Текст книги "Большое кочевье"
Автор книги: Анатолий Буйлов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)
Пастухи, растянувшись цепью, продолжали теснить оленей к реке. Лай собак, крики, ругань и свист пастухов, хорканье телят, глухой стук тысяч копыт – все слилось в один тревожный гул. Сотрясается под копытами промерзшая земля, сотрясается воздух, все стремительней круговорот!
Но вот один олень прошмыгнул между Костей и Хабаровым, и тотчас вся оленья масса, как мутный поток сквозь прорванную плотину, хлынула в тундру, умчалась к горизонту и там рассыпалась каскадом брызг и ручейков.
Только под вечер удалось собрать стадо. Аханя распряг десяток ездовых оленей и, связав их попарно, вновь пошел к своему берегу. Но ни один олень за ездовыми не увязался. Вторая попытка столкнуть животных на лед оказалась тоже безуспешной.
Ярко сияла луна. На горизонте расплывчато виднелись горы. От усталости пастухи едва волочили ноги. В целях экономии дров и сил решили вторую палатку не ставить. После ужина долго совещались, как быть с оленями. Было два варианта: либо добраться в верховья реки и там в узком месте перегнать стадо, либо завтра вновь попытаться перегнать его силой. В первом случае пастухи теряли два дня, во втором их ждал все тот же изнурительный труд и неизвестность.
– Ну, а как ты думаешь, Аханя? – обратился Шумков к молчащему старику.
Аханя молча докурил трубку, выбил пепел о подошву торбаса и лишь после этого с достоинством сказал:
– Я думаю, надо делать топорами зарубки на льду от берега до берега и по ним провести оленей.
Предложение пастухам понравилось. Они оделись и ушли на реку. Четверо пастухов долбили лед топорами, остальные подкалывали его ножами. К полуночи шероховатая в три метра шириной полоса была готова. К следующему полудню удалось наконец перегнать по этой полосе и стадо.
А спустя неделю, десятого ноября, кочевщики благополучно перебрались через реку Яму и углубились в таежную зону. До кораля оставалось всего две-три кочевки.
Десятого ноября к пастушескому табору лихо подъехала собачья упряжка. Маленький человек в непомерно большом рыжем малахае, в пыжиковой дошке, в длинных унтах проворно спрыгнул с нарты, сильно припадая на правую ногу, торопливо подошел к вожаку упряжки – черному грудастому псу и, взяв его за ошейник, подтащил весь потик к дереву, к которому и привязал упряжку. Справившись с этим делом, он захромал к палаткам, где его с нетерпением ждали пастухи.
– Здорова-тее! – весело крикнул он издали, а подойдя вплотную, сердечно тряс каждому руку, добродушно улыбаясь.
Лицо его скуластое, местами подмороженное – в темных пятнах, глаза озорные, умные, а во рту среди крепких желтоватых зубов два металлических. На вид ему около пятидесяти.
– Здорово, Ганя! Здорово! – радушно приветствовали гостя пастухи, наперебой приглашая его каждый в свою палатку.
Но гость, скользнув взглядом по сложенным около палаток мунгуркам, сказал:
– Пойду, однако, к Ахане, целый год не видал его. – И уверенно пошел именно в ту палатку, где жил Аханя.
Туда же направились и все пастухи.
Аханя и Улита встретили гостя с особенной радостью, заботливо усадили его между собой. Улита тотчас поставила на середину палатки столик, заварила чай.
Волосы у Гани оказались совершенно седые. Он неторопливо ел мясо, пастухи терпеливо ждали.
Еще перед тем как войти в палатку, Хабаров вкратце рассказал Николке, что гость – Гавриил Слепцов – младший брат Ахани. Все его называют просто Ганей. Ганя работает заведующим оленеводством. Обязанность Гани – изредка посещать бригады пастухов и вовремя давать правлению колхоза необходимые сводки. Несмотря на то, что у Гани правая нога намного короче левой, он добросовестно пастушил два десятка лет и теперь так же добросовестно работает в новой должности.
