Текст книги "Весна возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Едва Пуласки переступил порог, как его захлестнул поток ощущений: стук подошв по широким мраморным ступеням, отдающийся эхом в высоких залах; гул множества голосов; характерный больничный запах; скрип инвалидных колясок и каталок.

Снова всплыли страшные воспоминания о смерти жены. Он вытер со лба пот, взял себя в руки и огляделся. Швейцар, сидевший в стеклянной кабинке и упорно перелистывавший какой-то журнал, не обращал на него ни малейшего внимания, и Пуласки решил сразу подняться в хирургию. Поговорить там с кем-нибудь, кто знал Алейну Аль-Рашид.

Он направился прямиком к лифту – тесному до невозможности, никак не вязавшемуся с архитектурой здания и явно встроенному уже потом, рядом с лестничной клеткой. На табличке у стены значилось, что часы посещения начинаются только с пятнадцати ноль-ноль.

Чёрт! План выдать себя за посетителя летел в тартарары. Полномочий следователя дрезденского ЛКА у него здесь всё равно не было, а представиться помощником той самой адвокатессы, что защищает предполагаемого убийцу Алейны, и подавно ни к чему не приведёт – разве что к раздражению медсестёр. Оставался единственный путь: сойти за пациента. И у него уже была идея, как это провернуть.

Хирургическое отделение располагалось на третьем этаже. Этажом ниже – терапия. Он нажал кнопку, и лифт со скрежетом тронулся. На втором этаже кабина замерла, и с тонким звоночком разъехались двери.

Пуласки шагнул в коридор и, не оглядываясь и не озираясь, свернул на первой же развилке – так, будто прекрасно знал, куда идёт. С сервировочной тележки он подхватил чайник и две чашки и вошёл в отделение терапии «Б». Навстречу прошли две медсестры, но даже не обернулись.

Через несколько шагов начались палаты. Большинство дверей стояли распахнутыми, и Пуласки видел внутри пожилых мужчин в белой больничной одежде в синий горошек – они лежали на кроватях. Кондиционеров, судя по всему, не было: окна приоткрыты, шторы вздуваются, и сквозняк несёт по коридору запах мазей.

Впереди из палаты вышел молодой санитар, ведя под руку сутулого седого старика с ходунками.

– Так, господин Валлецек, сейчас мы делаем МРТ, а потом я провожу вас обратно.

Пуласки навострил уши. Отлично! Это надолго. Он замедлил шаг, дождался, пока эти двое скроются в глубине коридора, и проскользнул в палату. Кроме него, в двухместном номере был ещё один человек – он лежал спиной к двери и тихо похрапывал.

Пуласки притворил дверь и поставил на тумбочку чайник и чашки. Быстро перебрал шкафчики, пока не нашёл свежую больничную рубаху в синий горошек, стянул пиджак и сорочку, повесил всё в шкаф и натянул халат. Захватив только мобильник, босиком вышел из палаты и поднялся по лестнице этажом выше.

До сих пор ему ни разу не приходилось прибегать к подобным грязноватым уловкам, чтобы получить как полицейскому нужные сведения. Хватало служебного удостоверения. И эта ситуация была для него совершенно непривычной – и какой-то унизительной. Но плевать, тут тебя ни одна собака не знает, – подумал он. И пока никто не пронюхает, что он из дрезденского ЛКА, никакого служебного расследования ему не грозит.

Добравшись до хирургии, он ещё издали заметил сестринский пост. По пути стянул со столика глянцевый журнал и сунул под мышку.

Пожилая дама за стойкой даже не подняла глаз – лишь когда он, отдуваясь, привалился к столешнице, она наконец взглянула на него.

– Уф-ф… – выдохнул он, утирая со лба пот. – Жарко сегодня, а?

Она подняла на него взгляд.

– Да, духотища страшная. А вы?..

– Я уже два раза по лестнице – туда-сюда, – выпалил он, не дав сестре спросить его имя. – Потихоньку прихожу в норму. Мне сделали шунтирование на ноге. Госпожа доктор Аль-Рашид сказала, что нужно как можно больше двигаться – так быстрее заживёт.

– Алейна вас оперировала?

Пуласки кивнул.

– Жуткая история с ней приключилась, не правда ли? – он понизил голос. – Говорят, это тот тру-крайм-подкастер.

