Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

ЖЕРТВЫ

Уже начинался прилив, когда Пия углядела наконец спинной плавник в километре от лодки, очень близко к берегу. Торопливое определение местоположения показало, что дельфин находится примерно в двадцати километрах к юго-востоку от Горджонтулы. Пия поднесла бинокль к глазам и сделала еще одно открытие – дельфин, которого она заметила, был не один, его сопровождали еще несколько. Они, кажется, кружили на одном месте – точно так же, как в заводи у Горджонтулы.

Уровень воды достигал половины от максимума, часы показывали три часа пополудни. Теперь Пию охватило такое же волнение, как в тот раз, когда Фокир впервые привез ее к дельфинам возле острова. Если дельфины собрались здесь в отлив, это определенно означало, что в этом месте еще одна заводь, а эти дельфины… неужели из другой стаи? Это могло быть лучшей из новостей, но достаточно было одного взгляда на лицо Фокира, чтобы понять – тут что-то не так, и его напряженный взгляд заставил Пию насторожиться.

Когда до дельфинов оставалось всего метров двести, Пия заметила нечто серо-стальное, неподвижно лежащее на отмели. Она зажмурилась, уже зная, что это, но все же надеясь, что ошибается. Вновь открыв глаза, Пия увидела, что тело все еще там, и это ровно то, чего она боялась. Туша иравадийского дельфина.

При ближайшем рассмотрении обнаружилось жуткое уточнение: животное оказалось сравнительно небольшим, и Пия сразу поняла, что это, наверное, тот самый детеныш, плававший вместе с матерью, за которым она заботливо наблюдала. Тело, видимо, было выброшено на берег отливом несколько часов назад. Сейчас, когда вода снова поднималась, оно колыхалось у самой кромки.

Интуиция подсказывала, что эти дельфины из той же стаи, которая обычно в отлив собиралась возле Горджонтулы. Безжизненное тело объясняло изменение их привычек – дельфины, похоже, не хотели возвращаться в свою заводь, пока один из них лежал мертвым у всех на виду. У Пии возникло чувство, что они ждут прилива, который поднимет сородича на воду.

Она знала, что Фокир тоже заметил тело, потому что нос лодки развернулся к берегу. Лодка медленно подплывала к отмели, и запах ударил в нос. Солнце палило прямо на мертвое животное, и вонь была настолько сильной, что Пии пришлось замотать голову тряпкой, прежде чем выбраться из лодки.

Осматривая тушу, она увидела огромную рану позади дыхала, где из тела дельфина был вырван здоровенный кусок плоти и жира. Форма раны указывала на то, что дельфин попал под винт быстроходного катера. Очень странно, потому что в местных водах Пия почти не видела таких катеров. Разгадку тайны предложил Фокир, нарисовав руками в воздухе контуры фуражки. Пия догадалась, что, наверное, он имеет в виду государственный катер, который используют люди в форме, – может, береговая охрана, или полиция, или даже Лесной департамент. Катер пронесся сегодня по протоке чуть раньше них, и неопытный детеныш замешкался, не успев уступить дорогу.

Пия вытащила из рюкзака рулетку и провела измерения, которые требовались по протоколу Норриса[134]134
  Американский биолог, пионер в исследованиях эхолокации морских млекопитающих.


[Закрыть]. Затем, раскрыв маленький перочинный нож, взяла образцы кожи, жира и некоторых внутренних органов. Все это она завернула в фольгу и запечатала в застегивающийся пакет. Целые армии крабов и насекомых уже роились вокруг мертвого детеныша, пожирая обнаженную плоть его раны.

Пия вспоминала, как дрогнуло ее сердце, когда она в первый раз увидела детеныша, вынырнувшего рядом с матерью, и не в силах больше смотреть на его тело, махнула Фокиру, чтобы приподнял хвост, а сама ухватилась за плавники. Малыш пару раз качнулся в воздухе между ними, а затем тяжело шлепнулся в реку. Пия думала, что он сразу же всплывет, но, к ее удивлению, тело скрылось под водой.

Больше Пия не хотела здесь оставаться. Она вернулась к лодке, забросила свое снаряжение и помогла Фокиру оттолкнуться от берега.

Течение понесло их прочь, Фокир встал и принялся показывать то вверх по течению, то вниз, на восток и на запад. Постепенно, по мере того как жесты его становились все более выразительными, она поняла, что он рассказывает – то, что она видела, не было чем-то необычным. Он находил три такие туши, одну из них выбросило недалеко от этого места – вот почему он решил проплыть этим путем.