Напившись чая, широко и добродушно улыбаясь, Ганя принялся отвечать на вопросы пастухов. Говорил он по-русски с большим акцентом, не справляясь с шипящими звуками: вместо «чего» он говорил «сиво», вместо «чужой» – «сюзой». Было заметно, что русская речь давалась ему с трудом, несмотря на это, он упорно отвечал пастухам на русском языке, многозначительно поглядывая на Николку, как бы давая понять окружающим, что неприлично говорить в присутствии человека на языке, которого тот не понимает, но интересуется новостями не меньше других. Скоро Гане удалось навязать пастухам свою волю – пастухи заговорили на смешанном русско-эвенском языке, так что Николка все понимал.
Ганя сообщал пастухам о здоровье их родственников, о том, кто умер, кто женился, кто уехал из поселка и кто приехал в него. Рассказал о том, как лечился в Магадане. Не забыл и о колхозных событиях: привезли на самолете племенного бычка для фермы, бычок влетел колхозу в копеечку. Купили новый трактор «Беларусь», но пьяный тракторист уже успел заехать в яму, где берут для кирпичей глину. Трактору помяло кабину, а трактористу сломало обе ноги. Наконец, рассказав все новости, Ганя нетерпеливо спросил:
– Ну а как у вас, ребятки, дела? Много олешек потеряли?
– А как ты думаешь, сколько мы потеряли? – подмигивая пастухам, спросил Фока Степанович.
– Я думаю так: Василий Иванович потерял около сотни. Тарас Слепцов – аже больше, точно еще не знает. Ну, а вы, наверно, немножко лучше других – шибко веселый вид имеете. Однако голов пятьдесят все равно потеряли?
– Ух ты, какой скорый! – довольно рассмеялся Фока Степанович. – А вот и не потеряли, даже прошлогоднюю потерю нашли. Вот как! Не веришь? Ну, спроси у Ахани.
Ганя вопросительно посмотрел на брата, Аханя согласно кивнул.
– Это нас Николка выручил, – сказал Костя. – Целое стадо оленей нашел. Мы уже их и не чаяли найти, думали, что они на зимовку удрали, а он их за Варганчиком нашел.
Аханя рассказал брату, как были найдены потерянные олени. Ганя слушал восторженно, то и дело восклицая:
– Смотри ты! Смотри-ка! Молодец! Вот молодец!
– Решили мы его из учеников в пастухи перевести, – объявил Шумков, обращаясь к Гане, но испытывающе поглядывая и на Николку. – Завтра я записку председателю напишу, все пастухи подпишутся. Как думаешь: уважут просьбу нашу?
– Конечно, уважут! – с жаром воскликнул Ганя. – Правильно делаете: парень старается – значит, его надо поддержать. Хорошо! Очень хорошо!
Николка хотя и был подготовлен, но все же это известие застигло его врасплох. Он смутился и, не зная, куда девать свои руки, начал скручивать в трубку газету. К счастью, долго краснеть ему не пришлось – скоро пастухи перевели разговор на другую тему.
– У Василия Ивановича был? – спросил у Гани Фока Степанович.
– Только от него приехал. Он уже стадо к коралю подогнал, так что вам придется подождать деньков пять. Специально я приехал предупредить, чтобы вы не кочевали.
– А у Тараса Слепцова?
– У Слепцова неделю тому назад был. Он еще на Халанчикане стоит. Слепцов ругается – хочет от бригадирства отказаться…
– Чего это он надумал?
– Не знаешь ты, Фока, Слепцова, что ли? Он каждый год отказывается. Поругается, поругается и перестанет. – Ганя замолчал, прикурил от свечного пламени папироску, раскурив ее как следует, продолжал:
– А вообще-то правильно он ругается. Бригада у него самая плохая. Захар Иванович уже старый, Никита совсем не работает, болеет, остальные каждый год меняются: один приходит в стадо, чтобы заодно на гусей поохотиться, другой – оленьего мяса покушать, третьего кое-как уговорят хоть полгода попасти. А какой толк от такого пастуха? Увидит он след олений – рукой махнет, зачем идти мучиться – человек я временный, другой раз опять отмахнется. А к концу года, глядишь, половину стада растеряли… – Ганя покачал головой и невесело усмехнулся: – Новость я вам скажу: у соседей наших половина оленей по тайге разбежалась. Девятьсот голов!
– Окси! – изумился Аханя. – Как это можно?
– Разыгрываешь? – не поверил Шумков.
– Ну вот еще… – обиделся Ганя. – Зачем разыгрывать? Правду говорю!