Она оглядела его с подозрением.

– Да, говорят.

– Я видел его здесь за день до убийства, – обронил Пуласки как бы между прочим.

Сестра кивнула, наклонилась к селектору, нажала кнопку и произнесла:

– Хелене, подойди, пожалуйста.

Через несколько секунд за стойкой открылась дверь, и из ординаторской вышла стройная привлекательная брюнетка лет тридцати с небольшим.

– Что такое?

Пожилая дама кивнула в сторону Пуласки:

– Господин интересуется Алейной. Якобы она его оперировала. Шунтирование, мол, – хотя Алейна уже больше года таких операций не делает. Да к тому же он, по его словам, видел тут того подкастера.

Хелене с насмешливой улыбкой облокотилась о стойку.

– Уголовная полиция была здесь ещё вчера, опросила всех пациентов и всех сотрудников, кто дежурил накануне убийства. – Она смерила Пуласки взглядом. – И вас среди них не было. К тому же вы не из наших пациентов.

Пуласки почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Я…

Хелене указала на его запястье:

– Где ваш браслет? В следующий раз готовьтесь получше. Вы из прессы?

Пожилая сестра тоже усмехнулась – теперь уже язвительно – и колко добавила:

– Или вы, чего доброго, сами тру-крайм-подкастер?

Ха-ха, очень смешно.

– Ладно, поймали, – буркнул Пуласки. – Я бы мог попытаться скормить вам очередную небылицу, но избавлю нас всех от этого. – Он глубоко вздохнул. – Я детектив. Меня нанял отец доктора Аль-Рашид, чтобы выяснить всё об убийстве дочери.

– У вас есть удостоверение?

– Профессии «частный детектив» юридически не существует. Мы просто детективы, – ответил Пуласки. – А удостоверение… – он повёл мобильником и другой рукой выразительно потеребил подол халата, – у меня сейчас при себе нет.

– Вы не из Австрии, – заметила Хелене, всё ещё скептически.

Пуласки кивнул.

– Моё агентство в Дрездене. Касем нанял меня два года назад, чтобы я разыскал его дочь. И вот теперь я её нашёл – только, к сожалению, мёртвой.

Он понятия не имел, проглотят ли медсёстры эту историю, но звучала она хотя бы правдоподобнее правды.

Хелене поджала губы и кивнула.

– Хорошо, я вам верю – давайте поговорим.

Она вышла из-за стойки и провела его в нишу, за которой пряталась маленькая кухонька для персонала. Они вошли, и Хелене задвинула складную дверь.

– Садитесь. – Сама она опустилась на стул у окна. – Что вы хотите узнать?

Пуласки устроился рядом с радиатором, закинул ногу на ногу, положил журнал и телефон на колени.

– Мартин Килиан был здесь во вторник и разговаривал с Алейной?

Хелене кивнула и подтвердила всё, что рассказывал им и сам Килиан, – о ссоре с Алейной и о том, что несколько раз прозвучало имя профессора Нимайера.

– И вы всё это отчётливо слышали?

– Они разговаривали как раз в этой комнатке, а дверь была неплотно прикрыта, – ответила Хелене. – Мы слышали даже снаружи, в отделении. Одна из коллег уже хотела вызвать полицию, но тут Алейна в ярости выскочила, а Килиан уехал на лифте.

– А были ли у Алейны друзья? Враги? Люди, которым она мешала или которые хотели за что-нибудь отомстить?

Хелене прищурилась.

– Зачем вам всё это?

– У убийства всегда есть предыстория, – пояснил Пуласки.

– Я думала, полиция уже изобличила этого Килиана?

– Так и есть, но за последние сутки накопились улики, говорящие, что это, возможно, был не он.

– А кто тогда?

– Это я и пытаюсь сейчас выяснить.

Хелене задумалась.

– Ладно. У Алейны было совсем мало друзей. Она жила довольно замкнуто. Недавно умер её кот – она это очень тяжело перенесла. Увлечений у неё было всего ничего – и все из тех, ради которых не надо выходить из дома. Прежде всего – чтение, в основном историческая литература, и живопись. Свои акриловые полотна она выставляла на онлайн-аукционе, а выручку жертвовала на детскую онкологию.

