332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Бочаров » Время волков (СИ) » Текст книги (страница 18)
Время волков (СИ)
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 23:07

Текст книги "Время волков (СИ)"


Автор книги: Анатолий Бочаров






сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

Александр Гальс убит. Ее рыцарь, ее герой, ее спаситель. Человек, который пришел к ней, туда, в темницу Лайдерса, и вывел на волю. Предал ради этого собственных друзей, поставил на кон собственную жизнь. Он бы не получил, спасая ее, никакой выгоды, никаких наград, но все равно пошел на это, потому что считал пресечь планы Лайдерса единственно правильным и уместным для себя выбором. Лаэнэ помнила, как он сражался с охраной, как плясал меч в его руках, помнила спокойное, благородное, красивое лицо, помнила, каким невозмутимым граф Гальс пытался выглядеть – и как на самом деле был напряжен. Он ее спас, а теперь его больше нет. Он убит ее братом. Ее Артуром. Еще одним человеком, которым она восхищалась… которого любила, да, любила, хотя и сознавала, на какой же грех идет, вернее пыталась сознавать, пыталась удержать себя в руках и не задумываться о своей страсти, и находясь с братом, видеть в нем только брата и никого больше. Что же за времена такие настали, если одни хорошие люди убивают других? Что это за времена такие?!

Лаэнэ не помнила, когда впервые осознала в себе любовь. Наверно, она чувствовала ее всегда, просто не всегда о ней знала. Артур был старше ее на пять лет и с самого детства золотой тенью скользил по ее снам. Когда отец уезжал в столицу или на войну, брат оставался единственным, что у нее было. Не дядя, сэр Роальд Рейсворт был далеким, непонятным человеком, как и отец целиком погруженным во взрослые заботы взрослого мира. Не мать – Лаэнэ не помнила матери. Только брат. Ее брат. Ее Артур. Совсем еще маленькой девочкой Лаэнэ часто по ночам пробиралась к нему в спальню и забиралась на кровать. Артур садился рядом, на край той же кровати, спиной к окну, и звезды горели над его головой. Артур рассказывал ей сказки, и Лаэнэ засыпала, убаюканная его голосом. Они часто приходили вместе на берег моря, и Артур учил ее бросать гальку в воду – так, чтобы круги расходились по воде далеко-далеко – а над головами кружились и кричали чайки. Благодаря Артуру она впервые прокатилась на коне – брат посадил ее в седло впереди себя и пустил жеребца во весь опор, и сердце Лаэнэ стучало от восторга. А потом Артур уехал, в какой-то Стеренхорд, непонятный и страшный, и Лаэнэ осталась совсем одна. Не считать же отца, отец давно уже сделался даже более далеким, чем тот Стеренхорд, надменный лорд со старинного портрета, совсем неживой. Ночи стали длиннее, а звезды – такими колючими и чужими. Лаэнэ пробовала подружиться со служанками, работавшими в их доме, и от них впервые услышала истории про любовь. Настоящую любовь, про которую поют трубадуры и из-за которой начинаются войны. Она мечтала о любви. С изумлением понимая, что мир для нее начал невозвратимо меняться, сдвигаться с места, что она сама становится чем-то совершенно другим, не тем, что раньше, уже не ребенком, чем-то еще. Впервые увидев кровь на белой простыне своей постели. Впервые почувствовав в себе что-то новое, прежде не имевшееся. Она мечтала о любви. О рыцаре, вроде тех, о которых рассказывали подруги. Отважном, благородном, сильном, красивом.

Лаэнэ было тринадцать лет, когда Артур вернулся. Как-то в начале лета, рано утром она спустилась во двор – босоногая, в наспех надетом платье. Ей хотелось сорвать яблоко с растущей во дворе яблони, отчаянно хотелось. И тогда прямо в распахнутые ворота въехал молодой рыцарь в белых доспехах. Он был красив – совсем как те, о которых Лаэнэ мечтала. Его золотые волосы горели огнем, и так же горела улыбка. Рыцарь спешился, опустился перед Лаэнэ на одно колено и сказал:

– Здравствуй, сестренка. Ангелы небесные… они наверно и те уступили бы тебе в красоте.

Тогда, наверно, она и пропала.