– Как же они умудрились потерять столько? – недоуменно пожал плечами Костя.
– А очень просто умудрились! – неожиданно резко сказал Хабаров и повторил многозначительно, оглядывая пастухов: – Очень просто! И не такая ли беда зарождается сейчас у Слепцова? Вы, старики, болеете за оленеводство, для вас это престиж, для вас это жизнь. Но вас все меньше, а кто на ваше место приходит? Единицы! Молодежь с неохотой в стадо идет, только на время. Правильно Ганя сказал: у временного пастуха и мысли временные. А почему молодежь не идет?! Это и есть главный вопрос, от правильного решения которого зависит дальнейшее развитие всего оленеводческого хозяйства – наивыгоднейшего хозяйства! – Хабаров поудобней умостился на шкуре, пренебрежительно кивнул на радиоприемник: – Ну, что нам досталось от общего прогресса? Вот эта «Спидола», журналы, которые получаем три раза в год, одежда хлопчатобумажная. Раз в три года прилетит вертолет с рентгеноскопической аппаратурой, надают таблеток, гексахлорановых карандашей и полетели, на этом все закончилось. Может, это только в нашем колхозе такое положение? Говорят, на Чукотке пастухи в совхозах по двести пятьдесят – триста рублей зарабатывают, говорят, там какие-то легкие разборные чумы из пластика, вездеходы на пастбищах работают, но ведь и это не прогресс. Может быть, это даже вредно оленеводству – вездеход по тундре елозит, ягель гусеницами уничтожает, атмосферу травит. Вездеход часто ломается, много денег у хозяйства съедает. Прогресс не в том, чтобы оленевода посадить за рычаги вездехода, прогресс оленеводства в чем-то другом, подумать здесь надо крепко!
– Рацию бы нам не мешало, – мечтательно сказал Костя.
– Правильно, Костя! – обрадованно подхватил Хабаров. – Давно пора иметь рацию в каждой бригаде. Давно пора! В космос летаем!
– Раньше у нас даже спички не были, – заметил укоризненно и даже с некоторой обидой Аханя. – Огонь мы делали так, – и он показал руками, как высекают кресалом искру.
– Верно, старик! – охотно согласился Хабаров. – Плохо раньше жили, а двадцать тысяч лет тому назад еще хуже – в звериных шкурах ходили и с каменным топором. Не надо увлекаться сравнениями столь далеких времен, надо чаще смотреть по сторонам: не обогнал ли тебя кто из соседей и, если обогнал, то поучиться у него… Надо идти, как говорится, в ногу со временем, чаще смотреть вперед, иначе споткнешься, навредишь себе… Для вас, стариков, теперешний уровень жизни вроде рая, и это естественно, ибо это и есть движение вперед. Но нужно продолжать улучшение быта оленеводов. Подумать только! Ведь оленю ни сена косить, ни помещений строить. Пять-шесть человек пасут трехтысячное стадо – только плати им как следует, снабжай их всем необходимым и получай в конце года чистую прибыль. А земли-то у нас сколько? Громадные пространства! Одна только наша Магаданская область вместит на своей территории не один миллион голов, как запланировано, а полтора миллиона. Хватает у нас земли, и людей хватает, хозяйствовать надо… хозяйствовать! – Хабаров махнул рукой, насупившись, смолк.
– Размечтался ты, – после довольно продолжительной паузы подавленным голосом сказал Ганя. Папироса его погасла, и он бросил ее к печке. – Да, размечтался ты слишком. Ты видел, сколько оленьих рогов вокруг забойной площадки валяется – горы! И копыта валяются, а из них ведь клей отличный. Сколько раз предлагал председателю: продать бы их кому-нибудь. Отвечает: никто у нас их не принимает, но скоро будто бы Япония рога будет скупать. Скорей бы – все доход колхозу. Ничего, все у нас будет когда-нибудь: и домики разборные, и всякие легкие консервы, бросишь пачку в котел с водой – и полный котел толченой картошки с маслом и луком. – Ганя лукаво взглянул на проглотившего слюну Николку. – Или мороженого… В Москве, когда ходили по выставке, я все время мороженое всякое ел – и шоколадное, и фруктовое, и такое на деревянной палочке – эскимос называется.