– А что вам известно о её семейной истории? Об отце и времени, проведённом в Саудовской Аравии?

– Вы меня об этом спрашиваете? Вы же работаете на Касема.

– Если он меня нанял, это ещё не значит, что он сам не может стоять за убийством собственной дочери.

– Господи, вы так думаете?

Хелене побледнела и какое-то время молчала. Не дождавшись ответа, она глубоко вздохнула и продолжила:

– Первый разрыв Алейны с семьёй случился совсем рано, ей было всего восемь. Тогда умерла её мать. Та была женщиной с западными взглядами и передала их дочери. А когда Алейне исполнилось девятнадцать и она захотела уехать из страны, чтобы учиться, всё переросло в открытый конфликт. У отца были на её счёт другие планы. Алейна должна была работать в одной из его фирм.

– Недвижимость или туризм? – уточнил Пуласки.

– Гостиничный бизнес. Сначала ей предстояло поработать на ресепшене, чтобы изучить дело с азов, а потом возглавить один из отелей. Но она хотела учиться на врача и стать хирургом. В глазах её отца эта профессия была слишком тяжёлой, слишком ответственной и вообще слишком эмансипированной для неё.

Хелене перевела дух.

– Поэтому он запретил ей изучать медицину в Саудовской Аравии – да и в любом случае позаботился бы о том, чтобы после учёбы она не нашла там работы по специальности. И уж точно никогда бы не позволил ей уехать ради этого за границу.

– И как же ей всё-таки удалось это сделать? Насколько я знаю, тогда это было почти невозможно. Женщины в Саудовской Аравии могли выезжать только с разрешения отца или мужа.

Хелене кивнула.

– Она понимала, что навлечёт на семью огромный позор и что отец непременно пошлёт за ней кого-нибудь, чтобы вернуть. Так что ей пришлось не просто бежать, а навсегда уйти на дно.

– И как?

Хелене нахмурилась.

– Раз её теперь нет, вы и её отец, наверное, можете об этом узнать без опасений, верно?

Пуласки кивнул. Удивительно, что эта женщина знает такие подробности.

– Алейна неплохо владела английским и из Стамбула пустила ложный след – будто бы в Лондон. На самом же деле оттуда она переправилась паромом во Францию, а потом поездом – в Вену. Здесь отец искать бы её никогда не стал: на тот момент Алейна по-немецки почти ни слова не говорила.

– Значит, она сменила имя, выучила немецкий, перекрасилась в блондинку и поступила в университет, – предположил Пуласки.

Хелене кивнула.

– Через пять лет отец прекратил поиски и объявил её мёртвой.

– А как Алейна – без всякой связи с семьёй – об этом узнала?

Хелене молчала, и это лишь укрепило подозрения Пуласки. Слишком уж маловероятно, чтобы девятнадцатилетняя девушка справилась со всем этим в одиночку.

– Кто-то помог ей бежать, верно? – догадался он. – И этот же кто-то должен был раздобыть ей новый паспорт и свидетельство о рождении.

– Да. Но мне она ни разу не сказала, кто это был.

– А могла ли Алейна рассказывать свою историю кому-то ещё?

Хелене коротко рассмеялась.

– Нет, мне в голову никто не приходит.

Пуласки на секунду задумался.

– Полагаю, всё это вы уже рассказали полиции?

– Да, какой-то комиссарше Дрешер или вроде того…

– Драйер, – поправил он. – И её не насторожило, откуда вы всё это знаете?

Хелене пожала плечами.

– Нет. Мы с Алейной были подругами – Драйер этого хватило.

– А мне как раз это и интересно. Почему она рассказала всё это именно вам?

Хелене отвела взгляд.

– Я же сказала: мы были подругами.

– Не думаю, что Алейна выложила бы все эти щекотливые подробности просто подруге-сослуживице.

Хелене какое-то время молчала, потом пристально посмотрела на Пуласки.

– Это останется между нами?

– Конечно. Я детектив, я обязан защищать свои источники.

– Ладно, – вздохнула она. – Мы были вместе.

– Когда и где? – наивно спросил Пуласки, но тут глаза у него расширились. – А-а, вот вы о чём… Вы были вместе! Как долго?