А может, и нет. Конечно же нет. Та встреча вовсе не была началом. Просто еще одним на поворотом на длинном, очень длинном пути. Они были предначертаны друг другу – всегда, как только может быть предначертана друг другу родная кровь. Сколько Лаэнэ себя помнила, Артур был для нее самым близким человеком из всех. Но после того утра на свежем утреннем ветру она впервые начала понимать. Что, может, не надо искать никаких рыцарей. Вот он… Ее собственный. Если есть Артур, то… почему не он? Почему кто-то еще? Церковь так говорит, что нельзя? Люди так говорят, что нельзя? Да что они вообще об этом знают? Что они знают о Лаэнэ и Артуре Айтвернах? Меньше, чем просто ничего. Как эти ветхие старики в сутанах смеют расписывать их жизнь? Как они вообще смеют расписывать чужие жизни? Лаэнэ Айтверн любила Артура Айтверна. Она поняла это не сразу, но когда поняла – вместе с тем поняла и то, что Артур единственная и лучшая любовь из всех, что могли ей достаться. Сражается он или шутит, злится или радуется – он сводил Лаэнэ с ума. Артур, наверно, не был лучшим человеком из всех, на земле живущих, может быть, он даже не был лучшим из всех, кого она знала. Но Лаэнэ хотела именно его и никого больше. Она хотела зарыться пальцами в его волосы и утонуть у него на груди. Хотела, чтобы его язык защекотал ее щеку или коснулся груди. Чтобы его пальцы, такие сильные пальцы, прекрасно управляющиеся с мечом и поводьями, коснулись ее бедр и проникли между ног. Представляя подобное, она чувствовала, как живот скручивает в петлю, сердце пляшет, а соски твердеют – и все это было настолько сладко и приятно, что совсем не оставалось сил оставаться без него. Им нельзя. Почему им нельзя? С какой стати? Кто так решил? И если так даже кто-то решил – какое им дело до чужих решений?

Проклятье. Так она никогда не уснет.

Лаэнэ встала с кровати, подошла к железной бадье в углу комнаты и умылась. Сполоснула холодной водой лицо и волосы, несколько раз зябко фыркнула. На душе стало чуть-чуть легче. Девушка вытерлась одеялом, оделась и пошла в гостиную. Раз уснуть все равно не получится, лучше уж просто посидеть у камина, а то и замерзнуть недолго. А для начала этот самый камин разжечь…

Камин разжигать не пришлось. Когда девушка вошла в комнату, огонь там уже горел – трещали сухие дрова, языки пламени бросали извивающиеся тени на стены. На скамье подле очага сидел, сложив руки на коленях, Гайвен Ретвальд. Принц был одет в черный камзол с длинными рукавами и высоко поднятым жестким воротником, поверх которого белело освещаемое неровным светом лицо. Отсветы огня порой придавали матово-белой коже кровавый оттенок. При виде Лаэнэ Гайвен слегка повернул голову в ее сторону, но не сказал ни слова.

– Тоже не спишь? – поинтересовалась девушка, с непонятной ей самой нерешительностью подходя к огню.

– Не сплю, – эхом согласился Гайвен и слегка потянулся. – Уснешь тут… – Он помотал подбородком из стороны в сторону и зевнул. – Вообще-то я хотел лечь спать… Но решил дождаться твоего брата. Не знаешь, где твой брат?

– Он мне не докладывает, – раздраженно сказала Лаэнэ и села на скамью рядом с Гайвеном. – Вот, видишь, умчался куда-то, со мной и говорить не захотел. Ну как хочет… – Она оборвала себя и с досадой прикусила губу, слыша, как подгрызающая ее душу тоска заныла с новой силой. – Неважно… А что ты его ждешь?

– Да вот… Надо же обсудить, что теперь да как. Я же принц, Лаэнэ. Принц, понимаешь? И, раз моего отца больше нет… король. То есть не совсем еще король, меня же еще не короновали. Но по сути – да. И мне следует вникать во все вопросы, понимать, что происходит. А твой брат и Тарвел похоже решают все сами.

– Ну и пошел бы поискал их, – предложила Лаэнэ.

– Да как-то… Поищу еще, конечно, но… – Гайвен запнулся и не стал продолжать фразу. Вместо этого он сообщил: – Гнусно мне что-то.

– Тебе тоже? Надо же… Вот и мне… гнусно. Даже уснуть не смогла. Такое чувство, что вот раньше все было плохо – а дальше будет еще хуже. Хотя, может, я себя просто накручиваю.