Когда они оказались на середине реки, дельфины уже готовились уплывать – за исключением одного, который как будто застрял там, где останавливалась стая. Пие показалось, что животное кружило над утонувшим телом, которое течение тащило по дну реки. Была ли это мать? Точно не узнаешь.

А затем все дельфины вдруг разом нырнули и пропали. Пия хотела бы следовать за ними, но понимала, что это невозможно. На часах уже больше четырех, и прилив набирал силу. Течение, благоприятствовавшее утром, теперь мощно противодействовало им. Даже в две пары весел продвижение будет мучительно медленным.

После трех часов бесплодных блужданий Хорен сердито констатировал:

– Хватит уже искать. Нам нужно возвращаться.

Глаза Канаи устали от бесконечного всматривания в заливы и протоки. Сейчас, когда солнце опускалось к горизонту, свет будет бить прямо в лицо и следить за округой станет еще труднее. Но тревога, терзавшая его, не проходила, и Канаи не мог заставить себя смириться с тем, что ничего нельзя поделать.

– Нам уже пора возвращаться? – уточнил он.

Хорен кивнул:

– Мы потратили много топлива. Еще чуть-чуть – и не сможем добраться завтра до Лусибари. И вообще, лодка, наверное, уже вернулась к Горджонтуле.

– А если нет? – резко спросил Канаи. – Мы что, просто бросим их здесь?

Хорен повернулся и, прищурившись, уставился на него.

– Послушайте, – сказал он, – Фокир мне как сын. Если бы можно было сделать больше, я бы сделал.

Канаи тут же признал справедливость упрека.

– Да, конечно, – кивнул он. – Я знаю.

Ему стало стыдно, что усомнился в усердии Хорена. Когда «Мегха» сменила курс, он примирительно сказал:

– Хорен-да, ты человек опытный в таких делах. Скажи – что будет, когда налетит циклон?

Хорен задумчиво огляделся.

– Будет так, словно день превратился в ночь.

– Ты ведь однажды попал в циклон, да?

– Да, – сдержанно ответил Хорен. – Это был в тот год, когда вы приезжали, в семидесятом.

Сезон муссонов тогда давно закончился, и Хорен вышел в море на лодке своего дяди Болаи. Команда состояла всего из трех человек: Хорен, его дядя и еще один мужчина, которого он не знал. Они находились на краю Бенгальского залива, в паре километров от устья реки Раймонгол, в виду берега. В те времена не существовало еще официальной системы предупреждений, и шторм застал их врасплох. Вот только что сияло солнце и дул спокойный ветер, а полчаса спустя с юго-запада налетела буря. Ничего не разглядеть было, они потеряли из виду все свои привычные ориентиры. Компаса на борту не имелось, их единственным навигационным инструментом были глаза, да и в любом случае далеко от берега они никогда не отплывали. Впрочем, приборы не особенно помогли бы, шторм не оставлял возможности выбирать направление. Ветер дул с такой яростью, что невозможно было противостоять его порывам. Их относило на северо-восток. Несколько часов они могли только держаться за борта и палубу лодки, а затем внезапно их выбросило на клочок затопленной суши, вокруг торчали верхушки деревьев и крыши домов – в основном хижин и сараев. Штормовой прилив затопил большую часть береговой линии, наводнение было настолько мощным, что они не понимали, что достигли берега, пока лодка не ткнулась в ствол дерева. Доски обшивки мгновенно разлетелись в разные стороны, но Хорен с дядей сумели спастись, повиснув на дереве. Третий член экипажа тоже ухватился за ветку, но она сломалась под его весом. Больше его никто не видел.

Хорену тогда было всего двадцать лет от роду, руки у него были сильные. Он смог вытянуть и себя, и дядю из бурлящего потока и втащить на верхние ветви. Мужчины привязали себя к дереву, взялись за руки и держались так, пока вокруг завывала буря. По временам ветер набирал такую силу, что дерево тряслось, словно гигантская метла, – но каким-то образом Хорену и Болаи удалось удержаться.

Когда ветер слегка утих, они увидели, что вода нанесла много мусора на дерево, в том числе несколько сковородок и другой посуды, которые смыло из окрестных домов. Хорен ухватил крутобокий глиняный кувшин, который позже пригодился для сбора дождевой воды, и если бы не его предусмотрительность, жажда согнала бы их с дерева уже на следующий день.