– Пять лет. Только Алейна разорвала наши отношения. Это было шесть лет назад, во время той истории с якобы неудачной операцией дочери Килиана и его частным иском. Это её совершенно подкосило. После этого она оборвала все личные связи.

– А потом у неё кто-нибудь появлялся?

– Нет.

– Точно?

– Совершенно точно! Она полностью замкнулась в себе, в личной жизни почти ничего не делала, запиралась дома.

– Почему?

– Она была очень чувствительной и немного параноидальной.

– Из-за частного иска и расследований вокруг операции?

– Да, это всё усугубило. Но у неё и детство было нелёгкое. – Она помедлила. – Подробностей она никогда не называла, но я знаю, что отец Алейны был жестоким.

– Может быть, сексуальное насилие?

– Я же говорю… не знаю… – Хелене подняла глаза после того, как оба какое-то время молчали. – Я смогла вам помочь?

Пуласки кивнул. По крайней мере, теперь у него была версия, зачем Камаль Касем приехал в Вену и пускает в ход все рычаги, чтобы найти убийцу своей дочери: не из мести и не из чувства справедливости, а потому, что его мучает совесть.

Касем винил себя в том, что дочь сбежала в Австрию. И в том, что не сумел её защитить. Только сейчас вдруг обрело смысл то, что он говорил Эвелин, – что ради покоя своей души он непременно должен раскрыть это убийство.

Когда Пуласки подумал о собственной дочери, он Касема прекрасно понял. Ясмин в прошлом году тоже исчезла, и хотя она не сбегала от него, а её похитили, Пуласки чувствовал тогда бесконечную вину за то, что не сумел уберечь.

– Всё в порядке? – спросила Хелене.

Пуласки вынырнул из мыслей. Машинально потянулся к шее, чтобы расстегнуть верхние пуговицы сорочки, – и тут же осознал, что сидит полуголый, в больничном халате, на кухоньке для персонала.

– Да, спасибо. Мне просто пора.

Он поднялся. Хелене уже открыла было рот, как в руке у Пуласки завибрировал телефон. Номер Эвелин.

– Моя заказчица, – извиняющимся тоном бросил он и снял трубку. – Да?

– Мы теперь знаем, как Нимайер раздобыл ДНК Килиана! – возбуждённо выпалила Эвелин.

– И как же?

– Это немного запутанно, расскажу позже. Но, по крайней мере, мы теперь можем объяснить ложные следы на месте преступления.

– Хорошо, – буркнул он. – А каков был мотив у Нимайера? Желание безнаказанно отомстить за смерть жены?

– А какой ещё?

– Кто сказал, что эта история с операцией вообще соответствует действительности? – заметил Пуласки. – Мы знаем её только со слов Килиана.

– Тогда проверим, – без промедления отозвалась Эвелин. – Вы ещё в больнице?

– Здесь.

– Отлично. Не могли бы вы поговорить с примариусом Борманом? Может быть, он позволит вам ознакомиться с операционными документами жены Нимайера. (Примариус – главный врач)

– Сомневаюсь.

– Что-нибудь да придумаете.

Пуласки хотел было возразить, но мобильник снова завибрировал: – Минутку…

Он взглянул на экран. СМС от Драйер. Встретимся через полчаса для передачи материалов дела? Он снова поднёс трубку к уху.

– У меня только что появилась другая срочная встреча.

– Хорошо, без проблем, – уступила Эвелин. – Тогда я сама этим займусь.

– Но сначала поговорите с Нимайером и выслушайте его версию, – посоветовал он.

– Обязательно, спасибо.

Она положила трубку. Пуласки опустил телефон. Хелене смотрела на него с сочувственной улыбкой.

– Похоже, у вас совсем сумасшедшая запарка.

Он кивнул.

– Расследование как раз набирает обороты.

Хелене проводила его до двери: – Вам нужно что-нибудь ещё?

Пуласки на мгновение задумался.

– А у вас не найдётся для меня хирургической шапочки и пары латексных перчаток?

Самые свежие детективы и триллеры – на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 18

Прежде чем последовать совету Пуласки и поговорить с Нимайером, Эвелин предстояло решить, кому отправиться к соседке Килиана с расспросами. Она набрала Фло, в двух словах изложила суть дела и попросила вытянуть из этой женщины всё, что та знала про бродягу, якобы рывшегося в мусорном баке Килиана. Сама же собиралась нанести визит Нимайеру.