– Не эскимос, а эскимо! – снисходительно улыбнувшись, сказал Николка.
– Во-во! – Эскимо! – обрадовался Ганя. – С Василием Ивановичем мы там были лет десять тому назад. Он там первый раз в жизни мороженое попробовал, в стаканах, сделанных из тонкой-тонкой лепешки. Купил я два таких стакана с мороженым – один ему дал, другой сам ем. На зубах стаканчик хрустит, мороженое сладкое, как снег весенний, сахаром посыпанный. Понравилось Василию Ивановичу мороженое. «Мало», – говорит. И купил десять стаканов – в руках не помещаются. «Давай, помогу тебе, пару стаканов съем». – «Нет, – отвечает, – иди бери себе – мне самому мало». Ну ладно, идем. Жарища! Кругом народу тыщи, как оленей в корале, все бегут туда-сюда, туда-сюда! Пока Василий Иванович одно мороженое ел, другие таять начали, между пальцев закапало. Стал Василий Иванович с пальцев слизывать, нос макнул в стакан. Текут стаканы, как худая тряпка. Видит он – дело плохо, и давай скорей хватать мороженое чертово! Два проглотил, а больше не может – горло болит. Уже за рукава течет, и лоб Василия Ивановича мороженым испачкал, как тот клоун, которого мы смотрели в цирке. Опять он слизывает мороженое с рук. Капает на костюм, а костюм черный, дорогой, уже как известкой забрызган. Кричит: «Помоги! Бери скорей стаканы, ешь… Я тебе их отдаю!» А я говорю: «Нет уж, спасибо, хватит мне». Люди смеются, обходят его, на мусорный ящик показывают…
Ганя рассказывал серьезно, улыбаясь одними глазами, но пастухи смеялись от души.
– Ну ладно, с вами тут до утра не уснешь, – сказал Фока Степанович, вставая. – Пойду спать.
Вслед за Фокой Степановичем ушли Костя с Худяковым. В палатке сразу стало просторней. Николка с наслаждением лег на бок и вытянул затекшие ноги, то же сделали Шумков и Хабаров, и лишь Аханя с Ганей не изменили своих поз, продолжая сидеть, скрестив ноги под себя.
Вскоре Ганя вышел кормить собак. Вошел он минут через десять с кукулем под мышкой и с пачкой газет.
– Совсем забыл, извини, Николка, тебе письмо.
Николка торопливо распечатал тонкий конверт.
Мать сообщала, что медвежью желчь она получила, что живет она, слава богу, хорошо, правда, часто болит спина перед плохой погодой, но это уже от старости. Просила сына не простужаться и звала домой: «Приезжай, сынок, домой, я часто плачу об тебе и переживаю. А старик говорит, что больше не будет тебя укорять ни в чем. Его знакомый столяр может взять тебя учеником. Это очень хорошая специальность, в тепле всегда и в чистоте, и заработок хороший. Приезжай, сынок, помирись с Оксеном Феофановичем христа ради, не губи свои вьюношеские годы…»
До полуночи писал он матери. Зная, что неграмотная мать отнесет письмо соседке либо оно попадет в руки отчима, он старался не писать такого, что могло бы хоть как-то повредить благополучию матери, обозлить против нее отчима.
Утром Ганя с Хабаровым уехали в Ямск. Хабаров опаздывал на экзаменационную сессию и очень беспокоился, что придется ему сдавать экзамены в одиночестве.
– А какая тебе разница? – наивно спросил Николка.
– Очень даже большая, – сказал Хабаров и, оглянувшись, заговорщицки шепнул: – Одному, тезка, тем уже плохо, что некому будет шпаргалку в нужный момент подсунуть или списать будет не у кого… А ты как думал? Я студент посредственный. Но на посредственных людях земля, между прочим, держится.
С отъездом Хабарова ничто в бригаде не изменилось, разве что стало просторней в палатке. Оленеводы относились к нему как-то сдержанно, настороженно – вероятно, по той причине, что был он в бригаде человеком временным, способным в любой момент покинуть бригаду, кроме того, они всегда помнили, что он с высшим образованием, будущий начальник, стало быть, не ровня им. Тем более и сам он это то словом, то жестом иногда подчеркивал. Но вместе с тем пастухи и гордились им, гордились его ученостью, тем, что вышел он из их пастушеской среды.
