Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

МОРИДЖАПИ

Солнечный свет, льющийся в незашторенное окно, разбудил Канаи вскоре после рассвета. Чуть позже, умывшись и переодевшись, он спустился вниз и постучал в дверь Нилимы.

Голос, ответивший ему, был непривычно дрожащим:

– Кей?[53]53
  Кто? (бенг.)


[Закрыть]

– Это я, Канаи.

– Заходи. Дверь открыта.

Канаи вошел и увидел, что Нилима, уставившись куда-то в пустоту, сидит в постели, под боком куча подушек, а ноги закутаны большим пледом. На прикроватной тумбочке чашка с чаем и рядом блюдце с печеньем. Нигде не видно ни одежды, ни личных вещей, зато повсюду стопки книг и папок – под кроватью, на полу и даже в москитной сетке. Комната выглядела предельно утилитарно, с минимумом мебели, только книжные и картотечные шкафы. Если бы не большая кровать с москитной сеткой, помещение легко было принять за продолжение офиса фонда.

– Ты неважно выглядишь, – сказал Канаи. – За доктором послали?

– Это лишь простуда. – Нилима высморкалась в платочек. – Зачем мне доктор? Чтобы сообщить об этом?

– Не надо было тебе вчера ездить в Каннинг, – вздохнул Канаи. – Чересчур большая нагрузка. Тебе нужно больше заботиться о своем здоровье.

Нилима нетерпеливо отмахнулась:

– Довольно обо мне. Садись-ка и расскажи, как поживаешь. Ты хорошо спал?

– Нормально.

– А конверт? – нетерпеливо воскликнула она. – Нашел его?

– Да. В точности там, где ты сказала.

– Ну тогда бол то ре[54]54
  Расскажи-ка, пожалуйста (бенг.).


[Закрыть], рассказывай, – велела Нилима. – Это стихи или рассказы?

Судя по ожиданию, прозвучавшему в голосе, Нилима всерьез надеялась, что благодаря содержимому найденного ею конверта литературная репутация ее мужа будет посмертно восстановлена. Канаи больно было ее разочаровывать, и он попытался максимально смягчить новость.

– Вообще-то это не совсем то, чего я ожидал. Я думал, найду стихи, эссе, рассказы. Но вместо этого обнаружил нечто вроде дневниковых записей. Они написаны в тетрадке – обычной кхата, как у школьников.

– О? – Нилима обреченно вздохнула. – А когда написан дневник? Там сказано?

– Да, в семьдесят девятом.

– В семьдесят девятом? – Нилима помолчала, обдумывая. – Но это год его смерти. Он умер в июле. Ты уверен, что дневник написан в тот год?

– Да. А почему это тебя удивляет?

– Я объясню тебе почему. Потому что это единственный год в его жизни, когда он вообще ничего не писал. Годом раньше он ушел с поста директора школы Лусибари, и это было для него трудное время. Почти три десятка лет школа была всей его жизнью – с того времени, как мы приехали в Лусибари. Он вел себя странно тогда. Ты же знаешь, некогда он пережил психическое расстройство, поэтому меня тревожило его поведение. Порой пропадал на целый день, а потом не мог вспомнить, где был. В тот год он пребывал в таком смятении. И был совершенно не в состоянии писать.

– Может, у него случился краткий период прояснения, – предположил Канаи. – У меня создается впечатление, что весь дневник был написан за день или два.

– А даты известны? – Нилима пристально глянула на него.

– Да. Он начал писать утром 15 мая 1979 года. В месте под названием Мориджапи.

– Мориджапи! – ахнула Нилима.

– Ну да. Расскажи, что там произошло.

Мориджапи, сказала Нилима, это остров в стране отлива, пару часов на лодке от Лусибари. Он входил в состав той части Шундарбун, где был создан заказник для тигров, но, в отличие от многих таких островов, до него легко было добраться. В 1978 году на Мориджапи вдруг появилось множество народу. Там, где прежде вообще не было населения, внезапно, почти в одну ночь, объявились тысячи людей. За несколько недель они расчистили мангровые заросли, построили бад и возвели хижины. Это случилось так быстро, что поначалу никто даже не знал, кто эти люди. Но со временем выяснилось, что они беженцы, родом из Бангладеш. Некоторые прибыли в Индию после Разделения, другие перебрались позже. В Бангладеш они были беднейшими из сельских жителей, которых угнетали и эксплуатировали как мусульмане-националисты, так и индуисты из высших каст.