Они помолчали, глядя на хохочущий огонь и думая каждый о своем.

– Меня учили править, – неожиданно сказал Ретвальд. – Сколько себя помню, меня учили править. Набрали лучших наставников, со всего королевства и из-за границы. Ученых, философов, политиков, военных. Всех, кто мог бы передать наследнику престола хоть чего-то полезного. Умение плести интриги, убеждать людей, понимать, чего они хотят, о чем думают… Ораторское искусство. Военное дело. Много чего… Я учился, правду говорю, я был прилежен, никогда не отлынивал от наук. Но это знание… Оно мне не дается. Оно легло мертвым грузом, я не могу взять его в руки. Помнишь, тогда, во Всхолмье, ты сказала мне, что не нужно оглядываться на книги, что нужно думать самому? Я теперь понимаю, ты была права. Все мое знание… Оно мертвое. Я его не чувствую. Меня учили быть правителем, но я не правитель. Мне кажется, я начинаю понимать… Книги – они действительно не помогут, и чужие слова не помогут, и чужие советы не помогут. Никакие советы, слышишь? И никакие советники. Только я сам. Мне не надо знать, совсем не надо, дело не в знании… Я должен понимать. Чувствовать, как следует поступить… не умом, а сердцем. Но я не чувствую, во мне нет силы, одно только знание, оно не поможет… И в отце не было силы. Он носил корону, но эта его корона была просто… никчемной железкой. Его никто не уважал, и в него никто не верил. Когда я рос… я не сразу начал это осознавать, веришь? Не сразу заметил. Понемногу, шаг за шагом… Когда отец говорит… когда отец говорил, его никто не слушал. Никто не обращал на его слова внимания. "Да, ваше величество". "Нет, ваше величество". "Вы ошибаетесь, ваше величество". Это были просто отговорки, чтоб он замолчал. Ему смеялись в спину и улыбались в лицо. Ему даже кланялись с насмешкой. Он был ничем. В глазах целого мира – ничем. Даже мать, пока была жива. Я помню, что она мне всегда говорила, стоило мне упомянуть от отце. "Ах, наш король", произносила она с тонкой такой издевкой, и начинала хохотать. "Наш великий король… Как мудро он нами правит! Да, он истинный государь!". Она запрокидывала голову и смеялась – зло, от души. Настоящая злость всегда идет от души, а доброта… да есть ли она вовсе? Понимаешь, я не держу гнева на герцога Лайдерса. Ну вот совсем не держу. Он не мерзавец и не преступник, он просто любит Иберлен. И ради этой любви пойдет на многое, на все. Я не думаю, что ему легко делать то, что он делает, но он уверен в своей правоте. Он спасает страну… спасает страну от отца, потому что отец не был подлинным королем. – Голос Гайвена стал совсем тихим, он говорил быстро и сбивчиво, перескакивая с одного на другое. – А знаешь, что самое страшное? Нет, не то, что отца считали ничтожеством… То, что сам он в это поверил. Его убивали – но добил он себя сам. Сам превратил себя в куклу на веревочках, не верил в себя, задушил себя. Его не стало, он не неделю назад умер – он давно уже не жил. В нем не осталось ничего. Я все смотрел на него… и видел, как придворные смотрят на меня. Они все, как твой брат. Но твой брат… он честен хотя бы, а все остальные… Они кланялись мне, а сами думали – "вот еще один Роберт Ретвальд, такой же слабак, как и папаша". И я пообещал себе… я поклялся, что никогда таким не буду, как отец. Я стану настоящим королем! Я буду достоин трона. Я стану учиться, и выучусь, и вот тогда я смогу – убеждал я себя, садясь за книги и слушая наставников. А этого оказалось мало. Слишком мало… Во мне нет ничего, что должно быть в государе… Как я могу призывать людей идти за мной, созывать их под мое знамя… как я могу заставлять их умирать за меня, если я не достоин их смерти?! – Он замолчал и отвернулся, утонув в тени.