Ганя приехал на пятый день. Пастухи, только что забившие двух чалымов, готовились пить чай и есть сырую печенку, но, заслышав лай упряжки и шум оленьих копыт, выскочили из палаток.
– До-ро-ва-тее! – опять издали приветствовал пастухов Ганя.
И принялся перед входом в палатку сбивать прутиком снег с унтов, разговаривая таким тоном, словно он и не отлучался никуда.
– Василий Иванович угнал сегодня своих оленей. Восемьдесят голов у него не хватило. Иванова сказала, чтобы вы быстрей кочевали, ждут вас, все готово уже. Я говорю Ивановой: у Васьки Шумкова лишние олени – она не верит. Я им рассказал, как Николка их нашел. А Василию Ивановичу так и сказал: «У Шумкова теперь дело пойдет потому, что у них русский пастух, а у вас нету», а он говорит Ивановой: «Дайте и мне русского пастуха». Иванова смеется, руками разводит: «Нету больше, только один такой пастух на весь колхоз и на весь район».
Пастухи заулыбались, а Худяков даже скрипуче хохотнул – скрипучий этот хохоток всегда выводил Николку из равновесия. А теперь даже улыбки пастухов воспринял он как насмешку, обиженно подумал: «Смейтесь, смейтесь, а я вам все-таки докажу – не хуже вас еще буду…»
Ночевать Ганя не остался, наевшись сырой печенки, напившись чая, он уехал.
Стадо пригнали к коралю в полдень.
Николка с интересом оглядывался по сторонам. Весь снег был перетоптан и утрамбован оленьими копытами. Кругом стоял обыкновенный лес, сквозь который виднелась часть какой-то высокой изгороди из жердей. От изгороди, огибая стадо, шла к пастухам дюжина людей в малахаях, дохах и полушубках. Слева белела полосой речка в тальниковых зарослях: над речкой на невысокой террасе виднелись две палатки. И больше ничего не было.
– А где же кораль? – изумленно спросил Николка у Шумкова, пристально разглядывающего приближающуюся толпу людей.
– Да вон же он, не видишь, что ли? – рассеянно махнул бригадир в сторону виднеющейся изгороди.
В толпе Николка сразу различил высокого зоотехника, с которым год тому назад прилетел в Ямск. Рядом с ним шли председательша Иванова и прихрамывающий Ганя – в сравнении с рослой женщиной он казался карликом. Остальные были Николке незнакомы.
После взаимных рукопожатий, расспросов и возгласов Шумков, Иванова и Ганя, отойдя чуть в сторону, начали о чем-то совещаться. Незнакомые люди в малахаях, эвены и камчадалы, весело подходили к Николке, дружески хлопали его по плечу, улыбаясь, спрашивали, ест ли он сырую печенку и струганину из мальмы, и, слыша утвердительный ответ, восторженно хвалили:
– Молодец, Николка! Вот это настоящий пастух! Печенку ест, струганину, нерпичий жир пьет – хар-роший пастух!
Они смотрели на него с тем восторгом, с каким смотрят взрослые на дитя, впервые сделавшее несколько самостоятельных шагов и сказавшее первую связную фразу. Все они, безусловно, считали его белой вороной, он это чувствовал, но не обижался, а лишь упрямей сжимал губы и старался быть невозмутимым и даже порой насмешливым.
Но вот Шумков и Ганя подошли к пастухам.
– Решили мы, братцы, с ходу попробовать загнать их в кораль, не ожидая завтрашнего утра. Народу у нас много, ребята помогут, – кивнул Шумков на забойную бригаду. – Ну как, Костя, попробуем?
– Конечно, надо попробовать, времени-то много еще, – неуверенно сказал Костя.
– Не пойдут они с ходу, – хмуро заявил кто-то из толпы. – Надо обождать до завтра.
– Сейчас попробуем, – Шумков повернулся к Николке: – Сбегай, брат, к Ахане, пусть ведет ездовых оленей с колокольчиками, скажи, что стадо будем в кораль загонять. Быстрей беги!
Но не успел Николка пробежать и десятка метров, как из-за дерева показался Аханя с караваном оленей, два из которых перезванивались колокольчиками: «Динь! Динь! Динь! Динь!»