– Большинство из них были далитами, как мы сейчас говорим, – рассказывала Нилима. – А тогда мы называли их хариджан, неприкасаемые.

Но эти беженцы, прибывшие на остров Мориджапи, бежали не из Бангладеш; а из лагеря для переселенцев в Центральной Индии. После раздела Индии власти поместили беженцев в местечке Да́ндакара́нья, далеко в лесах Ма́дхья Праде́ш, в сотнях километров от Бенгалии.

– Они называли это «лагерь переселенцев», – продолжала Нилима. – Но люди говорили, что место было больше похоже на концлагерь или тюрьму. Беженцев охраняли, и им запрещено было покидать территорию. На тех, кто пытался бежать, устраивали охоту.

Почва была каменистой, и все вокруг совсем не таким, к чему они привыкли. Беженцы не говорили на языке тех краев, а местные жители относились к ним как к пришельцам-захватчикам, нападали с луками и стрелами и с другим оружием. Много лет бедные люди мирились с такими условиями. А затем, в 1978 году, часть из них организовалась и вырвалась из лагеря. На поездах и пешком они двинулись на восток в надежде обосноваться в Шундарбун. И для своего поселения выбрали Мориджапи.

Ранее в тот год в Западной Бенгалии пришло к власти правительство Левого фронта, и беженцы, наверное, предполагали, что не встретят серьезных возражений со стороны правительства штата. Но просчитались. Власти заявили, что Мориджапи – это охраняемый лесной заповедник, и продемонстрировали непреклонную решимость изгнать поселенцев. В течение примерно года произошла серия столкновений между поселенцами и правительственными силами.

– И финальное сражение, – сказала Нилима, – если я правильно помню, случилось в середине мая именно того года, 1979-го.

– И ты думаешь, что Нирмол находился там в это время? – Канаи умолк, прикидывая другую возможность. – Или, по-твоему, это были просто его фантазии?

– Не знаю, Канаи. – Нилима, опустив голову, рассматривала свои руки. – Правда не знаю. В тот год он стал совсем чужим. Не разговаривал со мной. Все скрывал. Я как будто стала ему врагом.

Канаи видел, что Нилима вот-вот расплачется, и всем сердцем сочувствовал ей.

– Тебе, должно быть, очень тяжело пришлось.

– Это так. Я видела, что он вроде как помешался на Мориджапи, и очень нервничала из-за этого. Я знала, что случится несчастье, и просто хотела уберечь его.

– Все равно не понимаю. – Канаи почесал голову. – Почему это вызвало у него такой интерес?

Нилима помедлила с ответом.

– Ты, наверное, помнишь, Канаи, – проговорила она наконец, – что в юности Нирмол был захвачен идеей революции. Люди такого склада, даже порвав со своей партией и товарищами, никогда не отказываются от самой идеи – это тайное божество, которое правит их сердцем, то, что поддерживает в них жизнь. Они упиваются опасностью, изысканной рафинированной болью. Для них это то же, что роды для женщины или война для наемника.

– Но ведь эти поселенцы не были революционерами, верно?

– Нет, – согласилась Нилима, – вовсе нет. Цели их были довольно просты. Они хотели лишь немного земли, чтобы жить на ней. Но ради этого они готовы были противостоять правительству. Они готовы были сопротивляться до конца. Этого было достаточно. Никогда еще Нирмол не оказывался так близко к революции. И отчаянно хотел быть частью ее. Возможно, это стало для него способом отсрочить осознание своего возраста.

Канаи с трудом совмещал кроткого человека в дхоти из своих воспоминаний с этим образом революционера.

– Ты пыталась урезонить его?

– Разумеется. Но он говорил: «Ты объединилась с властями, ты начала думать, как они. Вот что случается, когда занимаешься такой „социальной работой“, чему ты отдала все эти годы. Ты потеряла из виду действительно важное».

Нилима прикрыла глаза, вспоминая презрение, с которым муж отвергал дело ее жизни. Она отвернулась, скрывая слезы.

– Мы были словно два призрака, живущие в одном доме. В итоге он как будто хотел лишь причинить мне боль. Только подумай, Канаи, почему еще он настоял на том, чтобы оставить эту тетрадь тебе, а не мне?