Лаэнэ передернула плечами. Она совершенно не знала, что говорить, жаркая исповедь, обрушенная на нее Ретвальдом, повергла девушку в растерянность. Кажется, в таких случаях полагается попробовать как-то ободрить, утешить… но она совсем не умела утешать, не знала, как это делается. Да и потом, Гайвен говорил правду, и утешить его значило лгать. А она не имела права лгать своему будущему королю, не тогда, когда на кону стоял весь Иберлен и жизни тех людей, которые еще не умерли, но могут умереть, когда на них обрушатся жернова войны. Она была дочерью драконов, потомком людей настолько сильных и гордых, что самые небеса позавидовали бы их силе. Она не могла осквернить свои уста ложью. И поэтому Лаэнэ сказала:

– Гайвен… Ты говоришь правильно… Ты хороший человек, правда, очень хороший, с тобой очень хорошо, честное слово… Но ты не король. И я не знаю, станешь ли ты им.

Ретвальд развернулся к ней – быстро, рывком. Лаэнэ вздрогнула.

– А я не знаю другого, – сказал он с жаром. – Я не знаю, стоит ли мне становиться королем. Кто такой этой Гледерик Картвор? Откуда он? Что он за человек вообще? Отчего столько достойных людей признали его своим повелителем? Не от того ли… не от того ли, что он и сам – достоин? Может, он будет более достоин, чем я? Может, я разрушу Иберлен, если стану править, а он способен спасти? Может, он лучше меня? Я пытаюсь понять, Лаэнэ. Пытаюсь понять, кто лучше, он или я. Имею ли я право посылать людей в бой. Твоего брата, лорда Тарвела, простых солдат. Они пойдут умирать за меня – а должны ли?! Никакой человек не должен умирать раньше своего срока, и тем более не должен умирать за неправое дело. Не должен умирать ради призраков и красивых слов. Не должен умирать ради… ради ничтожества, которое хочет вернуть Серебряный Престол, как ребенок хочет вернуть отобранную погремушку. Артур Айтверн и остальные присягнули мне, потому что помнят о том, что такое правильное и что такое неправильное… а помню ли об этом я? Чем я лучше Картвора, лучше ли? Я пытаюсь подобрать доводы… и не могу. Я как стою в темноте, и он передо мной, хотя я его никогда не видел… а если увижу? Что я должен буду сделать? Убить его… или преклонить перед ним колено?

Он посмотрел на Лаэнэ. Шевельнул губами, будто что-то вспоминая.

– Хотя нет, – вымолвил Гайвен Ретвальд, не отводя от девушки взгляда. – Нет… Я понимаю… У меня есть один довод… Знаешь, смешной такой довод, маленький совсем, ничтожный… Ничто перед высокими идеями, высокими словами, мировыми судьбами. Но он у меня есть, этот довод, и пока он со мной – мне кажется, я прав.

– О чем ты? – спросила Лаэнэ. – Что это за довод?

– Мой довод – ты, – просто сказал Ретвальд.

Девушка отстранилась, глядя на него во все глаза и не понимая. О чем он вообще? При чем здесь она? Почему все вечно норовят использовать ее в качестве довода, что за жизнь такая пошла?

– Мой довод – это ты, – повторил принц. – То, что они с тобой сделали… То, что они посчитали себя вправе это сделать… Значит, смогут сделать и еще раз, и еще. С другими людьми. Сколько угодно раз. Со всем Иберленом, если понадобится. У них есть цели, и им совсем плевать на средства. Но дело даже не в этом… не в этом, понимаешь? Дело просто в тебе. Они занесли над тобой меч – а значит, между мной и ними нет и не может быть мира. Когда я встречусь с Картвором и Лайдерсом, они будут сражаться за свои идеалы и веру в лучшее будущее, а я буду сражаться за тебя.

– Но почему? – спросила Лаэнэ. – Почему – я? Мало ли над кем занесли меч. Если посчитать, над кем еще заносили меч, можно и уснуть между прочим.

– Я мог бы сказал, что сражаясь за тебя, я стану сражался за любого из своих подданных, ни за что осужденных на смерть, за любого из преданных во имя высочайших целей. За каждого, кого решили или решат убить, просто потому, что так надо. И это было бы правдой. Но не всей. А вся правда… вот она. Я люблю тебя, Лаэнэ Айтверн. Я тебя люблю. Давно уже… Я жить без тебя не могу, я думаю лишь о тебе, я с ума без тебя схожу… Я… Я все понимаю, я слаб, я нерешителен, я недостоин тебя, да… Но когда я буду сражаться с Лайдерсом, я буду сражаться за тебя. Я отомщу ему за тебя, слышишь? Я не могу без тебя жить.