Сперва она попытала счастья в университете, но секретарь сообщил, что профессор по субботам почти не появляется. Домашний адрес Эвелин знала из полицейского протокола, присланного Драйер, – и тут же отправилась с Имрааном на северо-западную окраину Вены.

Дом Нимайера стоял у подножия Каленберга, прямо над Дунаем. Такси высадило их у въезда в пешеходный квартал, и дальше они пошли вдоль набережной.

Что за местечко! Шикарные особняки тянулись вдоль зелёного бокового рукава реки, и ничто здесь больше не напоминало о сером мегаполисе. Воздух был пропитан курортной негой.

За вереницей маленьких купален с пляжными зонтами потянулись виллы с деревянными мостками, спускавшимися к самой воде; у иных к реке вели бетонные ступени. Перед одним из домов, где в траве возились дети, у берега покачивалась даже небольшая парусная лодка.

Жара достигла первого пика, полуденное солнце дробилось на искрящейся водной глади. Стайка диких уток с шумом опустилась у берега, разбив ровное зеркало воды перед линией особняков. Идиллия в чистом виде.

Дом Нимайера занимал широкую бухту в самом конце рукава, в тени высоких тополей. На подъездной дорожке под деревянным навесом стоял «Вольво». Если повезёт – хозяин дома.

– А о чём ты, собственно, собираешься с ним говорить? – внезапно нарушил молчание Имраан, до сих пор шагавший рядом без единого слова.

Эвелин искоса взглянула на него. Ей не слишком нравилось, что он теперь знает, где живёт Нимайер: она по-прежнему не могла оценить, на что он способен и к каким средствам прибегнет в случае чего. И сумеет ли она в крайнем случае его удержать. С другой стороны, так он оставался у неё на виду, пока Пуласки незаметно вёл свои изыскания.

– Что вы имеете в виду?

Имраан развёл мускулистыми руками.

– Да ведь и так понятно: он отопрётся, что встречался с Килианом в стейк-хаусе.

– А если нет?

– Тогда уж точно отопрётся, что говорил с ним про Аишу.

– Её звали Алейна, – поправила Эвелин.

Имраан и виду не подал, но самой манеры, с которой он произнёс «Аиша», хватило, чтобы заподозрить: между ним и этой девушкой было нечто большее, чем простое знакомство сотрудника с дочерью своего шефа.

– И что? – нетерпеливо подгонял её Имраан.

– Что он будет отпираться, мне понятно, – кивнула Эвелин. – Вопрос в том, как именно. Я хочу понять, говорит он правду или лжёт.

– Правду? – Имраан подобрал мяч, прикатившийся к ним от компании детворы, и сильным броском отправил его обратно. – То есть и насчёт стейк-хауса ты в самом Килиане не уверена?

– Исключать нельзя ничего.

– И как же ты собираешься распознать, врёт Нимайер или нет?

– Подожди – увидишь.

– А если не выйдет, дальше работаю я. – Он ткнул себя большим пальцем в грудь.

– Спасибо за щедрое предложение, но в этом нужды не будет, – отрезала она.

Чутьё всегда служило ей радаром на лжецов и обманщиков – по крайней мере, так уверял Островский. Эвелин надеялась, что и сейчас оно не подведёт.

– Верный признак лжи – когда поведение человека отклоняется от его собственной нормы.

– Но для этого надо знать, как профессор ведёт себя в норме.

Эвелин кивнула. Справедливо.

– Вчера я пересмотрела на YouTube ролики, где Нимайер отвечает на вопросы студентов в аудитории. Я знаю его мимику, осанку, жесты, манеру подбирать слова и паузы для раздумий. Стоит ему соврать – он пошатнётся.

– Если только не заучил свою ложь как следует, – заметил Имраан.

Тем временем они дошли до садовой калитки, ступили на участок и позвонили у входной двери рядом с «Вольво». В тени козырька стояло лимонное деревце в горшке; по влажному следу на плитке было видно, что его недавно поливали.

На глазке мелькнула тень, и дверь открылась. Профессор Нимайер встал в проёме босиком, в небрежной домашней одежде: клетчатые шорты и поло цвета слоновой кости.