– Не знаю, что сказать…

Канаи подумал, что Нирмол хотел оставить тетрадь ему, потому что племянник воплощал для него связь с равнодушным миром. Он ни на миг не допускал возможность, что Нирмол намеревался ранить этим Нилиму. Сама эта мысль ужасала его. Он всегда считал Нирмола эксцентричным, но и представить не мог, что тот способен на злобу или жестокость, особенно по отношению к собственной жене. Как и все, он всегда считал, что Нилима и Нирмол счастливы в браке, что они благополучная, хотя и необычная пара. Сейчас Канаи осознал, что такое впечатление создавалось лишь потому, что Нирмол никогда не покидал Лусибари, потому они и могли поддерживать эту иллюзию.

При мысли о том, что пережила Нилима за эти годы, комок подкатил у него к горлу.

– Послушай, – сказал Канаи, решительно вставая, – я прямо сейчас отдам тебе эту тетрадь. Можешь оставить ее или выбросить – делай что хочешь. А я не желаю больше иметь с ним ничего общего.

– Нет, Канаи! – воскликнула Нилима. – Сядь. – Потянувшись, она ухватила его за руку и усадила обратно на стул. – Канаи, послушай меня. Я всегда старалась исполнить свой долг перед Нирмолом, и для меня очень важно, чтобы его последняя воля не была нарушена. Я не знаю, почему он хотел, чтобы ты получил тетрадь, я не знаю, что в ней, – но так и должно быть.

Канаи неловко было заводить разговор о Кушум, но он не видел, как этого избежать.

– Скажи, – осторожно начал он, – как ты думаешь, Кушум могла иметь к этому какое-то отношение?

Нилима вздрогнула при упоминании имени.

– Ходили слухи, Канаи. Да, не могу отрицать.

– Но как Кушум оказалась на Мориджапи?

– Не знаю, как это случилось. Но как-то оказалась.

– А ты видела ее с тех пор, как она поселилась там?

– Да, – кивнула Нилима, – но лишь один раз. Она приходила ко мне, вот в эту самую комнату.

Дело было в 1978 году. Как-то утром она работала за столом, когда вошла медсестра и сообщила, что к ней посетительница, которая утверждает, что знакома с ней. Нилима спросила, как зовут гостью, но медсестра не знала. «Ладно, – согласилась Нилима, – зови ее». Спустя несколько минут дверь открылась, впуская молодую женщину и ребенка, мальчика лет четырех-пяти. Женщине на вид было лет двадцать, но она была в белом сари, без браслетов на руках и хны на волосах, и где-нибудь в другом месте Нилима сразу поняла бы, что перед ней вдова, но на Лусибари в этом нельзя быть уверенной.

Отчего-то женщина показалась ей смутно знакомой – не столько лицом, сколько выражением глаз, однако имени ее Нилима не могла вспомнить. Когда гостья склонилась коснуться ее стоп, Нилима спросила:

– Ну теперь скажи, кто ты?

– Машима, – последовал ответ, – меня зовут Кушум. Вы меня не помните?

– Кушум! – И Нилима тут же напустилась на нее: – Почему ты не прислала весточку, Кушум? Куда ты подевалась? Ты что, не знаешь, что мы тебя искали?

Кушум лишь засмеялась.

– Машима, слишком долго рассказывать. Столько в письме не напишешь.

Она распрямилась, и Нилима увидела, что девочка, которую она знала, превратилась в крепкую и стройную ясноглазую женщину.

– А кто этот мальчик, Кушум?

– Это мой сын. Его зовут Фокир – Фокирчанд Мандол.

– А его отец?

– Его отец погиб, Машима. Теперь у него осталась только я.

Нилима была рада видеть, что преждевременное вдовство не лишило Кушум жизнерадостности.

– Раскажи, Кушум, что привело тебя сюда?

Тогда-то Кушум и призналась, что живет на Мориджапи, и она приплыла на Лусибари в надежде убедить Нилиму отправить поселенцам медицинскую помощь.

Нилима сразу насторожилась. Она объяснила, что хотела бы помочь, но это невозможно. Правительство дало понять, что не остановится ни перед чем, чтобы изгнать поселенцев, и любой, кого заподозрят в помощи им, наверняка попадет в беду. Нилима должна думать о больнице и Женском союзе, она не может себе позволить конфликтовать с властями. Ей нужно заботиться о высшем благе.

Через полчаса Кушум ушла, и больше никогда Нилима ее не видела.

– А что случилось потом? – спросил Канаи. – Куда она делась?

– Она никуда не делась, Канаи. Ее убили.