Лаэнэ сидела, совершенно удивленная, потому как могла ожидать от Гайвена чего угодно, кроме как признания в любви. Она… не думала о таком. Она… не считала подобное возможным. Ей… да просто ей ничего такого не хотелось. Гайвен… Его высочество… Он был красив – с его учтивой речью, аристократической внешностью, мудростью и благородством, нездешней отстраненностью и готовностью всегда поддержать, помочь, придти на помощь. Гайвен был хорош – и совершенно ей не нужен. Ни капли. Лаэнэ молчала. Она просто не знала, что ей сказать. В темнице Лайдерса, наверно, и то было легче. Сейчас она не испытывала ничего, кроме недоумения и усталости, и хотела, чтобы этот дурацкий сон поскорее кончился и сменился каким-нибудь еще.

Гайвен придвинулся ближе к ней, оказался совсем рядом, его глаза горели, а дыхание горячило девушке щеку.

– Я люблю тебя, – быстро повторил принц, как если бы боялся – не скажи он этих слов снова, и они перестанут быть истинными. – Я люблю тебя… мое солнце, моя радость, мой свет! Слышишь? Я ради тебя душу готов продать, хоть дьяволу, хоть кому, я ради тебя все готов сделать. И сделаю… Ну вот, – он неумело улыбнулся, – сказал… Это, знаешь… Страшно, когда молчишь. А когда сказал, гору с плеч сняло…

– Гайвен… – Кто это говорит? Лаэнэ не сразу и сообразила. Ах да, это же она говорит… – Гайвен…

– Не надо, – принц чуть отстранился, – молчи, не надо… Я же все понимаю. Не надо… Я тебя недостоин, это ясно и так, я просто сказал… забудь, хорошо?

– Гайвен…

Наполовину испуганно, наполовину обреченно:

– Что?

Что? В самом деле, что? Он хорош собой, великодушен и благороден. Он – король Иберлена, если только они все не погибнут на этой войне. Самый знатный из всех дворян, первый пэр королевства. И он, совершенно, ни капли, не Артур. В нем нет того, что делает Артура Артуром. В Гайвене нет отчаянной злости, способной погасить и вновь зажечь солнце, нет бесшабашной смелости, с которой легко прыгнуть смерти в пасть, нет насмешки, неправильности, силы, безумия, тайны. Он хороший – и все. Он далекий теплый свет, но свет не нужен. Нужна жестокая, безумная звезда, горящая высоко над горизонтом.

И все-таки он мужчина. Не худший из всех, что есть. И он любит ее. Может быть, если он не покажет ей, какова любовь на вкус, не покажет уже никто? Злая звезда далеко, и до нее не дотянуться рукой. У злой звезды другая вера и другая страсть. Она рождена для мечей и копей, доспехов и кольчуг, конского топота, реющих знамен, яростных криков. Она бросит себя в пожар войны, разогревая его до небес, и, может быть, сама выгорит дотла и погаснет. А может, взорвется на самом пике. И когда ее не станет, когда не станет Артура Айтверна, Лаэнэ останется совсем одна.

– Что такое, Лаэнэ?

– Ничего, Гайвен. Ровным счетом ничего. Ты просто идиот. – И, прежде чем Ретвальд успел бы что-то ответить, Лаэнэ прижалась к нему, обхватила шею руками. Запрокинула голову, заглянула принцу в лицо. – Поцелуй меня, – сказала она.

– Что? – похоже, бедняга позабыл все остальные слова.

– Поцелуй меня, – повторила девушка, стараясь говорить тверже и казаться искушенной. Если не сейчас, то может быть никогда. Совсем никогда и ни с кем. – Ну же! Ты признался мне в любви, верно? Изволь же это подтвердить.

– А… – Гайвен захлопал длиннющими ресницами. – Но как же… Я даже не знаю… – Тут он резко замолчал и наконец перешел от слов к делу. Он склонил голову, прикрыл глаза. Скользнул губами по губам Лаэнэ, тут же отстранился. Все произошло как-то совсем быстро и нескладно, и Лаэнэ даже не успела понять, нравится ей это или нет.