– Да? – сипло отозвался он прокуренным голосом.

Даже в полуметре от него тянуло остывшим табачным дымом.

Эвелин представилась и показала удостоверение.

– Я защищаю Мартина Килиана по делу об убийстве доктора Алейны аль-Рашид. Вы наверняка знаете эту историю по сводкам. Если у вас найдётся пара минут, я хотела бы поговорить с вами о погибшей.

– Ещё бы я не знал. – Нимайер скептически смерил её взглядом.

Глубокие морщины делали его подбородок похожим на челюсть тряпичной куклы-«говорилки». Он мимоходом провёл рукой по седой колючей трёхдневной щетине.

– Меня уже допрашивала полиция. Семнадцать часов в СИЗО. Меня в чём-то подозревают? Предъявлено обвинение?

– Нет, ничего подобного. Я просто хотела бы побольше узнать об убитой, – повторила она.

– И чем же я могу вам помочь?

– Ваша жена недавно скончалась – мои искренние соболезнования… – Эвелин выдержала несколько секунд молчания, – …и мне хотелось бы услышать ваше мнение об этом враче.

– Его вы вполне можете себе представить и без меня. – Нимайер прищурился, словно вдруг сообразил, откуда дует ветер. – Понимаю: моя жена умерла из-за врачебной ошибки, а вы ищете альтернативного виновника, чтобы снять подозрение со своего подзащитного.

Эвелин выдержала его пронизывающий взгляд. Если он и впрямь убийца и подставил Килиана, к этой встрече он наверняка подготовлен. Вопрос лишь в одном: достаточно ли он самоуверен и заносчив, чтобы пуститься со мной в разговор.

– Я была бы скверным адвокатом, если бы не рассматривала такую возможность, – призналась она. – Но, честно говоря, все улики против моего подзащитного, и шансы вытащить его невелики.

– И, по-вашему, это он убил врача?

– Этого я говорить не вправе. – Эвелин дождалась его понимающего кивка и добавила: – Так найдётся у вас для меня пара минут?

– Конечно, – буркнул он и кивнул в сторону Имраана, – но вы наверняка понимаете, что этого господина – кем бы он ни был – в дом я не пущу.

– Нет, не понимаю, – тут же отозвалась Эвелин, – но ваше пожелание уважаю.

Она многозначительно взглянула на Имраана, и тот отступил.

– Если понадобится помощь…

– Закричу, – кивнула Эвелин.

Нимайер распахнул дверь и пригласил её внутрь. Они устроились в зимнем саду на низком угловом диване. Огромные окна открывали роскошный вид на тополя у самой бухты, и оттого вся комната светилась мягким, приятным глазу тёмно-зелёным оттенком.

Эвелин заметила, что Нимайер как раз разбирал фотографии и письма. На полу между большими комнатными пальмами стояли распахнутые, доверху набитые обувные коробки.

– Прошу прощения за беспорядок. – Он порылся в кармане. – Ничего, если закурю?

Эвелин повела плечами.

– Ваш дом – ваши правила.

Нимайер прикурил «Roth-Händle» без фильтра – одну из самых крепких сигарет, какие вообще существуют. Руки у него подрагивали – в точности как на видео, – но уже после первых затяжек дрожь унялась.

– Вы преподаёте интересные предметы, – начала Эвелин с лёгкого светского разговора и втянула профессора в долгую беседу о факультете, его студентах, его специальности и планах на грядущее лето.

Вопросы были безобидные, и она исходила из того, что ответы соответствуют истине. Незаметно она следила за каждым его движением.

Лишь убедившись, что сможет точно его «прочитать», Эвелин сменила тему.

– Ваша жена недавно умерла в больнице, не так ли? Как вы это пережили?

– А вы замужем? – отозвался он.

– Нет.

– Тогда вам едва ли понять, каково это – потерять спутницу после без малого тридцати лет брака. – Он на секунду поднял глаза, почёсывая затылок. – Простите. Я не хотел вас задеть.

Он раздавил сигарету – уже третью – в пепельнице.

– Бернадетт было пятьдесят восемь. У неё были хорошие шансы победить рак, но операция пошла не так.

И он рассказал Эвелин ту же историю, которую она уже слышала от Килиана, неоднократно и без обиняков возлагая вину за смерть жены на Алейну аль-Рашид.

Когда он умолк, то достал из заднего кармана телефон.

– За несколько часов до смерти она прислала мне вот это.

Он пару раз провёл пальцем по экрану и протянул аппарат Эвелин.

Женщина в голубой ночной рубашке – измождённая, с впалым лицом, на вид чуть за семьдесят, – лежала на боку на больничной кровати, силилась улыбнуться и слабым голосом произнесла всего две фразы:

– Меня сейчас опять забирают на операцию. Надеюсь, после смогу вернуться домой к тебе.

Запись длилась семь секунд.

Нимайер забрал телефон.

– Мы думали, что после этой повторной операции всё наладится. А вместо этого посреди ночи в приёмной перед тобой возникают трое врачей, смотрят тебе в глаза и говорят: «Господин профессор Нимайер, нам очень жаль, но ваша жена скончалась на операционном столе. Реанимацию пришлось прекратить – мы больше ничем не могли ей помочь». – Он глубоко вздохнул. – И земля уходит у вас из-под ног.

– Я не хотел оставаться один. Пытался покончить собой.

Он показал на руках несколько продолговатых рубцов. Свежая сетка шрамов меньше всего походила на бутафорию ради красивого жеста.

Какова вообще вероятность, что человек, всерьёз пытавшийся свести счёты с жизнью, способен сам пойти на убийство?

– Простите за прямой вопрос, – Эвелин кивнула на его руки, – но как вы выжили?

– У соседей в тот день были гости. Дети играли в саду, мяч перелетел через забор. Они тайком перебрались ко мне на участок за мячом и увидели через стекло, как я неподвижно лежу на полу… – Он осёкся, повернулся вбок и указал в центр зимнего сада.

Эвелин на мгновение заметила покрасневшую кожу у него за ухом – он то и дело расчёсывал это место.

– Видимо, моё время ещё не пришло. Терапия вернула меня к нормальной жизни… а с недавних пор я снова преподаю.

– Вы знакомы с Мартином Килианом? – спросила она в лоб.

– В своё время я следил по сводкам за историей со смертью его дочери – об этом писали везде. Довольно драматично.

– Я имею в виду… лично знакомы?

– Мы никогда не встречались. А что?

– И в прошлый понедельник в восемь вечера в «Блэк Ангус Риб Хаус» – тоже?

– Это ещё что такое? Туристическая достопримечательность?

– Нет, стейк-хаус в центре Вены.

Нимайер нахмурился.

– Это Килиан так утверждает?

– Именно. К тому же он сказал, будто вы упомянули, что слушаете все его подкасты.

– Забавно, – буркнул Нимайер. – Я подкасты вообще не слушаю.

Лоб его остался непонимающе нахмуренным. То была первая мимика, которую он позволил себе за последние несколько минут. В остальном, если не считать курения и почёсываний, он всё это время сидел почти неподвижно.

– Килиан стоит на своём твёрдо.

– И вы ему верите? – Нимайер тут же добавил: – Ну конечно, верите – он же ваш подзащитный.

– Честно говоря, я не знаю, кому верить, – солгала Эвелин, чтобы вытянуть из него ещё хоть слово. – Но по выражению вашего лица я отчётливо вижу, что вы что-то от меня скрываете.

Он поднял одну бровь – второе движение лица за всё это время.

– И откуда вы это взяли? Если ваше удостоверение не подделка, вы адвокат, а не специалист полиции по допросам.

– Верно. Только в отличие от полиции я как защитник стою к преступнику ближе, чем следователи. Со мной преступники, как правило, откровенны и доверчивы – а с полицейским всегда стараются скрыть как можно больше.

– И по каким же признакам вы поняли, что я что-то скрываю?

Она развела руками.

– Часто лицо каменеет, когда человек старается не дать себя раскусить. Не хочет выдать ни одного предательского движения. Вот как вы. Но именно это и выдаёт.

– Так значит, в этом всё дело? – теперь он говорил спокойно, почти грустно. – Я не нахмурил лоб, не выпятил нижнюю губу, не закатил глаза, не сморщил нос, не моргнул и не раздул возмущённо ноздри? Серьёзно?

– Многое легче скрыть, когда тело в движении – мимикой и жестами, – возразила она.

– Можно начистоту? Поймите, я как математик не очень-то верю в этот эзотерический психологический бред. Должно быть, вы изрядно отчаялись, раз цепляетесь за такую соломинку.

– Я не верю, что вы не встречались с Килианом.

Он усмехнулся.

– Тут, похоже, желание – отец мысли.

– Судебный психолог…

– Что? – перебил он. – На основании моего бесстрастного поведения заключит, что я лгу? Помилуйте! – Он подался ближе, понизил голос и постукивал пальцем по стеклянному столику. – Со дня смерти жены я нарочно избегаю собственных эмоций. Я не хочу казаться уязвимым. Ни перед кем. И уж тем более – перед адвокатом!

Чёрт! Эвелин закусила губу. А ведь он прав.

– Простите, – откровенно признала она. – Я хотела вас спровоцировать. Вывести из равновесия. Извините, пожалуйста.

Он глубоко вздохнул, подавив приступ кашля.

– Ладно. – Он махнул рукой. – В конце концов, речь о виновности в убийстве. Я вас понимаю. Сделал это Килиан или нет – не знаю; но его мотивы я бы вполне понял. Будь у меня самого побольше духу, я бы и сам спустил курок.

Спустил курок? Нимайер обронил это с такой естественностью, будто и не подозревал, как именно умерла та врач. И верно: в новостях говорили об убийстве – но не о том, как именно Алейна рассталась с жизнью.

– Её не застрелили, а зарезали, – поправила Эвелин.

Нимайер посмотрел на неё округлившимися глазами и снова почесал за ухом.

– Серьёзно? Комиссар Драйер уверяла меня, что её застрелили.

Эвелин улыбнулась.

– Проактивная следственная тактика. Видимо, Драйер хотела заманить вас в ловушку.

– Вот же тварь!

– Вы что, не интересовались делом? Не следили по сводкам?

Он покачал головой.

– Убийцу поймали, меня выпустили из СИЗО – остальное мне неинтересно. Сейчас меня занимает другое. – Он кивнул в сторону коробок с фотографиями.

Чёрт бы всё побрал! Либо вся эта история с Нимайером – ложный след, в который она забрела, либо перед ней блестящий и притом расчётливый лжец. В любом случае вызывать его на перекрёстный допрос на процессе она поостережётся. Перед присяжными с этим можно только проиграть.

Нимайер собрался было сказать ещё что-то, но вдруг осёкся, вскочил и недоверчиво уставился через стеклянную стену в сад. Эвелин тоже вскинулась. По ту сторону стекла стоял Имраан, прикрывая ладонью глаза от солнца, и пристально вглядывался внутрь.

– А ему-то чего здесь надо? – вырвалось у Нимайера.

Эвелин пропустила вопрос мимо ушей: ей бросилось в глаза кое-что куда более важное. Чтобы заглянуть в зимний сад, Имраану пришлось закрыться от слепящего солнца ладонью.

Как же тогда играющие дети, искавшие свой мяч, могли разглядеть Нимайера, лежащего на полу зимнего сада? А что, если его так называемый суицид прошёл вовсе не так, как он расписывает?

– Э-э… думаю, ему просто что-то от меня нужно, – наконец нашлась Эвелин.

Имраан постучал по стеклу. Нимайер подошёл, отодвинул задвижку и сдвинул в сторону часть стеклянной стены.

– Да, в чём дело?

– Мне в туалет надо.

– О господи, – вздохнул Нимайер. – Так и быть. Заходите, только разуйтесь. А потом вы оба уходите.

Он бросил взгляд на часы и снова почесал за ухом. Кожа шелушилась – место, видно, было ужасно сухое.

– Я и так уже давно должен был быть в университете.

– По субботам? – удивилась Эвелин.

– Только тогда и можно спокойно разгрести бумажную волокиту.

Имраан тем временем уже шагнул внутрь, бросил Эвелин виноватый взгляд и скинул ботинки.

Нимайер задвинул стеклянную створку и защёлкнул задвижку. Он пошёл вперёд, Эвелин – за ним. Краем глаза она заметила, как Имраан перехватил ботинки в одну руку, а другой, заведённой за спину, снова отодвинул задвижку.

И двинулся следом за ними.