Утром небо очистилось и прояснилось, но под ногами все еще бушевал бурный поток, вода была настолько высокой, что доходила почти до самой верхушки дерева. Оглядевшись, они увидели, что были не единственными, кто нашел убежище на дереве, целые семьи, стар и млад, расселись на ветвях. Перекрикиваясь с соседними деревьями, они узнали, что их отнесло почти на полсотни километров от того места, где они находились, когда разразилась буря, перенесло через границу и выбросило на берег рядом с рекой Агунму́кха – Огнеротой – недалеко от города Го́лачи́па.

– Сейчас это в Бангладеш, – сказал Хорен. – В округе Кху́льна, кажется.

Два дня они провели на дереве, без еды, с одной только дождевой водой, а когда вода спала, попытались добраться до ближайшего города. Но не успели отойти далеко, как повернули обратно. Они как будто оказались в эпицентре жуткой бойни на поле боя, повсюду валялись трупы, а земля была усеяна мертвыми тушами скота и дохлой рыбой. Оказывается, погибло триста тысяч человек.

– Как в Хиросиме! – пробормотал себе под нос Канаи.

Хорену с Болаи посчастливилось встретить рыбаков, которые смогли спасти свою лодку. Пробираясь по безлюдным ручьям и протокам, они незаметно вернулись в Индию.

Вот такой у Хорена был опыт встречи с циклоном, и память об этом останется с ним на всю вторую жизнь – ни за что он не хотел бы испытать такое вновь.

Хорен закончил рассказ, когда как раз показалась Горджонтула.

Словно багровый ковер расстилался от края воды у берега острова, покрывая дельфинью заводь и простираясь до самого солнца, которое садилось сейчас за далекой мохоной. Свет падал под таким углом, что любая лодка, пусть даже крошечная, отбрасывала бы длинную тень. Но ни лодок, ни других судов видно не было. Пия и Фокир не вернулись.

ДАР

На закате, проверив по навигатору положение лодки, Пия выяснила, что они все еще в двенадцати километрах от Горджонтулы, а значит, к концу дня на «Мегха» не попасть. Но это и не имеет большого значения, решила она, вряд ли Хорен сильно встревожится, он поймет, что они забрались слишком далеко и не успевают вернуться до темноты.

Фокир, видимо, пришел к такому же заключению, потому что явно начал искать, где бросить якорь на ночь. Подходящее место нашлось ровно в тот момент, когда угасал последний луч света, – полоска воды, где узкая протока впадала под прямым углом в более широкую. В это время, пока вода высокая, даже небольшие каналы выглядели как реки внушительных размеров, но Пия знала, что как только прилив схлынет, протока сожмется в уютный ручей. По берегам со всех сторон рос густой лес, и гаснущий свет придавал мангровым зарослям вид глухой зеленой стены.

Там, где протоки встречались, лежал участок сравнительно спокойной воды, и там-то Фокир и бросил якорь. Но прежде обвел рукой окрестности и произнес для Пии название этого места: Гхе́рафи́тола.

Лодка встала на якорь, взошла луна. Она была почти идеально круглой, только с одного боку недоставало тоненькой полоски. Вокруг нее виднелся ореол с едва заметным медным оттенком. Влажный неподвижный воздух, казалось, действовал как большая линза, потому что такой огромной и яркой луны Пия никогда прежде не видела.

Пока Пия любовалась зрелищем, Фокир прополз под навесом, присел рядом с ней и, подняв палец, провел дугу на темнеющем фиолетовом фоне неба. Пия недоуменно покачала головой, говоря, что ничего не видит, и он жестом велел присмотреться внимательнее. Палец вновь нарисовал дугу, огибающую луну. Теперь, когда глаза привыкли к серебристому свету, Пия разглядела едва заметный разноцветный рисунок спектра, он как будто повис в воздухе на миг, а затем исчез. Она вопросительно взглянула на Фокира – мол, видел ли он то же самое, и он утвердительно кивнул. Затем палец провел еще одну дугу в небе, на этот раз огромную, тянущуюся до горизонта, и Пия поняла, что он подразумевает некую радугу. Неужели именно это он и показывал – радугу, созданную луной? Фокир настойчиво закивал, и Пия тоже кивнула – в конце концов, она ведь видела, пусть даже мельком, так какая разница, что она никогда прежде не слыхала о таком феномене?