– Ну нет, – пробормотала Лаэнэ, – так, приятель, дело не пойдет, – и сама с размаху впилась в его губы. Гайвен сначала рефлекторно дернулся, но потом слегка ожил и ответил на поцелуй. Да еще крепко обнял девушку. Лаэнэ закрыла глаза и представила, что сейчас рядом с ней Артур. Увы, представить все никак не получалось, то ли воображение подводило, то ли еще чего. Артур был бы совсем другим. Он не сидел бы как пень. Он бы… Лаэнэ не знала, что. Но все было не так. То, что происходило сейчас, казалось гнусной насмешкой над ее мечтой. Ни упоения, ни страсти, одни только бессмысленные телодвижения, и зачем она только решилась на такую глупость? А Гайвен, похоже, совершенно растерян и не понимает, что делать. И это и есть мой прекрасный принц? Зачем, к чему это все? Хватит позориться и заниматься ерундой. Нужно встать, извиниться и наконец отсюда уйти, и навсегда обо всем забыть… Объятия Гайвена сделались душными и неудобными, в плечах заныло. Ну сколько же можно… Только Лаэнэ подумала об этом, как откуда-то из-за спины раздался резкий голос:

– Так-то вы, господа, проводите время? Не могу отрицать – недурное развлечение…

Лаэнэ вырвалась из объятий Гайвена и стремительно обернулась. Ее брат, Артур Айтверн, стоял в дверях, и лицо у него было бледное, словно у покойника.

Когда Артур увидел сюзерена, обнимающим Лаэнэ, то ладонь сама собой потянулась к кинжалу, и герцог Айтверн не сразу, далеко не сразу разжал обхватившие костяную рукоятку пальцы. А сколь велик был искус подойти к принцу вплотную и всадить славно заточенную сталь ему между ключиц. Артур удержался, хоть и с немалым усилием. Преодолевая заволакивающую глаза кровавую пелену, он сделал несколько шагов вперед. Остановился. Произнес, говоря прямо в наполнивший комнату багровый туман:

– Сестра… Час уже поздний, иди спать. Не то утром будут мешки под глазами, а это некрасиво. Ты же не хочешь оказаться некрасивой? Перестанешь нравиться кавалерам. Так что беги, и побыстрее. Вас же, сударь мой Гайвен, попрошу остаться. Есть о чем побеседовать.

Лаэнэ порывалась что-то сказать, но Ретвальд сжал ей ладонь, и сестра только и сделала, что молча кивнула и выскользнула из комнаты. Принц остался сидеть, где сидел, на скамье подле огня. С самого появления Артура он не сказал ни слова, словно язык проглотил. Он смотрел на Айтверна, высоко подняв голову и расправив плечи, и молчал. Ну ровно статуя…

Артур вытащил кинжал, провел пальцем по лезвию, проследил, как выступила кровь – и швырнул оружие в сторону. Пусть полежит. Отстегнул от пояса ножны с мечом, позволил им рухнуть на пол, и пинком ноги отправил в дальний угол. Выхватил из сапог метательные ножи и двумя меткими бросками, один за одним, вогнал их в стену. Вытащил из рукава стилет и с размаху вонзил его в дубовую столешницу, по самую рукоять. Все. Больше оружия у него не осталось. Хотя убивать можно и голыми руками… Что ж, тогда придется отгрызть себе руки.

– Я недавно приносил тебе присягу, – хрипло сказал Артур. – И я не хочу… я очень не хочу ее нарушать! Слышишь, черт тебя дери во все дыры! Я не имею права тебя убивать! Хотя и безумно хочу.

– Я… – Гайвен чуть шевельнул губами, – я… освобождаю тебя от клятвы. Делай, что хочешь.

– Да пошел ты.

Артур рухнул на удачно подвернувшийся диван, откинулся на спинку, поджал под себя ноги. Его с Гайвеном разделяли каких-то четыре шага. Главное – не броситься на него. Главное – не броситься на него. Главное… Дьявол.

– Ты недоволен тем, что я и твоя сестра… – начал было принц, но Айтверн тут же перебил его:

– Недоволен? Я – недоволен? Нет, дружище. Я в бешенстве.

Гайвен закусил губу и не нашелся, что ответить. Чувствовалось, что несмотря на попытку сохранить самообладание, принц на самом деле озадачен, растерян и выбит из колеи. Но, пожалуй, не напуган. Проклятье, вот какого дьявола?! Он что, совсем ничего соображает?! Пора бы уже начать бояться, тем более что есть чего! И кого.