Старик, не говоря никому ни слова, обвел караван вокруг людской толпы, вокруг стада и, нигде не задержавшись, повел караван куда-то в лес. «Динь! Длинь! Динь! Длинь!»
– Старик ваш спор разрешил, – засмеялась Иванова и отошла, чтобы не мешать погонщикам.
Взяв стадо в полукруг, люди, покрикивая и посвистывая, погнали его в ту сторону, где скрылся Аханя.
Николка с любопытством озирался по сторонам, вглядывался вперед, отыскивая загадочный кораль, который он представлял громоздким сооружением, напоминающим древнерусскую бревенчатую крепость с мощными скрипучими воротами. Но впереди был все тот же лес, и только справа и слева параллельно движущемуся стаду тянулись две невысокие изгороди. Жерди были прибиты к деревьям. В просветы между жердями мог пролезть годовалый теленок, а взрослый олень мог бы легко перескочить изгородь.
Вскоре Николка заметил, что изгороди постепенно сближаются, становятся выше, а просветы между жердями уменьшаются. Стадо сжимается, вытягивается клином, громче свистят погонщики, сильней напирают на задних оленей. Торопливо, взахлеб перезваниваются колокольцы. Изгороди впереди сходятся лучами, образуя проход метров в пять шириной, – передовые олени, войдя в проход, замедляли шаг, принюхивались, тревожно поводя ушами.
– Напирай! Напирай! – возбужденно кричит Шумков, отчаянно размахивая руками, и погонщики густой цепью вплотную подбегают к стаду и, крича, улюлюкая, напирают, напирают. – Быстрей! Быстрей, ребята! Не давай им назад повернуть! Дружней наваливайся! Пошли! Пошли, родимые!
Передние олени, подпираемые задними, неохотно пошли вперед, все быстрей-быстрей. Минута-другая, и вот лес расступился, в конце большой поляны показались привязанные к изгороди ездовые олени. Бурным потоком стадо хлынуло на поляну, растеклось по ней, всюду натыкаясь на изгородь. В панике олени ищут выход, бегут назад, но поздно: пастухи торопливо закрыли проход жердями. Стадо в ловушке!
– Все, голубчики, попались! Ловко мы их! С ходу загнали! Как по маслу! Ай да мы! Кто говорил, что не пойдут, – еще как пошли! – радостно восклицали люди.
Забор в корале высотой метра три, жерди толстые, прибиты к деревьям изнутри кораля длинными гвоздями – не повалить такую изгородь, не перепрыгнуть.
– Я же говорил, что везет тебе в этом году, Васька, – сказал Ганя Шумкову. – Карабин новый один на весь колхоз прислали – тебе достался. Василий Иванович два дня не мог загнать стадо в кораль, а твое с ходу пошло!
До глубокой ночи в палатках не гасли свечи, не смолкали громкие голоса людей, на раскаленных докрасна жестяных печурках клокотали большие кастрюли с нежным оленьим мясом. Председатель уступила настойчивым просьбам – разрешила понемногу выпить и сама выпила, отчего ее круглое лицо раскраснелось, напряглось, карие глаза заблестели.
В палатке было невероятно тесно и жарко. Николка забился в угол и молча, неодобрительно посматривал оттуда на галдящую, подвыпившую толпу. Сидящие вокруг председательши оленеводы и каюры в серых одеждах, морщинистые, бронзовые, с подмороженными скулами, лоснящиеся от пота, как смазанные салом, разговаривали с ней просто и без робости, как с чумработницей. Она и была в этот момент больше похожа на чумработницу, чем на грозного председателя. Это и нравилось Николке, и настораживало его: он в любую секунду ожидал услышать от решительной женщины какие-то распоряжения, грозные окрики, в любой момент она могла превратиться из чумработницы в председателя. И это было видно по ее лицу: хотя она весело смеялась, согласно кивала пастухам, но лицо ее при этом оставалось значительным, в словах ее чувствовалась уверенность и сила, заставляющая относиться к ней предупредительно, но не мешая быть в меру фамильярным.
– Наталья молодец! – громко говорил подвыпивший Фока Степанович. – Наталья наш брат, чего там… Она ма-ла-дец баба! Может она и премию дать, может и по уху стукнуть, знаю я ее, учились в школе вместе, чего там… – И, налив полстакана водки, неуверенно предлагал: – Наталья Петровна! Выпей с нами еще одну граммульку, одну последнюю граммулечку! За хороший год выпей! Всех оленей мы пригнали!