Взгляд Пии оторвался от луны и лесных теней и упал на течение, играющее на поверхности реки, как будто рука, скрытая где-то в глубине, писала послание курсивом ряби, водоворотов и водяных вихрей. Она вспомнила, как Канаи говорил о словах Мойны – что-то о невидимых струях воды и видимой игре ветра. Понимал ли он, Фокир, что означает быть человеком, способным вдохновлять и сохранять при этом стойкость и преданность, особенно когда они омрачены таким количеством боли и трудностей. Что она сама может предложить ему взамен хотя бы небольшой части того, что у него уже есть?

Они сидели неподвижно, как животные, загипнотизированные друг другом. Когда глаза их встретились, он будто с первого взгляда понял, о чем она думает. Он взял ее руку в свои, сжал, а потом, не оборачиваясь, отошел на корму и принялся разводить огонь в своей переносной печке.

Когда еда была готова, Фокир предложил ей тарелку с рисом и пряным картофелем. Пия не смогла отказаться, ведь блюдо выглядело как подношение, напутственный жест. Словно их совместный взгляд на лунную радугу каким-то образом разрушил нечто, существовавшее между ними, словно что-то закончилось, оставив после себя боль, которую не понять, ибо у нее никогда не было названия. Потом, когда посуда и плита были убраны, Пия взяла одно из одеял Фокира и ушла на свое обычное место на носу, а Фокир скрылся под навесом.

Она вспомнила о письме, которое вручил ей Канаи, и потянулась к рюкзаку. Было бы неплохо отвлечься – ей нужно подумать о чем-нибудь другом. Фокир увидел, что она держит в руках конверт и пытается что-то разобрать при свете луны, и передал ей свечу и коробок спичек. Пия зажгла фитиль, поставила свечу на носу, закрепив накапавшим воском. Ночь была такой тихой и душной, что огонек пламени держался идеально ровно.

Надорвав конверт, Пия достала несколько листов бумаги и принялась читать.

Дорогая Пия,

Что это означает, когда мужчина хочет преподнести женщине нечто не имеющее цены – подарок, который она, и, возможно, только она, оценит по-настоящему?

Это не чисто риторический вопрос. Я поистине в замешательстве, ибо никогда прежде не испытывал подобных порывов. Для человека вроде меня, чьи заботы всегда были сосредоточены на «здесь и сейчас» – и, следует признать, по большей части на себе самом, – это новая область, неизведанная территория. Эмоции, породившие этот порыв, поразительно новы для меня. Можно ли тогда сказать, что никогда раньше я не был влюблен? Я всегда гордился широтой и всесторонностью собственного видения мира, я любил, как предпочитал некогда говорить, на шести языках. Сейчас это кажется бахвальством давно минувших времен. На Горджонтуле я осознал, как мало знаю о себе и о мире.

Достаточно сказать, что я никогда раньше не знал, что значит хотеть сделать кого-то счастливым, даже если этого можно достичь ценой моего собственного счастья.

Вчера меня осенило, что в моих силах дать вам то, чего не сможет дать никто другой. Вы спросили, что поет Фокир, а я сказал, что не могу перевести, что это слишком сложно. И это было совершенной правдой, ибо в тех словах содержалась не только его собственная история, но история этого места, страны отлива. На днях я рассказывал, что есть на свете люди, которые живут поэзией. Мой дядя был одним из таких и, будучи мечтателем, умел распознавать других, подобных себе. В своей тетради он рассказывает историю о том, как Фокир, которому тогда было всего пять лет, декламировал по памяти песнопения, составляющие сказания страны отлива, – историю Бон Биби, защитницы лесов. Точнее, он вспоминал ту часть легенды, где центральный персонаж, бедный юноша по имени Дуки, был предан капитаном корабля, Дхоной, и отдан на заклание демону-тигру Доккин Рай.

Мой дядя поражен был искусством мальчика, поскольку тогда, как и сейчас, Фокир не умел ни читать, ни писать. Но вместе с тем Нирмол сознавал, что для мальчика эти слова больше чем легенда – это сказание, давшее жизнь самой земле. Именно эту песню вы слышали из уст Фокира вчера. Она живет в нем и, думаю, отчасти делает его тем, кто он есть. Это и есть мой подарок вам, легенда, которая одновременно и песня, – слова, которые стали частью Фокира. Что до изъянов, которые имеются в моем пересказе, – я не сожалею о них, ибо, возможно, они помешают мне скрыться из виду, как положено хорошему переводчику. На этот раз я буду рад, если мои несовершенства сделают меня видимым.