– Я очень, очень, ну просто-таки очень удивлен этой… милой сценой, – Артур просто выплюнул эти слова прямо в точеное лицо Гайвена. – Как же это все понимать, а? Как твое высочество изволит объяснить мне то, что я увидел? И сможет ли объяснить? Кто дал тебе право лезть к моей сестре? Кто разрешил тебе распускать руки?

– Я…

– Заткни пасть!!! – заорал Артур так громко, что Гайвен отшатнулся. – Я еще не договорил!!! Кто дал тебе право… лапать Лаэнэ Айтверн? Ах, ну да. Ты же… без пяти минут король. Но вот только никакой король не имеет права даже пальцем коснуться моей сестры. И если бы… если бы я зашел чуть позже… если бы ты успел ее обесчестить… меня бы уже не остановила никакая присяга. Ты бы лежал вот тут, на этом самом ковре, с перерезанным горлом.

– Артур, ты ничего не понял, – возразил Ретвальд, – я люблю Лаэнэ! Слышишь, люблю! Чего в этом дурного?! Я бы никогда… пальцем бы ее не тронул… просто так! Да будь я проклят, если я хотел причинить ей зло! Просто я ее люблю!

– Ты чуть не причинил ей такое зло, какое и за целую жизнь не исправишь, – мрачно сказал Айтверн. – Любишь, говоришь? Да это ты, верно, ни черта не соображаешь, а никак не я. Если любишь благородную девицу – сделай ей предложение и веди под венец. Если конечно она согласится и если ее семья вас благословит. Поступи ты так, ни в чем не нарушил бы чести… и то бы я еще подумал, давать ли вам благословение. Не сейчас, не во время войны… и не тогда, когда я не знаю мнения самой Лаэнэ. Но поступив так, ты бы хотя бы ни в чем себя не запятнал. А то, что я вместо этого увидал… Проклятье, да ты хоть головой думаешь? Пусть даже иногда? От случая к случаю? Твои хреновы наставники научили тебя хоть чему-то, кроме истории? Нет? Ну тогда слушай меня, принц Иберленский, и мотай на усы, которых у тебя все равно нету. Я за свою жизнь, не такую уж пока долгую, переспал с дикой прорвой дамочек разного пошиба, и получил от того бездну удовольствия. Ну, может и не с такой уж дикой прорвой… Но мой опыт всяко будет побольше и… подлиннее твоего, тут уж не поспоришь. И вот в чем суть. Я имел дело с замужними дамами, неважно, были ли они повенчаны с дворянами или мещанами, имел дело со вдовами, схоронившими своих мужей, имел дело с крестьянскими девушками, поскольку простолюдины меньше нашего уделяют значение подобным вещам, и моим… подругам наши отношения не грозили никакой бедой. Но я никогда – никогда, слышишь – не пытался соблазнить благородную девицу. Даже мысли такой не держал паскудной. Знаешь, почему? Ну откуда тебе, книжнику… Ты вообще понимаешь, что значит для девушки знатных кровей оказаться обесчещенной? Познать мужчину до брака? Даже просто пообжиматься с ним? Ты среди людей живешь, или родился и вырос в библиотеке? Больше похоже на второе… Так вот, обесчещенная девица – уже не человек. Стоит обществу узнать о ее… позоре, как ее жизни наступает конец. Замуж она уже не выйдет, никогда. Никакой человек в здравом уме не примет на себя чужой позор. Ни в одном приличном доме она не встретит ни понимания, ни приязни. Она – отверженная. Пария. Гнусная тварь. Обесчещенной девице одна дорога, если на ней не женился поимевший ее – в монастырь. Женский монастырь – это, сударь мой Ретвальд, такая разновидность тюрьмы. Растянутая на всю жизнь смерть. Ты вот этого хотел для Лаэнэ? Да?

Лицо Гайвена помертвело. Кажется, до нашего несчастного влюбленного лишь сейчас дошло, что случилось. Или, вернее, что не случилось.

– Артур, я идиот, – сказал он.