– Убили? Как? Что произошло?

– Она погибла в резне, Канаи. В резне на Мориджапи. – Нилима закрыла лицо ладонями. – Я устала. Думаю, мне лучше немного отдохнуть.

ОТКРОВЕНИЕ

После полудня, когда вода начала подниматься, Пия заметила, что видит все меньше и меньше дельфинов. Это подтверждали и таблицы данных – похоже, с началом прилива животные начали пропадать.

В утренние часы темп работы Пии был продиктован убеждением, что это стая мигрирующих дельфинов, которая может в любую минуту отправиться дальше. Но теперь она начала сомневаться – непохоже, что животные вообще куда-то направляются. Напротив, у нее было ощущение, что дельфины собрались здесь, чтобы переждать отлив, пока вода снова не поднимется. Но и это тоже не имело смысла, рассуждала Пия; это противоречило всему, что она знала о дельфинах.

Orcaella бывают двух видов. Одно сообщество облюбовало соленые прибрежные воды, в то время как другое предпочитало реки с пресной водой. Разница между этими группами была не анатомической – дело лишь в выборе среды обитания. Из двух популяций прибрежная была гораздо более многочисленной. Считалось, что в водах Южной Азии и Северной Австралии их обитало несколько тысяч, в то время как пресноводные Orcaella были редким и вымирающим видом, в азиатских реках их осталось всего несколько сотен. За прибрежными Оrcaella не водилось привычки задерживаться часами на одном месте, они предпочитали курсировать вдоль берега. Их пресноводные сородичи были более оседлыми и не такими стадными. В сезон дождей, когда реки поднимались, они заплывали далеко в материковую часть, преследуя свою добычу в небольших протоках, а порой даже заплывая на затопленные рисовые поля. Но в сухой сезон, когда уровень воды в реках падал, они возвращались в определенные места. Обычно это бывали глубокие «бассейны», образованные в руслах рек геологическими аномалиями или особенностями течения. В Камбодже Пия наблюдала популяцию Orcaella в нескольких таких бассейнах на Меконге, от Пномпеня до границы с Лаосом. Она обнаружила ряд особей, возвращавшихся год за годом в одни и те же заводи. Но когда время года сменялось, эти дельфины уплывали на сотни километров вниз по реке, а в одном печальном случае животное проплыло от самой границы Лаоса и погибло в рыболовной сети вблизи Пномпеня.

В Шундарбун Пия приехала, совершенно убежденная, что любые Orcaella, которых она найдет, будут принадлежать к прибрежному типу, это казалось абсолютно логичным, учитывая соленость местных вод. Но то, что она увидела сегодня, заставляло задуматься, а не ошиблась ли она. Если это прибрежные Orcaella, зачем они собираются в бассейне? Это нехарактерно для них – так поступают только их речные сородичи. Но это не могли быть и речные дельфины, для них вода слишком соленая. И в любом случае речные Orcaella не покидают свои бассейны в середине дня, они проводят в них весь сезон. Тогда что же это за вид и что означает их странное поведение?

Пия размышляла над этими вопросами, и в голову ей пришла неожиданная мысль. Возможно ли, что эти Orcaella Шундарбун дважды в день совершают то, что их меконгские родственники осуществляют только раз в год? Вдруг они нашли новый способ адаптации к приливной экологии? Может ли быть такое, что они сжали сезонные ритмы меконгских обитателей, чтобы привести в соответствие с ежедневным циклом приливов и отливов?

Пия понимала, что если ей удастся утвердительно ответить хотя бы на один из вопросов, то у нее появится гипотеза поразительной элегантности и лаконичности – шедевр, редко встречающийся в запутанной области поведения млекопитающих. Более того, эта гипотеза могла бы иметь серьезное значение для сохранения исчезающего вида, поскольку защитные меры гораздо эффективнее, если сосредоточить их в конкретных водоемах и на конкретных маршрутах передвижения. Однако гипотеза порождала не меньше вопросов, чем ответов. К примеру, какие физиологические механизмы настраивали животных на время приливов? Очевидно, это не могли быть циркадные ритмы, потому что время приливов изменялось изо дня в день. Что происходит в период муссонов, когда поток пресной воды нарастает и изменяется баланс солености? Вписан ли суточный цикл миграции в палимпсест более длительного сезонного ритма?

