и малые обступили мешок с покупкой. Будто на диво-невидаль, на чудо чудное глядели на ржаную муку. Спросила Марфа у мужа:
– Много ли взял он?
– Рупь с полтиной.
– Где же семишник еще достал?
– Наум сказал, чтоб вы спряли для его жены моток тонкой пряжи.
– Вы оба с ума сошли: пятиалтынный дают за моток!
С утра пораньше дед Варлаам обул Тимофеевы старые валенки, надел его латаную-перелатаную, не державшую тепла, шубенку, водрузил на голову шапку, похожую на воронье гнездо, и отправился в дом сходок, к старосте Вавиле Мазылеву. Увидав Варлаама, Вавила Мазилев до слез хохотал над его шубенкой, рукава которой едва доходили деду до локтей, а вытерев глаза, деловито спросил:
– Какое прошение имеешь?
– На первой сходке, стало быть, всем миром надо моего Романа проучить. Через край пошел, не слушается, сукин сын!
– Да, молод, знать, еще.
– Все тридцать пять ему, считаю.
– Аль натворил чего?
– На меня, на отца, руку, мерзавец, поднял.
– Та-ак!.. А скажи-ка, спрашивал он тебя, когда распродавал все?
– Как так – распродавал?
– Неуж не знаешь? Всю живность со двора Алякину продал, а хлеб – Науму Латкаеву. Поп купил пчельник…
Дед Варлаам аж присел – оторопь взяла.
– Этак он меня без ножа зарезал!.. Что ж теперь делать, Вавила Зинич?
– Чего ж поделаешь… Сам ведь добро свое на него записал. А проучить стервеца надо. Перво-наперво проучим его по мирскому праву – секуцию произведем…
…Судили Романа на сходке. Всыпали ему двадцать пять ударов талой лозой. Стойко выдержав «секуцию», он поднял порты и промолвил дрожащим голосом:
– Ну, довольны, старики почтенные? Аль ишшо мне полагается?
– Нам-то что, был бы Варлаам Кононыч доволен…
Пошатываясь, сплевывая сквозь зубы, побрел Роман прочь. В последние дни он исхудал, потемнел лицом, – сомнения источили сердце, как червь застоявшийся гриб. А людская молва так и лезет, так и прет в уши. А когда иной раз идет по селу, кажется, будто все судачат только о нем – вон три бабенки с ведрами у колодца поглядывают в его сторону, прыскают, отворачиваясь… О нем говорят?.. Сквозь землю бы провалиться!..
Встретив Варлаама вечером, Роман прошипел:
– Доволен ты, а?
– Охальник! Прокляну! Воровские руки твои пусть в ногти превратятся, и ползай ты на них, как рагутан!..
– Что ж Анисью-то не клянешь? Куда иголка, туда ведь и нитка… А-а! Молчи-ишь!..
– Не виноват я, истинный бог, не виноват!..
И снова до поздней ночи старый Варлаам не сомкнул глаз, ворочался как неприкаянный на печи, думая грустные думы. Весь век трудился в поте лица своего – гнездо вил. А так вышло, что на старости лет сам же разорил его. Вспомнилось: в молодые годы одна ворожея нагадала, будто пойдет он по миру из-за своего характера. Колдунья была права: так оно и вышло. И как это в голову взбрело, что Тимофей деньги припрятал? Почему такое подумалось? Видно, из ума выходить начал на старости лет. А Роман тоже вспыльчивый. Но не злой он. Нет! Отойдет, когда правду узнает. Но от кого? И странно было: пустил Роман по ветру хозяйство, а особого зла на него нет. Все-таки родная кровь… Даже обидно стало, когда представил, как пороли младшего сына, – за валдаевский род обидно. Зря жаловаться старосте Мазылеву ходил. Что толку? Сор из избы понес… Только себя осрамил.
Утром, в последний день масленицы, в день прощения, Кондрат Валдаев выдал своим сыновьям – женатому Гурьяну и холостому Антипу – по четвертаку на праздничные забавы, а снохе Аксинье подарил гривенник. Дети принарядились и ушли из дому. Антип – на улицу, а Гурьян с Аксиньей в Низовку к ее родителям.