– Нет, Фока Степанович, хватит мне, и тебе уже довольно – завтра трудный день, а ты с похмелья будешь болеть.
– Я похмельем не болею!
– Ну, другие болеют. А кроме того, вам надо дежурство установить около кораля – вдруг собака вырвется чья-нибудь, натворит беды. С тебя, например, караульщик уже ненадежный – уснешь, замерзнешь на морозе.
– А у нас есть непьющий, – вмешался Костя, блаженно улыбаясь. – Николка непьющий, он и будет караулить. Нам теперь хорошо: есть кому пьяных разнимать, когда подеремся, и есть кому подежурить…
– Да! Да! Николка не пьет! Он пойдет караулить! – возбужденно загалдели пастухи. – Николка! Николка! Ты пойдешь караулить оленей? Ты чего там спрятался? Чего стесняешься? Иди сюда, Николка…
– Николка молодец – иво шибка хороший пастух будут! Только нада иво мало-мало учили…
– Ну, вот ты и учи его, Аханя, передавай ему весь свой опыт. А ты, Родников, в самом деле, чего же спрятался? Ну-ка, двигайся ближе к свету, посмотрю я, какой ты стал.
Николка нехотя придвинулся, недовольно подумал: «Картина я вам, что ли?»
– У-у, какой ты большой уже и сердитый. Чем недоволен-то, а, Родников? – бесцеремонно разглядывая Николку, с улыбкой спрашивала Иванова. – Или разочаровался в работе? А вымахал-то, а вымахал, господи! Куда растет человек? Ну, как живешь? Не обижают тебя пастухи? Работа нравится? Отвечай как на духу, честно.
Пастухи и каюры смолкли, напряженно уставились на Николку.
– Что молчишь-то?
– А чего зря говорить? – в тон ей, но с достоинством сказал Николка. – Если б не нравилась, давно бы ушел. Эта работа мне по душе.
Пастухи одобрительно заулыбались, перебивая друг друга, вновь принялись расхваливать Николку.
– Смотри-ка ты! – искренне удивилась Иванова. – Вот уж не думала, что у тебя будет в конце года такое оптимистическое настроение. Ну, молодец! Я довольна тобой. У нас еще не было русских пастухов, правда, один пытался пастушить, но через три месяца в самый комариный сезон сбежал из бригады.
– О! Такой пастух были, были, – закивал Аханя. – Шибка иво храпели! – И он, изобразив спящего человека, громко и смешно захрапел.
– Неужели он так громко храпел? – изумилась Иванова.
– Так, так иво храпели. Суксем этот нюча [6]6
Нюча – русский.
[Закрыть]спать не давали нам. Большой нюча были, и живот иво шибка большой, серавно как баба беременный. Сопки крутой не могли ходить иво. Так дышали: «Пфу! Пфу! Хыр-хи! Хыр-хи!» Всегда иво шибка потели. Кумар иво мало-мало кусали, шибка иво матерились на кумар. Скоро поселок иво ходили. Говорили: пойду женку мало-мало пощупали, потом опять сюда приходили будем. Не пришли, однака. – Старик кашлянул, лукаво подмигнул пастухам и закончил: – Пока этот нюча олень мясо тут кушали, иво женку другой мужика щупали… один кукуль двоем спали…
От хохота пламя свечи угрожающе выгнулось и затрепетало.
– Ну, Аханя, вот Аханя… – покачала головой Иванова. – Не думала я, что ты так умеешь шутить…
– Ему хорошо над другими подшучивать, – заметил Ганя, – его жена вместе с ним кочует, никуда он ее одну не отпускает, а вот Шумкову не до шуток. Вы заметили, что Василий грустный сидел, когда мы смеялись? Жена-то у него молодая в поселке, а вдруг и к ней какой-нибудь мужчина подкрадется… Слышь, Василий?
Опять смеялись, но теперь уже подшучивали над Шумковым, а потом добрались и до самого Гани.
– И смех, и грех с вами, – сказала наконец Иванова, вставая на затекшие ноги и морщась от боли.