Из эпоса о стране приливов, рассказанного Абдур-Рахимом. – «Чудеса Бон Биби, или Повествование о Ее славе»

История спасения Дуки

И Дхона поутру обратился к своим людям со словом: «Вернемся же в Кедокхали мы снова».

А Доккин Рай, за ними наблюдая, увидел, как их лодки отплывают. «Ага, так, значит, он со мной в эту игру сыграет».

Понесся демон между островов, понесся он к Кедокхали, сзывая своих слуг со всех краев. И закружили пчелы медоносные вокруг, их сотни лакх[135]135
  Единица измерения, 100 000 в индийской системе счисления.


[Закрыть], и дивен их полет. А демон им велел собрать и воск, и мед. Заполонило лес тех пчел жужжанье, где каждый рой трудился, ульи загружая со стараньем.

Вскоре Дхона, на своем корабле плывущий, узрел Кедокхали. Возликовало сердце его, глаза засверкали. Едва успели люди его к берегу пристать, как предложил он им ульев поискать. Вступили они в лес, сам Дхона впереди, а ульи – вот они, вокруг, в какую сторону ни погляди. Назад пошли они неторопливо, и радостью сиял вожак счастливый. Насытившись обильною едой, он отошел ко сну, но ночью глубокой вот что привиделось ему. Явился пред ним Доккин Рай, глаза его сверкали. «Пришла пора нам встретиться; ты имя не забудь мое произнести, как в лес войдешь. Заслышав звук лишь имени, все пчелы разлетаются, но ты не думай, что весь мед тебе достанется.

Еще одно скажу: за свитою следи – не смели чтоб коснуться ульев даже пальцем спутники твои. Пускай глазеют вдоволь, могут любоваться, а сотами мне преданные слуги будут заниматься. Они погрузят соты в лодки, и с лихвой, а вы уж повезете их домой. Но помни, о мальчишке был наш уговор, его на берегу оставишь, как взойдешь на борт. И берегись: коль попытаешься лукавить иль сбежать, мне оправданья не нужны – тогда тебе несдобровать».

Сказавши это, дэва во мраке растворился, а Дхона лишь с рассветом пробудился. А после первого намаза велел своим матросам в лес идти опять. «А Дуки здесь останется и будет ждать».

Узнав, что его бросят, мальчик восклицал: «О чача[136]136
  Дядя (хинди).


[Закрыть], я скажу начистоту все, что узнал». И, вытирая слезы дрожащими руками, сказал он: «Знаю, все идет, как ты задумал темными ночами. Ты думаешь, неведомо мне про твою сделку с дэва, злой ты человек? Ты собираешься уплыть домой, оставив тут меня навек».

«Да кто сказал тебе такую ерунду? – фальшиво Дхона рассмеялся. – Должно быть, выдумки болтавшего в бреду».

И вот, оставив Дуки готовить обед, Дхона повел своих людей в лес, там их встретило жужжащее чудо. Они перешептывались, изумлялись, но ни один не коснулся улья, пока не прозвучало имя дэва. При звуках имени все пчелы разлетелись вмиг стремглав, и войско демонов явилось, шторм подняв. Под имя повелителя они ворвались в лес, чтоб лодки Дхоны загрузить, чтоб тот скорей исчез.

Гордится Доккин Рай: «Гляди, о Дхона, как могуче мое войско; лишь час пройдет, а все суда твои будут загружены, не беспокойся». И повелел он демонам и призрачным го́но, да́йни, пиша́чам и всем ра́кшасам[137]137
  Разного рода нечисть: оборотни, ведьмы, вампиры и демоны.


[Закрыть]. И упаковали они мед, и перенесли к кораблям, и погрузили, и управились одним часом. И когда все было закончено, Докхин Рай изрек: «Я слово сдержал, сделал дела свою половину. Лодки твои полны до краев, все до единой».

Дхона, выйдя к лодкам, увидел своими глазами: все они были полны и готовы плыть дальше речными путями. И тут вдруг дэва сказал: «Но есть лучшая плата: опорожни свои лодки и выбрось мед за борт. Грузом воска суда твои наполню, заветное желание твое исполню. Забудь про мед – сложи судьбу иначе, возьми воск, увидишь, он сделает тебя богаче».

И выбросил Дхона мед в реку, и потому река эта отныне известна как Мадху Кхали. И в том месте, где Дхона решил выбросить свой груз, соленые воды потекли душистой сладостью.

И настала пора для нового добра. «Послушай, что я говорю, – царь демонов изрек. – Когда продашь это, увидишь, что наша сделка пошла впрок, ты будешь жить как падишах, купаться будешь ты в деньгах. Но не забудь мне мальчика оставить, предупреждаю – нужен Дуки мне, не смей лукавить. И даже не пытайся спасти сиротку, не то я в Ганге утоплю тебя и твои лодки».

И с этими словами демон сгинул, а бедный Дуки меж тем готовил ужин, всеми покинут. Дрова сырыми были, вода в горшках никак не вскипала – и от тяжких трудов слеза к глазам его подступала. Произнес он имя тогда, и хоть голос заглушала тоска, Бон Биби услышала его издалека. В один миг пронеслась она над водами и обратилась к мальчику с такими словами: «Ты зачем меня звал? – говорит. – Чем тебе помогу?»

«Я в беде оказался, – он сказал. – И как быть, не пойму. Чача мне повелел приготовить еды, но огонь не горит, хворост сырой возле воды».

«Не тревожься, дитя, – успокоила добрым словом. – Пир устрою для тебя с помощью Господа Всеблагого».

Рукой повела над горшками и благословила во славу Повелителя всеми мирами. И такую силу благословению ее Творец дал, что горшки стали вмиг полны – там и рис, и саала́н[138]138
  Специальный соус к бирьяни (плову).


[Закрыть]. «Не нужно нам ни огня, ни воды, гляди – у них будет вдоволь еды!»

Но Дуки бедный взмолился и за руку ее ухватился: «Дхона завтра уплывет отсюда, меня бросит на берегу. Мать земли, скажи, кого просить о защите смогу?»

«Дитя мое, – Бон Биби отвечала, – ты не бойся этого демона для начала. Не в силах погубить тебя тварь косматая, не устоять ему перед клинком моего брата».

Тут Бон Биби Дуки оставила, улыбнувшись, а вскоре и Дхона из своего похода вернулся. «Скажи, где наш ужин, Дуки? Куда ты девал его, кривые твои руки?»

«Все здесь, чачаджи, – Дуки отвечает. – Гляди, вас дожидается, вовсю благоухает».

Дхона со спутниками руки омыли, расселись, ждут, чтобы им за трапезой служили. Подают им еду столь сладостную, и вкусы эти для них внове, что многие усомнились – а кто же ее приготовил? Разве может простой человек, если он не факир, приготовить такой божественный пир? Принялись они вполголоса гадать – а не вмешалась ли тут этих земель мать? «Мальчишке самому не найти пути, коль оказался в беде, – может, сама Бон Биби приложила руку к его судьбе?»

Так эти люди сидели, беседуя в меркнущем свете, пока день не угас и не настал ночи час. Улеглись они в своих лодках, предались безмятежным снам, но бедному Дуки сон запрещен был, харам[139]139
  В исламе – греховные действия, поступки, вещи, строго запрещенные шариатом.


[Закрыть]. От тревоги и страха он глаз не сомкнул, от отчаянья даже всплакнул. «Уплывут они завтра, тут гадай – не гадай, а я стану шикар[140]140
  Охота на тигра со спины слона; добыча.


[Закрыть] для демона Доккин Рай».

Час за часом оплакивал он горестную свою судьбу, так и не уснул на том страшном берегу. Поутру Дхона скомандовал: «Пора отплывать». Шесть лодок отплыли, а одна осталась на месте стоять.

«Чего вы ждете? – Дхона спросил. – Давайте в путь». – «Нет дров, чтобы готовить по пути, – отвечают. – Нужно набрать еще чего-нибудь».

Дхона к Дуки повернулся и говорит: «Ступай принеси им чего-нибудь, что горит».

«О, чачаджи, – Дуки взмолился, – на берег сейчас не хочу уходить. Вон сколько людей желают тебе угодить. Ты выбрать любого бы мог и послать. К чему же меня нужно вечно терзать?»

«Ты плыл в моей лодке, – отвечал Дхона. – И досыта ел, но в просьбе моей отказать ты посмел? И прямо в лицо, не стесняясь, мне бросил, мол, лучше другие пусть дров вам приносят. От слов этих дерзких мне больно и горько, как и от того, кто слова произносит».