Пия припомнила исследование, согласно которому в Шундарбун обитает больше видов рыб, чем на всем Европейском континенте. Считалось, что такое многообразие водной живности является результатом необычайно разнообразного состава самой воды. В этой части дельты воды реки и моря не перемешивались равномерно – они, скорее, просачивались друг в друга, образуя сотни различных экологических ниш, где вдоль дна некоторых каналов текли потоки пресной воды, создавая перепады солености и прозрачности. Эти микросреды были подобны шарам, подвешенным в воде, и имели собственные закономерности движения. Они постоянно меняли положение, то всплывая посередине реки, то дрейфуя обратно к берегу, по временам уносясь далеко в море, а иногда отступая вглубь материка. Каждый шар представлял собой плавучий биокупол, заполненный эндемичной фауной и флорой, и когда они перемещались в воде, за ними по пятам следовали вереницы хищников. Появление и существование поразительного многообразия водных форм жизни – от гигантских крокодилов до микроскопических рыбок – обязано как раз этому многообразию сред обитания.

Сейчас, сидя в лодке и размышляя обо всех этих связях и взаимосвязях, Пия даже зажмурилась, настолько ослепительной казалась вселенная возможностей, открывавшаяся в ее воображении. Столько всего надо было сделать, на столько вопросов получить ответы, столько нитей проследить! Нужно приобрести практические знания по целому ряду предметов – гидравлика, геология отложений, гидрохимия, климатология, – провести сезонные переписи популяции Orcaella, составить карту коридоров движения дельфинов, выклянчить гранты, подать заявки на разрешения. Работы непочатый край. Ее отправили в Шундарбун лишь на две недели, просто для проведения краткого исследования, причем с ограниченным бюджетом – но изучение вопросов, которые крутились сейчас у нее в голове, займет не пару недель, а годы, даже десятилетия. У нее впереди, возможно, пятнадцать-двадцать лет активных полевых исследований. Пия чувствовала, что этот проект поглотит все эти годы, и даже больше: это работа всей жизни.

Пия частенько завидовала тем из полевых биологов, кто нашел для себя фундаментальные исследовательские проблемы, – Джейн Гудолл[55]55
  Выдающийся приматолог, этолог и антрополог; почти полвека изучала социальную жизнь и интеллект шимпанзе.


[Закрыть] в горах Кении, Хелен Марш[56]56
  Зоолог и эколог, изучающая биологию дюгоней.


[Закрыть] в болотах Квинсленда. Не будучи по натуре амбициозной, Пия никогда не представляла, что нечто подобное может однажды встретиться и ей. И все же вот оно – и она наткнулась на это случайно, да еще ровно в тот момент, когда все, казалось, пошло наперекосяк. Пия вспомнила мифы об открытиях, которые в детстве и пробудили ее интерес к науке, и как самыми чудесными ей всегда казались те, что имели самое обыденное происхождение – Архимед и его ванна, Ньютон с его яблоком. Не то чтобы ее работа была сколь-нибудь сравнима или похожа, но сейчас, по крайней мере, она понимала, о чем шла речь, – понимала, как это бывает, когда идея внезапно всплывает у тебя в сознании и ты ни минуты не сомневаешься, что это то самое дело, которое захватит тебя на всю оставшуюся жизнь.

Она никогда не строила больших планов относительно себя как ученого. Хотя ей и нравились китообразные, она испытывала к ним даже симпатию, однако Пия осознавала, что занимается всем этим не только ради животных. Как многих из ее сверстников, полевая биология привлекала Пию не одной лишь интеллектуальной стороной дела, но и как образ жизни. Это позволяло быть хозяйкой самой себе, не иметь постоянного адреса, быть вдали от скучной повседневности, одновременно оставаясь частью лояльного, но сплоченного сообщества. Новая гипотеза ничего не изменит, ее работа по большей части будет состоять из обычной рутины подачи заявок, попыток найти финансирование и прочего. Что бы из этого ни вышло в итоге, оно определенно не произведет переворота в науке. Но в то же время, кто бы мог подумать, что такое огромное удовлетворение может дать знание своего будущего, знание того, что будешь делать в следующем году, и годом позже, и так до бог весть какого времени? И да, действительно, как бы ни обернулось дело, это не станет революцией в науках, даже в малой из них, но также верно и то, что если бы Пии удалось осуществить свои планы – даже частично, – это стало бы отличным примером описательной науки, не хуже прочих. И этого было бы довольно, послужило бы своего рода оправданием отпущенного ей срока на этой земле.