На Гурьяне было надето все черное: теплый бобриковый пиджак со смушковым воротником, каракулевая папаха, чесанки с загнутыми для форса верхами, – все ему, чернявому, шло к лицу. И жалко было: вскоре эту щегольскую одежду нужно будет продать, уже нашлись покупатели; семье нужны были деньги, чтобы расплатиться за новый дом.
Гурьянова теща ради праздника сварила цёмары[9]9
Цёмары – продолговатые кусочки свиного сала, закатанные в тесто.
[Закрыть], а тесть вытащил на божий свет из сеней немалую бутыль с водкой, покрытую белой изморозью.
И пока гостили в Низовке, вспыхнула драка, без коей масленица не масленица. И началась она, как обычно, с того, что мальчишки с Поперечной улицы схватились со своими сверстниками из Низовки. К мальчишкам с обеих сторон примыкали парни постарше. А к полудню вступило в бой новое пополнение – взрослые мужики, потом и старики.
Будто на пожар, сбегался отовсюду народ.
Словно вестовые, стояли бабы возле своих дворов и громко перекликались, передавая друг дружке новости аловской потасовки.
Крик, плач, хохот.
Вышел на улицу и Варлаам Валдаев – подышать свежим воздухом и размять косточки. Увидал Андрона Алякина и Наума Латкаева – они проталкивались сквозь толпу на другой стороне улицы. Почувствовал, как вздымается в груди волна ненависти, – намедни признался ему Тимофей, как вышло дело с шестьюдесятью рублями, которые не донес он до графской конторы. Нет, не мог он потерять деньги, – ведь сам Варлаам видел, как сын надежно спрятал их на груди. И присвоить не мог, – всю зиму бьется в нужде семья его. Украли!.. Хоть и в летах Андрон с Наумом, хоть и богатеи, а грязны на руку, Наум еще так-сяк… Но Андрон!..
И поспешил навстречу Алякину и Латкаеву.
– А-а! Кого я вижу! Куда путь держите, разбойнички ненасытные?
– Это мы-то разбойнички? – спросил Андрон. – Зря ты на нас так… Мы – люди честные, Варлаам Кононыч. Бить низовцев идем. Айда и ты с нами.
– Тимофея моего кто обобрал?
– Обобрал кто? Тимофея? Да ты никак из ума выжил?
– Я все знаю!..
– Чего ты знаешь? – вступился в разговор Наум Латкаев.
– Нечестивцы вы – вот чего знаю.
– Вай! Смотри, Арлам, поколочу! – разозлился Андрон.
– Попробуй!
– Держись, снохач!
Но вместо Андрона Алякина на пути Варлаама вырос Наум Латкаев.
– Вдвоем на одного? – рассвирепел Варлаам и наотмашь бацнул Наума. От ловкого и сильного удара правая рука Наума повисла плетью Наум попятился. На его место встал Андрон, более здоровый, но менее искусный в драке. Удар Варлаама пришелся ему в подбородок, и Андрон, как сноп, повалился в снег.
– Ай да Варлаам Кононыч! – крикнул кто-то из толпы. – Поделом ему, толстопузому!
И вскоре по Поперечному порядку из уст в уста полетела весть:
– Варлаам Валдаев пятит низовских!
Слух об этом долетел до старосты Вавилы Мазылева. Налетел он на старосельцев с новосельцами, как ураган. Одним ударом повалил Ивана Шитова.
Попятились старосельцы с новосельцами, но ненадолго; через несколько минут снова начали одолевать низовцев. Когда Гурьян с Аксиньей возвращались из гостей, кулачный бой был в разгаре. У Гурьяна зачесались руки, и он вырвался от Аксиньи. На чью сторону встать? Видя, что бьют его друзей из Низовки, решил заступиться за слабых.
Вскоре низовцы, приободрившись, пошли в наступление.
– На своих попер Гурька!
– Низовскому тестю помогает!
Лишь к вечеру утихла драка. Начали подбирать раненых. На руках внесли к Нужаевым Варлаама. Не успели перенести через порог, он похвалился снохе:
– Поколотили низовцев!
– А тебя-то кто изувечил?
– Эка беда! Недаром говорится: дураков и в церкви бьют.
– Как же ты дался-то? – спросила Марфа.
– Смерть свою приблизил, стало быть. Уж больно тяжко белый свет коптить, Марфуша.
– Непутевое мелешь. Господь поправит.