– Аллилуйя! Дитя наконец прозрело! Да, приятель, ты идиот, причем редкостный. И я повторяю – ты жив ровно потому, что я вовремя к вам зашел. Если бы ты соблазнил мою сестру – ты бы умер. Просто потому, что я действовал бы не рассуждая, и не успел бы сообразить, что для ее же блага вас следовало немедленно поженить… хоть какой-то то шанс для Лаэнэ жить потом достойно. Пусть не с любимым человеком, но и не отверженной. Да, лучше всего было бы вас поженить, успей вы переспать… но я сначала действую, а потом думаю. Не умею рассуждать вовремя. Первым моим порывом было бы снести твою деревянную башку с плеч, и я бы ее снес. Так что тебе очень повезло, Гайвен. Немыслимо повезло.

Гайвен Ретвальд уронил голову, закрыв лицо руками, и какое-то время подавленно молчал. Наконец он глухо произнес:

– Спасибо, Артур. Ты… Я так рад, что ты успел вовремя. Я лишь после твоих слов понял… от чего ты спас Лаэнэ… Я совсем не думал ни о чем. Я бы женился на ней, случись все так, как ты сказал, но… это ведь тоже бы преступлением против нее, обрекать на брак с нелюбимым человеком. Спасибо, что успел. И… Прости меня.

– Подотрись своей просьбой о прощении, – грубо ответил Артур и спустя мгновение пожалел о своей грубости. – Ладно, – смягчился он, – неважно. То, что не случилось – то не случилось, и выбросим его из головы. Лучше скажи другое. Ты и в самом деле любишь Лаэнэ?

Гайвен поднял голову и встретился с Артуром взглядом:

– Да, – твердо сказал принц. – Я люблю твою сестру. Больше жизни люблю. По-настоящему.

– Вот как?

Ретвальд не отвел глаз:

– Да.

Артур встал с дивана, прошелся по комнате и остановился у дальней стены, украшенной головой вепря, даже после смерти яростно скалившего клыки. Трофей старого герцога Джафрада, отца лорда Дерстейна. Говорили, прежний владетель Стеренхорда был знатным охотником, и никогда не упускал возможности добыть добрую добычу. Он охотился на медведей, диких кабанов, волков, оленей… даже на своих фамильных медведей, даром, что подобное полагалось среди воспитанных людей дурным тоном. Но глупые условности мало волновали Джафрада Тарвела, лорд Дерстейн не раз рассказывал о подвигах своего отца, ходившего на крупного зверя порой чуть ли не в одиночку, будучи вооруженным одним мечом или кинжалом. Даже помня, что тень от любых подвигов вырастает с течением лет, к покойному герцогу все равно трудно было не питать уважения.

Артур стоял и смотрел на кабана, нашедшего свою смерть от человеческой руки много раньше часа, вытканного зверю судьбой, когда Гайвен произнес:

– Я знаю, что она меня не любит… Ни капли. То, что она была со мной… это просто растерянность. Или игра. Или… Какая разница. Но я для Лаэ просто друг, и хорошо еще, что друг. Гнусно с моей стороны было домогаться ее… но искус оказался слишком велик. Когда она рядом, совсем рядом… Как можно устоять? Да и зачем… Вот только она меня не любит.

– Рад, что ты это понимаешь, – сказал Айтверн, не оборачиваясь.

Он ждал следующей фразы Ретвальда, и совсем не удивился, ее услышав.

– Она любит тебя.

И вот тогда Артур обернулся, вновь поймав взгляд Гайвена, затянув его глаза в сеть своей воли. Камин по правую руку от принца трещал, насвистывая дремотную песню и призывая ко сну, такая умиротворяющая мелодия… но прежде, чем принести мир, пламя приносит смерть.

– Рад, что ты понимаешь и это, – медленно сказал Артур.

– Она любит тебя, – через силу повторил Гайвен – с трудом, словно его рот засыпали землей или песком. Или даже камнями. – Не как брата… не как родича… так, как женщина любит мужчину. Она сказала мне это… но я бы понял и так. Достаточно просто видеть и понимать. Ты заслоняешь для нее целый свет. Никакой мужчина не будет для нее более желанен, чем ты. У меня нет шансов, понимаешь? Будь я в сто раз умней, отважней или решительней, я и то остался бы твоей бледной тенью. Любой кавалер будет для Лаэнэ Айтверн бледной тенью ее брата. И кто бы в итоге не завладел ей, кому бы она в итоге не отдалась… он окажется для нее просто эрзацем мечты. Жалким подражанием… тебе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю