Текст книги "Большое кочевье"
Автор книги: Анатолий Буйлов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)
А вскоре Родников поймал себя на том, что он тоже невольно сторонится этого, а при виде масляных тряпок и пятен на земле брезгливо морщит нос, точно зверь, учуявший враждебный, непривычный для него запах.
Аханя остановил караван, жестами подозвал к себе остальных кочевщиков. Пастухи о чем-то совещались. Родникову и Афанасию, караулящим стадо, оставалось только догадываться – о чем. Но вот совещание закончилось, Аханя круто повернул караван в прямой безлесый распадок, в котором виднелась обширная котловина в белых пятнах нерастаявшего прошлогоднего снега.
На вопрос Родникова, почему Аханя так резко изменил маршрут, Долганов, махнув рукой в верховья Нюлкали, недовольно сказал:
– Там близко табор геологов, мешать они будут – лучше в сторону уйдем.
На следующий день, поднявшись в гольцы, Родников увидел в бинокль табор геологов. Табор состоял из пяти больших конусообразных палаток и одного длинного навеса, рядом с которым стояли лошади и дымились дымокуры. Чуть поодаль от палаток стояли, будто чугунные утюги, два вездехода и штабель железных бочек.
Солнце уже до половины высунулось над горизонтом, обагрив вершины гольцов, но табор еще спал, только один человек, должно быть конюх, суетился между лошадьми и дымокуром.
«Однако долгонько они спят», – взглядывая на часы, подумал Родников – было половина шестого.
Вечером Долганов с Фокой Степановичем, побывавшие у геологов, рассказали пастухам, что экспедиция это магаданская, в палатках у геологов есть электрические лампочки, а вездеходы и лошадей забросили на перевал большие вертолеты. Эти вертолеты могут запросто поднять не только вездеход, но и целый дом вместе с людьми и мебелью.
Долганов предупредил геологов, что в окрестностях будут пастись колхозные олени. Начальник экспедиции угостил пастухов и сказал, что-де рабочие народ бывалый, таежный, дикого оленя от домашнего отличить сумеют и уж во всяком случае не польстятся на оленину, благо вокруг в гольцах предостаточно снежных баранов.
А баранов было в сопках действительно много, но часто звучали в гольцах выстрелы, внизу, под гольцами, лязгая железом, ревели вездеходы. Редели стада баранов, отступал зверь от шумного опасного места в глухие, недоступные распадки.
Иногда над сопками, сотрясая воздух, грохотали взрывы. Аханя вздрагивал, недовольно морщился – такие громкие звуки он слышал в кино, так стреляли пушки и рвались бомбы, убивая людей, разрушая их жилища. Здесь просто взрывали землю, чтобы скорей добраться до тяжелых красных камней, лежащих в вечной мерзлоте, но все равно такой громкий шум – это плохо, это очень плохо.
Однажды, обходя стадо, пастухи заметили медленно кружащихся над распадком ворон, они кружились на одном месте, издавая булькающие звуки.
– Что-то есть там, – сказал Долганов. – Сходи, Николай, посмотри, может, олень пропал?
Родников охотно направился к распадку. Еще задолго до подхода к тому месту, над которым кружились вороны, он увидел на ягеле следы резиновых сапог. След вел вверх и вниз.
«Наверно, барана убил кто-то из экспедиции, – подумал он, внимательно разглядывая след. – Вверх поднимался пустой, вниз опускался тяжелогруженый – каблуками ягель сдирал, за кусты рукой придерживался – листва с макушек содрана».
Но не останки барана обнаружил Родников, а убитую важенку, воровски присыпанную мхом и кедровым стлаником. Передние и задние лопатки важенки были унесены, все остальное брошено и уже смердило.
– Вот стервец! – выругался Родников. – Уж взял бы и унес все мясо или в наледь бы закопал.
Подошедшие к месту происшествия пастухи молча разглядывали то, что осталось от животного. Никто не возмущался, но все брезгливо морщились, словно каждый видал перед собой нечто до крайности отвратительное.
– Окси! Сколько мяса пропало! – сокрушенно сказал Аханя. – Суксем плохой человек – важенка убили, мясо бросали. Граматный, а голова нету.
В тот же день Долганов сходил к геологам и сообщил начальнику о случившемся. Тот обещал принять меры.
Поздно вечером к чуму пастухов подъехал вездеход. Два человека выпрыгнули из кабины и направились к столпившимся около чума несколько удивленным пастухам.
Впереди шел высокий геолог в выгоревшем на солнце противоэнцефалитном костюме, подпоясанный широким офицерским ремнем; с одного бока болталась кобура с наганом, с другого – небольшая планшетка.
– Сам начальник идет, – тихо сказал Долганов.
Начальник шел твердо, решительно, не обращая внимания на остервенело лающих вокруг собак. Но его низкорослый молодой спутник в широкополой и круглой, как гриб, соломенной шляпе шел неуверенно, неохотно, боязливо озираясь на собак.
Подойдя к пастухам вплотную, геолог стал почтительно здороваться с каждым за руку. Его спутник, остановившись в стороне, смотрел на пастухов настороженно и виновато.
– Ну вот, ребята, – поздоровавшись со всеми, сказал начальник, кивая в сторону своего спутника, – привез я к вам этого человека. Можете познакомиться – Виктор Лапузин, возраст двадцать пять лет, работает канавщиком, холост, образование десять классов. Ну вот, кажется, все. Оленя вашего он убил. С первым же вертолетом я его отправлю на базу, пусть увольняется по собственному желанию. За оленя мы вычтем из его зарплаты и отдадим вам деньги, либо продуктами отдадим, как хотите. Вот такое наше решение. Парень он, в общем-то, неплохой, работал хорошо, да вот, как говорится, бес попутал – шило из мешка выперло наружу. Одним словом, подлость проступила… Так, что ли, Лапузин? – Геолог брезгливо посмотрел на потупившегося рабочего. – Скажи что-нибудь в свое оправдание, люди слова от тебя ждут.
– Да что там говорить? – не поднимая головы, произнес Лапузин. – Виноват. Чего там… За оленя уплачу, сколько стоит, и вообще дрянное дело, конечно, – сазартничал. Вы уж извините, если можно. Уплачу я…
Энцефалитка на нем была еще новая, не пропитанная потом, не прожженная солнцем, и была она для него необъятно широкая и висела складками, еще более подчеркивая тщедушность фигуры. Он ковырял носком сапога землю, и было видно, что искренне удручен и сожалеет о случившемся.
Родникову стало жаль парня, он взглянул на Аханю. Лицо Ахани не выражало ни злости, ни желания мстить, он смотрел на парня, как и другие пастухи, с недоумением и жалостью. И вот уж пастухи сконфуженно переглядываются, словно вина этого парня расплескалась и легла по капле на душу каждого.
– Ну ладно, паря, чего там, – решительно махнул рукой Долганов, – иди, Виктор, в чум, чай будем пить, юколу кушать.
И тотчас же все облегченно вздохнули, засуетились, заулыбались и стали наперебой приглашать гостей в чум. Родников подметил, что и бородач помягчел лицом, – вероятно, такое разрешение конфликта его вполне устраивало.
– Что ж, Лапузин, считай, что тебе повезло, – сказал он удовлетворенно. – Пойдем пить чай, а то обидим хозяев. Ты ведь мечтал побывать в гостях у пастухов, посмотреть, как живут они, вот и посмотришь сейчас. А то ведь уедешь скоро – больше такого случая не представится.
Не успели гости и пастухи разместиться на шкурах, а Улита уже и блюдца с чашками на столик выставила, и чай заварила душистый. Во время чаепития Лапузин сидел съежившись, угнетенно молчал, пил чай с блюдечка мелкими глотками. Пастухи посматривали на него ободряюще, об убитой важенке никто не вспоминал, все больше обращались к бородачу, бесцеремонно спрашивая его, откуда он родом, женат или нет, долго ли работает в тайге, много ли золота нашел и правду ли пишут в газетах, что в Англии в одном очень глубоком озере водится чудовищный зверь размером с кита? Спрашивали и про снежного человека, и о «летающих тарелках». Затем разговор перекинулся на более близкие, земные темы. И только перед самым уходом гостей, когда Лапузин вышел из чума, Аханя, жестом задержав начальника, застенчиво попросил:
– Ти, начальник, прогоняли иво не нада, иво совисть немножко есть, иво олень убивали больше не будут…
– Нет, батя! – категорично покачал головой бородач. – Его дело решенное: он нас опозорил – с первым же бортом мы его отправим на базу.
Когда вездеход отъехал, Фока Степанович всполошился, что забыли пригласить на чай водителя вездехода.
– Шут с ним, с тем водителем, – успокоил пастуха Родников. – Он сам виноват, даже из кабины не вышел, особого внимания ждал.
– Строгий у них начальник, – заметил Костя. – Видали, что сказал? С первым бортом отправит!
Пастухи начали гадать: уволит начальник Лапузина или все-таки пожалеет его? Сошлись на том, что уволит, уж очень строг, и сказал-то как: дескать, не в Лапузине дело – пятно на всю экспедицию, наказать необходимо, чтобы другим была наука. Оно вроде бы и так, а все ж надо бы парня простить.
На следующий день Аханя поймал в стаде своего личного оленя, рослого жирного чалыма, которого он в прошлом году обучил ходить в поводу, надел на него узду, подозвал к себе Родникова.
– Колья! Ты будешь помогали мине отводить эти олень туда, – и он махнул рукой в сторону геологического табора.
Родников удивленно посмотрел на старика.
– Моя хотим эти олень начальнику подарили. Пускай иво кушили жирный мясо, пускай иво эти парнишка Магадан не прогоняли. Иво, эти парнишка, совесть, однако, остались немножко, пускай иво работает тайге. Так, да, Колья? Как тибе думали?
– Хорошо, Аханя. Пойдем.
И они пошли, ведя в поводу упирающегося оленя.
«Каков старик! – одобрительно думал Родников. – Дипломат! А и верно ведь, надо парня выручать».
При подходе к стану геологов Родников предусмотрительно намотал покрепче уздечку на руку. И вовремя. При виде палаток, вездеходов, лошадей и множества толпящихся возле палаток людей олень испуганно всхрапнул, вздыбился и рванул в сторону так, что Родникову стоило больших трудов удержать его. Аханя указал на тонкое деревце:
– Тут привязали надо.
Пастухов провели в палатку-кухню, усадили за длинный дощатый стол, принялись угощать консервами и чаем, разглядывая при этом гостей с таким откровенным любопытством, от которого Родникову сделалось неловко, точно он предстал перед этими людьми в неприличном виде. Такие откровенно любопытствующие взгляды всегда раздражали его, и в другой ситуации он бы непременно как-то воспротивился этому, но теперь приходилось терпеть.
После чаепития Аханя наконец принялся излагать начальнику цель своего прихода. Старик, должно быть, сильно волновался и оттого говорил путано и быстро, так что в конце речи присутствующие недоуменно переглянулись. Сообразив, что его не поняли, Аханя с досадой поморщился и умоляюще посмотрел на Родникова.
Улыбаясь, тот принялся переводить ломаную русскую речь Ахани:
– Он просит, чтобы вы Лапузина не отправляли в Магадан, – если вы его отправите, то нам, пастухам, будет стыдно. Черт с ним, с оленем. Он говорит, что у Лапузина совесть еще осталась и он больше стрелять оленей не будет. Чтобы все дело кончить миром, старик дает вам в подарок своего личного оленя. Олень жирный, не сомневайтесь, – это уже Родников добавил от себя. И, заметив протестующий жест начальника, перебил его: – Вы, пожалуйста, не отказывайтесь, не обижайте старика.
С минуту в палатке стояла тишина, все смотрели на начальника.
– Ну, хорошо, – выдохнул наконец тот. – Мы оставим Лапузина, парень он действительно неплохой, но оленя все-таки даром не примем – слишком дорогой подарок.
– Бери, бери, начальник! – обрадованно воскликнул Аханя. – Зачем дорого, суксем недорого. Окси! – И он опять принялся объяснять присутствующим свою точку зрения на всю эту конфузную историю.
– Вы не думайте, что старик бедный, – сказал Родников, когда тот закончил свою речь, – ничего ему за оленя не нужно. У него тридцать личных оленей, и он не знает, куда их девать.
– Да-да! Праульно иво говорили – моя много олень! Скоро подыхать будем… Тибе бери олень, моя шибко радовались, спасибо тибе!
– Ну, хорошо, – опять сдался геолог и, обернувшись к рыжему детине, попросил: – Саня! Сходи ко мне, принеси бинокль, с футляром который!
Когда рабочий вернулся, начальник сказал:
– Вот тебе, батя, ответный подарок.
Аханя принял подарок без жеманства и тотчас же стал восторженно ощупывать его и осматривать, как ребенок новую игрушку.
– Окси! Хокан ай! Хокан ай!
Но пора было уходить – близились сумерки, пастухи стали прощаться.
– Постойте, ребята, чего вам пешком ходить? Сейчас вас на вездеходе домой отвезут.
– Не нада, начальник, не нада! – замахал Аханя руками. – Наша люче пешком ходили будем.
Но Родников старика не поддержал – очень уж хотелось ему прокатиться на вездеходе, поэтому он охотно принял предложение начальника.
Кабина вездехода оказалась тесной. Родников умостился на капоте между водителем и Аханей, которому уступил мягкое сиденье.
Все готово – можно ехать. Внезапно открылась дверца, в кабину заглянул Лапузин. Лицо у него смущенное, он кивает Родникову, затем указывает глазами на Аханю, что-то говорит, но из-за шума мотора не разобрать, о чем говорит.
Родников недоуменно развел руками, показал на свои уши, дескать, не слышу ничего. Лапузин досадливо поморщился, сунул в руки Ахани какой-то маленький сверток и захлопнул дверцу. Уже через стекло он увидел, что Лапузин прощально машет рукой и улыбается так, словно отыскал наконец золотую жилу.
Водитель включил скорость, дал газу, и машина, лязгнув гусеницами, рванулась вперед – по-е-хали!
Аханя развернул сверток: в руках у него лежал новенький, из хромированной стали, портсигар с тремя богатырями на крышке.
«Ну, прямо задарили старика!» – с улыбкой подумал Родников.
На капоте сидеть было и горячо, и неудобно, машину то и дело подбрасывало и кренило с боку на бок. Дважды Родников больно стукнулся теменем о железную крышку люка, наконец, стукнувшись в третий раз, он пожалел о том, что сел в эту распроклятую машину. Каково же было бедному Ахане? Из-за болезни легких не переносивший резких запахов и толчков, теперь, попав в кабину, где было все насквозь перепачкано соляркой и маслом, где непрерывно трясло, подбрасывало и швыряло, он страдальчески морщился и смотрел на Родникова, таким укоряющим взглядом, словно хотел сказать: «Вот видишь, из-за тебя страдаю – из-за тебя…»
Мрачный, неразговорчивый водитель не сбавлял газ ни перед какими препятствиями.
«Или специально лихачит, чтобы нас удивить, или просто олух», – сердито думал Родников.
Но тем временем вездеход лихо въехал на невысокую террасу, на мгновение замер и вдруг взревев, окутавшись синим вонючим дымом, с нарастающим ревом, точно раненый медведь, ринулся прямо в полосу молодого листвяка, ломая и приминая деревца, как сухие былинки.
«Вот, гад, что делает»! – возмущенно подумал Родников, осуждающе косясь на водителя. – Ведь можно же объехать!»
– Астанави! Астанави! – закричал вдруг Аханя, взмахивая руками и обернув к водителю гневное лицо.
Водитель резко сбросил газ, приглушив двигатель, изумленно уставился на старика.
– Твоя зачем дерево ломали? Иво тебе шибка мешали, да?! Зачем ломали дерево?! Окси! – Аханя дергал за ручку, тщетно пытаясь открыть дверцу кабины. – Плохой твоя человек – суксем плохой! Совисть тибе нету!
Родников помог старику открыть дверцу. Но и выбравшись из кабины, Аханя продолжал гневно выкрикивать:
– Моя люче пешком ходили будим! Твоя суксем совисть нету! Кэнели бый!
Пожав плечами, водитель развернул вездеход, промяв гусеницами еще целую просеку.
– Окси! Дрян бый! Дрян! Дрян! Убивали нада такой худой люди! Суксем убивали! Тьфу! – Аханя погрозил вслед машине своим сухоньким, как у мальчишки, кулаком и, присев на корточки, закашлялся.
Машина ревела внизу под террасой, синий, разъедающий глаза и ноздри дым все еще стоял над колеей, над переломанными, вывороченными из земли лиственницами.
Идя к чуму, Аханя все никак не мог успокоиться, он то и дело сокрушенно качал головой и с горечью спрашивал кого-то:
– Зачем иво напрасна дерево ломали? Зачем такой худой люди тайгу пускали? Иво совисть нету, иво шибка дрян, бый!
Чувствуя себя косвенно виновным во всей этой истории, Родников посчитал своим долгом успокоить старика:
– Да брось ты, Аханя, переживать, из-за всяких дураков расстраиваться – нервов не хватит. Черт с ним! А лесу, слава богу, много еще у нас. Ну, поломал он, конечно, изуродовал лес, ну так что ж теперь сделаешь? Новый вырастет.
– Зачем так тибе говорили?! – опять возмущенно вскричал Аханя. – Ти тоже дурак, да? Твоя ничего понимай нету, да? Окси! Ай-яй-яй! Твоя тайга живи, тибе тайга кормили, одевали, обували, а тибе иво такой плохой слову говорили! Ай-яй-яй! Дерево много, можно ломай иво, сёравно иво другой вырастут. Окси! Иво бистра, бистра вырастали, да? Очень бистра, да? Ладна. Моя тибе завтра показать будем, как поломатый дерево бистра вырастали. Завтра моя тибе будим показали иво…
До самого чума старик что-то сердито бурчал себе под нос, и Родников уже не пытался успокаивать его, боясь рассердить еще больше.
На следующий день после работы в стаде Аханя подошел к Николаю, взволнованно спросил:
– Тибе надо посмотрели, как бистро поломатый дерево растут? Пойдешь, да?
– А далеко ли идти?
– Суксем блиско. Тибе молодой, полчаса ходили, мине, однако, час ходили будим.
И действительно, через час пастухи вышли на обширное плато, поросшее там и сям островками молодого лиственничного леса. Здесь когда-то полыхал пожар: кое-где сквозь желтоватый покров ягеля виднелись черные пятна обугленной земли. Молодые, не выше человеческого роста лиственницы стояли на этом обширном плато как-то несмело, тесно прижавшись друг к другу, а те, которые росли в одиночестве на отшибе, были гораздо ниже ростом своих сестер и казались хрупкими, словно отлитыми из тончайшего зеленовато-серого стекла: тронь рукой – и со звоном рассыплется. Кое-где на ягеле и бурых мхах Родников замечал продолговатые следы сохатиных копыт – на старых гарях сохатому раздолье.
Тишина кладбищенская: не слышно птичьего гомона – птицам приволье в старом лесу, там в густых ветвях можно укрыться и от врагов, и гнездо свое надежно упрятать, там много пищи, а этот лес открыт со всех сторон всем ветрам и морозам, этот лес беззащитен и чист, как новорожденное дитя.
«Сколько же лет этим лиственницам? – мысленно спрашивал себя Родников. – Наверно, лет двадцать – тридцать. Говорят, лиственница очень медленно растет. Однако куда же меня старик ведет? Чем он хочет удивить меня? Заело старика не на шутку – хочет доказать свою правоту. А чего доказывать-то? Я и сам знаю, что ломать деревья нельзя, но, раз уж сломали, что теперь делать – лоб свой расшибать? Вырастут новые… вон их сколько…»
Внезапно Аханя остановился, обернулся – лицо у него было торжественное и строгое, как у судьи. Указав рукой перед собой и вниз, он взволнованно сказал:
– Колья! Тибе надо хорошенько туда посмотрели – шибка хорошенько! Чиво, чиво увидели – все запоминали нада.
Родников нетерпеливо шагнул в сторону, куда указывал старик, ожидая увидать там нечто сверхудивительное, но увидел… обыкновенный след гусеничной машины.
«Стоило из-за этого идти сюда? Ну и здесь уже побывал этот чертов вездеход, ну и что теперь? Караул кричать?» Но, приглядевшись попристальней, он пришел к выводу, что след этот принадлежит вовсе не вездеходу, а скорей трактору. Но ведь трактора в экспедиции нет! Значит, где-то рядом другая экспедиция? Да сколько же их здесь собралось! Пройдя по следу несколько шагов, он присел на корточки. «Э-э! Да это же очень старый след! Вдавленный гусеницами ягель до сих пор не выправился – значит, этому следу не менее четырех-пяти лет…»
– Ну как тибе думали? – нетерпеливо спросил Аханя. – Сколько годов эти трактор ходили тут?
– Лет пять, наверно, ягель не выпрямился, – неуверенно сказал Родников, оглядывая след.
– Пять году, да? Окси! Плохо тибе смотрели, ничево понимай нету! Дальше надо ходили, другой след показали тибе.
И они пошли по тракторному следу дальше: Родников по одной колее, Аханя – по другой. Вскоре следы разошлись веером, рассекая лиственничный подрос на несколько лучей-просек. Указав на эти просеки, старик с обидой и гневом спросил:
– Эту тибе видели, да?
Родников увидел перед собой множество изломанных засохших лиственниц, и показалось ему вдруг, будто стоит он на следах гигантских доисторических чудовищ, проползших тут злобным гремящим стадом, и там, где они ползли, засох и поломался лес, взбугрилась земля и клочья ягеля, словно пена, разлетелись в разные стороны.
– Ну как, хорошо, да? Чиво тибе молчали? – Аханя сердито ткнул посохом в вывороченный камень. – Ти вчера говорили: дерево много, дерево очень много, иво можно ломать, на иво место другой дерево бистро вырастали. Ти эти худой люди, который на машине ехали, защищали.
– Да не защищал я его, Аханя! – воскликнул Родников.
– Защищали, защищали! Моя тибе суксем другой хочу говорили, – Аханя скорбно потупился, вздохнул. – Моя, Колья, подыхать скоро будим, а тибе еще до-олго живи нада. Моя видели, как эту тырахтур дерево ломали – шибка моя душа заболели! Моя гырамота нету, тибе гырамота есть, совисть тибе тоже есть, нада, чтоб тибе за эти дерево тоже шибко-шибко душа заболели, тогда, однако, хорошо будут. Нада тибе писали письмо на большой город главный начальнику, нада спросили иво: зачем худой человек в тайгу пускали? Зачем иво дерево ломали? – Аханя вынул из нагрудного кармана новый портсигар, подаренный ему вчера Лапузиным, достал папиросу и, навалившись грудью на посох, закурил.
Родников чувствовал, что старик не сказал еще главного, и он терпеливо ждал. Но Аханя молчал, щурясь, смотрел вдаль и, то и дело морща лоб, о чем-то сосредоточенно думал. Над плато нежной прозрачной акварелью голубело небо, и плыли по нему величественно и невесомо белые курчавые облака, и горы вдалеке, освещенные низким уже солнцем, казались тоже прозрачными и легкими, как этот синеватый дымок, струящийся над головой курильщика.
Но вот Аханя, тщательно затушив окурок, вновь повернулся к Родникову.
– Ти говорил – эти след пять году, да? – он кивнул себе под ноги на тракторную колею. – Плохо тибе смотрели. Эти тырахтур ходили тут одинасать год тому назад. Одинасать году – вот сколько! Дерево эти ломали, топтали, и ни один дерево обратно вырастали нету. Посмотри тибе – где иво вырастали? Посмотри! Ягель, мох тоже нету, земля голый, камень голый – где другой дерево?! Типерь есть твоя понимай? Моя так думали… – Старик решительно рубанул рукой воздух: – Худой люди пускать тайгу не нада. Моя думали: машина нада ехать туда-сюда один тропа. Лес поломали, ягель топтали – как жить будим? Ягель нет – олень пропал. Тайга нет – всякий зверь пропал. Нет олень, нет зверь – человек, однако, тоже пропал, суксем пропал! Как жить будем? – Аханя опять тяжело вздохнул, обвел горестным взглядом исковерканный лес. – Нада чум ходить – моя суксем не могу смотреть, как тайга помирай – шибка тут болит! – Он стукнул в грудь своей ладонью, круто повернулся и пошел, опустив голову и ссутулившись, точно был в чем-то виновен.
По утвержденному правлением колхоза плану стадо должно было кочевать к месту осеннего выпаса лишь в конце августа, но по настоянию Ахани, которому очень не нравилось соседство экспедиции, Долганов решил сократить время пребывания стада на летовке и гнать оленей к устью Маякана. Остальные пастухи не возражали против этого: соседи оказались слишком беспокойные, некогда изобилующие зверем места эти теперь стали пустынными. Кроме того, Аханя упорно доказывал пастухам, что из-за частых взрывов и грохота машин олени перестали спокойно пастись и даже худеют. Так это или нет, попробуй докажи, но на всякий случай целесообразно откочевать подальше.
Маякан встретил кочевщиков моросящим дождем. Сырые дрова горели неохотно, едкий дым кружился в чуме, точно и ему не хотелось выползать наружу, в промозглую сырость. Улита то и дело раздувала затухающий костер, так что лицо ее вскоре стало темным от сажи и копоти. Пастухи приходили из стада насквозь промокшие, подсаживаясь к огню, ежась от холода, грели свои иззябшие, с припухшими пальцами руки. Мокрая одежда, подвешенная над костром, желтела и пропитывалась дымом, но оставалась волглой, не успевая за ночь просыхать.
А дождь все сеял и сеял, и река Маякан шумела все громче, заливая прибрежные тальники и пойменные места.
До гона оставался месяц, но пастухи уже ловили корбов и отпиливали им концы острых, как вилы, рогов. Вот такой мощный корб с острыми, как вилы, рогами распорол в этот день Афонькино плечо.
– Эх ты, Афонька! – укоризненно сказал Фока Степанович, забинтовывая смущенному парню рваную рану. – Ушами надо было не хлопать, рот не разевать – это тебе не важенка брюхатая, тут видишь, корбище какой…
Афоню отстранили от ловли корбов, и он с подвязанной к груди рукой работал ногами – сдерживал табун, когда другие пастухи ловили. Но видно, правду говорят: одна беда не ходит – за собой другую водит. Вскоре тяжело заболел Аханя. Это не было для пастухов неожиданностью – Аханя в последнее время все чаще и чаще кашлял с каким-то нехорошим грудным надрывом. Пастухи давно уже освободили старика от тяжелого труда, поручая ему самую легкую сподручную работу. Аханю оскорбляло такое отношение пастухов, напрягая все силы, он старался не отставать от молодых, но неумолимая болезнь точила его, силы таяли, как холодная льдина от весеннего солнца, и наконец он притих, сник, понуро сидит на белой оленьей шкуре, изредка постанывая. Жгучая пронзительная боль раздирала грудь. Больно, тяжело смотреть пастухам на муки своего товарища.
– Ну как, Аханя, не легче тебе? Сильно болит? – то и дело спрашивали они больного. – Может, еще каких-нибудь таблеток выпьешь? Чаю с брусничным листом заварить тебе?
– Ничиво, ничиво не нада, – старик отрицательно качал седой головой и, пересиливая боль, виновато улыбаясь, успокаивал: – Это пройдет – так было уже, пройдет!
Улита скорбно смотрела на мужа. Пастухи отводили от больного глаза, чувствовали – держится он из последних сил.
– Надо старика в больницу доставить, – сказал Долганов.
– Вертолет надо вызвать. В экспедиции рация есть – надо идти к геологам. Кто пойдет?
Идти вызвались Родников, Костя и Фока Степанович.
– Ладно, пускай Костя сбегает, – решил Долганов. – У него ноги быстрые. Иди, Костя, иди скорей – пропадет старик, жалко старика.
И Костя немедленно ушел. По расчетам пастухов, он должен был дойти до геологов за два дня. Но пастух одолел это расстояние за день, и уже на второй день после его ухода над чумом загремел санитарный вертолет. Он долго кружился над местностью, выбирая подходящую площадку, и наконец опустился на марь метрах в двухстах от чума.
Вот между лиственницами показались люди – впереди Костя, сзади двое мужчин в летной форме, у одного из них на плече что-то продолговатое.
«Носилки!» – догадался Родников, и сердце его сжалось: не мог он себе представить Аханю, лежащего на этих носилках, это казалось ему невероятным – ведь еще совсем недавно Аханя бодро шел на лыжах по заснеженной тайге, лихо гарцевал на олене, бегал в стаде, озорно крича и размахивая маутом, вел передовые аргиши, ловил рыбу, стрелял белку, и вот теперь – носилки.
Врач, молодая строгая женщина, не стала больного даже осматривать, только уточнила фамилию, что-то отметила красным карандашом в своем журнале и, кивнув на носилки, решительно сказала:
– Ложитесь! Сейчас мы вас доставим в больницу, и теперь уж придется вам долечиваться до конца. – И, обратившись к толпившимся около старика пастухам, пояснила: – Он уже лежал в нашем диспансере, но не долечился, самовольно ушел – и вот результат. Видите? – И, вновь обратившись к старику, уже помягче сказала: – Придется начинать все сначала, но теперь-то, я надеюсь, вы не станете убегать от нас, пока не долечитесь? Ну, что ж вы, больной? Ложитесь на носилки – вам нельзя ходить…
Но лечь на носилки Аханя отказался категорически:
– Моя могу ище пешком ходили, моя еще помирай суксем нету.
Костя и Родников помогли старику подняться на ноги и, поддерживая его с обеих сторон, повели к вертолету.
Улита вдруг тоже решила лететь с мужем. Никто этому не удивился – так и должно быть, все принялись торопливо складывать ее вещи в мунгурки. Пилоты нетерпеливо поглядывали на часы.
– Побыстрей, ребята, – нам еще надо в Балаганное успеть.
Перед тем как войти в вертолет, Аханя молча, печальными глазами посмотрел на небо, на Маяканские горы, на столпившихся в стороне от лопастей пастухов, задержал свой взгляд на Родникове и вдруг улыбнулся ему не то виноватой, не то ободряющей улыбкой, от которой у того сжало сердце и к глазам подступили слезы. Сдерживая желание подбежать к старику и крепко обнять его, Родников, закусив губу, торопливо закивал. Ему хотелось крикнуть старику что-нибудь приятное, но не посмел он сделать и этого – постеснялся своих чувств, но, когда вертолет с грохотом и свистом оторвался от земли, пожалел о том, что не обнял и не крикнул.
Улетел Аханя. Улетел… И сразу как-то пусто стало в бригаде – это ощутили все, но особенно остро ощутил это Родников. Было у него предчувствие, словно видел он Аханю в последний раз.
После нудных промозглых дождей наступили устойчивые погожие дни бабьего лета. Но вскоре на гольцы упал долгожданный первый снежок. Казалось, горы надели на себя белые горностаевые мантии; отбросив вечную свою невозмутимость, они теперь сияли под лучами солнца задорно и весело и смотрели на серую унылую тайгу воистину свысока и как будто даже надменно. Но всему свой черед, время летит, его не остановишь, не отведешь, как облако, в сторону. Время пришло, и вот уже в воздухе закружились пушистые хлопья снега, все гуще и гуще – пеняйте, ротозеи, на себя, кто снега не ждал и бросил нужную вещь на земле, – снег, снег идет! Снег все похоронит, все упрячет не на день, – на многие месяцы…
Сколько помнил себя Родников, при виде первых снежинок им всегда овладевало необъяснимое волнение, как будто и радоваться-то нечему – обыкновенный холодный снег, но, вот поди ж ты, ликует, поет, замирает душа, точно ждешь ты от снегопада чего-то необыкновенного. Быть может, первый снег обновляет не только землю, но и души людские? А снег все падает и падает – белым-бело вокруг! Белым-бело!
К концу октября стадо было полностью собрано.
Результатом осмотра Долганов остался доволен – весь день он весело улыбался, шутил, подзадоривал то Родникова, то Афоню.
Пастухи готовились в дальнюю дорогу: ремонтировали нарты, чинили упряжь, обучали оленей, нетерпеливо ждали, когда бригадир объявит о начале кочевки. Но Долганов молчал, о чем-то сосредоточенно думал и наконец объявил:
– Вот что, ребята, я думаю, на кораль кочевать нам не надо совсем. Чиво туда пойдем?