– Что, отсидела? – спросил Фока Степанович. – Надо было привезти тебе из кабинета мягкий стул, – и добавил укоризненно, когда Иванова была уже у порога: – Это с непривычки, редко бываете у нас, забываете нас, Наталья Петровна, забываете.
– Да все некогда, Фока Степанович, то одно, то другое, а до вас пока доберешься… Вы оленей не забудьте покараулить.
– Не забудем, – сердито отмахнулся Фока Степанович. – Некогда им! Но чистую прибыль подсчитывать от оленеводства время находите!
Едва лишь над тайгой забрезжил холодный голубой рассвет, люди пришли к коралю. Николке удалось поспать только под утро, и поэтому, ежась от холода, он то и дело позевывал. Пока пастухи обсуждали что-то с забойной бригадой и с председателем, он обошел кругом весь кораль, представляющий собой круглую изгородь диаметром метров сто пятьдесят, разделенную внутри через центр двумя заборами-лучами, сходящимися к небольшой круглой камере, сколоченной из вертикально поставленных и плотно пригнанных друг к другу столбов. В камере виднелись три двери, каждая вела в один из загонов-отсеков, два из которых были пусты. Третья дверь, самая широкая, с небольшим жердяным открылком, выходила на самый большой отсек кораля, в котором стояло стадо. Назначения этой круглой камеры Николка не знал, но смутно предполагал, что каким-то образом все олени будут пропускаться через эту камеру и оттуда попадать в пустые загоны.
Николке не терпелось все это увидеть. Нетерпеливо были настроены и все остальные люди – посовещавшись, они торопливо перелезли через изгородь внутрь кораля. Ганя, Шумков, Аханя и Иванова взобрались по жердям на стену камеры и, умостившись там на торцах столбов, взяли ученические тетради, блокноты и выжидательно повернули лица к стоявшей внизу толпе.
– Ну, что, можно начинать? – спросил Костя и, не дожидаясь ответа, подозвал Николку.
Они перелезли через короткую невысокую изгородь, подступающую к широкой двери. Не говоря ни слова, Костя поставил Николку в угол, открыл дверь так, что она уперлась краем своим на изгородь, и он оказался зажатым дверью в угол.
– Когда крикнут, откроешь дверь и стой за ней не шевелясь до тех пор, пока снова не крикнут, тогда изо всех сил захлопывай дверь и сразу на засов. Понял? Ну и действуй. Оставь дверь открытой.
Сквозь жерди Николка увидел, как вереница людей вклинилась в стадо и вдруг, развернувшись цепью, полукругом, отколола от стада с сотню оленей и с дикими криками стремительно погнала их к открылку. Вот обезумевшие олени галопом врываются в открылок, мчатся вдоль него к открытой двери камеры, залетают, толкая друг друга, в камеру, ищут выхода и, не найдя его, пытаются повернуть назад, но это уже невозможно: все новые и новые обезумевшие олени лезут в дверь, набиваются в камеру, а сзади истошно кричат и размахивают руками загонщики.
– Закрывай!! – одновременно кричат несколько человек, и Николка изо всех сил толкает дверь, наваливается на нее плечом, задвигает засов.
В камеру набилось десятка два оленей, остальные, прорвав цепь погонщиков, убежали назад в стадо. Трое из бригады забойщиков вошли в камеру, пастухи тотчас взобрались наверх камеры. Полез и Николка.
Олени в камере испуганно таращили глаза, лезли друг на друга, поднимались на дыбы, опираясь на стенку, но копыта соскальзывали с вертикально поставленных обструганных бревен, а круглая форма камеры не позволяла животным напирать в какую-нибудь сторону.
Учетчики, отметив общее число оленей в тетрадях, принялись разбивать их на группы, отмечая важенок, телят, годовалых евханов, мулханов, чалымов и корбов-быков. Среди попавших в камеру оказалось только два чалыма-кастрата. Аханя указал на них, и забойщики, с трудом протискиваясь между оленей, ловко отстраняя лица от колышущегося кустарника рогов, вытолкали чалымов в одну из дверей. Для остальных оленей настежь открыли другую дверь, в которую они ринулись без принуждения. Как только камера опустела, эту дверь закрыли. В левом загоне, ища выход, метались два чалыма-кастрата, в правом, более обширном загоне бродили, потряхивая рогами, олени-«счастливчики» из общего поголовья.