«Чачаджи, – Дуки сказал, – тебе решать. О твоем договоре с дэва сумел я прознать. Я знаю, он хочет, чтобы ты меня здесь оставил, демону обед предоставил. А пока демон в обличье тигра будет меня пожирать, ты вернешься домой богатым, найдешь в деревне мою мать. „Что я мог поделать? – скажешь ты. – Тигра не одолеть. Я лишь хотел спасти его от нищеты“. Когда ты впервые в наш дом явился, какую красивую сказку выдумать умудрился, мать на уговоры твои поддалась, единственного сына отдала. Сейчас ты священный обет нарушаешь – на берег меня отсылаешь, а сам поскорей уплываешь. Когда же весть о гибели моей до матери дойдет, мать горя не переживет, закроет лицо руками и захлебнется слезами».

«Ты хитрец, – сказал Дхона, – искусный лжец. Заставить тебя подчиниться надо еще исхитриться. Знал бы пользу свою, ты бы слушал меня, но покориться мне должен, ибо я капитан корабля. Бунтовщикам на моей лодке не место, не потерплю твоих истерик – все равно придется сойти на берег».

«И за этим лишь ты привез меня сюда? Знал, что я умру, а ты будешь богат, силен, и совесть твоя чиста. Тогда к чему столько брани и клеветы, столько оскорблений? Если тигр схватит меня, что тебе до этих страшных видений? А теперь, чача, салам, припадаю к твоим стопам, – сказал Дуки. – Покажи, куда идти».

Дхона палец поднял и на лес указал. Дуки пошел в ту сторону, не разбирая пути, и горечь разливалась в его груди. Через ил речной он брел, но тоску в сердце так и не поборол.

В тишине своего сердца Дхона заговорил: «Слушай, Доккин Рай: вот я Дуки тебе подарил. За ошибки прошлого, дэва, прошу, меня прости. Я умываю руки, теперь все в воле Бон Биби».

Лодки отплыли, и при виде их бегства мальчик от горя не мог двинуться с места. Демон же издалека Дуки увидал и кровожадно возликовал. Долго он вожделел этой добычи, в мгновение ока принял облик тигра, который ему привычен. «О, как давно я плоти человечьей не находил, каким же блаженством этот Дхона меня наградил».

На дальнем илистом берегу Дуки заметил зверя. «Этот тигр – демон, а я стану его пиршеством». Бедняга глазам своим верил.

Подняв голову, тигр выгнул громадную спину, щеки парусами надулись, когда он бросился к несчастному вдовы сыну. Мальчик затрепетал и при виде жуткого зрелища воззвал: «О, Ма, Бон Биби, избавь меня от такой судьбы. Где же ты, о Мать? Почему тебя нигде не видать? Если ты не явишься наконец, тогда бедному Дуки конец».

С этими словами на устах Дуки рухнул без чувств, весь в слезах. Но далеко-далеко Бон Биби услышала вопль отчаяния из своей земли.

«Я слышу детский крик, – сказала она Шаху Джонголи. – Демон убьет его, брат. Поспешим же быстрее, ибо он многолик. Желания демона вышли из берегов, подобны приливу его аппетиты – что за напасть. Мы не можем позволить, чтобы мальчик сгинул в этой гигантской пасти».

В мгновение ока они перенеслись на дальний берег.

Бон Биби увидела, как Дуки рухнул недвижимо, и с нежностью на колени к себе его положила. Тело его лежало, пылью и прахом покрытое, а мать мира силилась разбудить дитя свое убитое. Потом Шах Джонголи на колени рядом опустился и жизнь в Дуки вдохнул, исм-аль-азам[141]141
  «Именем Бога» (араб.). В исламской традиции – самое сокровенное имя Аллаха, при произнесении которого мольба непременно принимается. Это высшее знание было открыто пророкам, с его помощью совершаются чудеса исцеления и воскрешения.


[Закрыть], чудо свершилось.

Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке».

Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг.

Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье.

– Спой, – попросила она. – Бон Биби – Дуки – Доккин Рай. Спой.

Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим.

Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум.

И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке:

 
Ведь мы – не цветы. Не одним-единственным годом
Нам любить суждено. Набухают, когда мы полюбим,
Незапамятным соком запястья. О девушка, это
То, что в себе мы любили, не будущее и не особь,
А брожение смутное; не одинокий младенец,
А поколения предков, разбитые вдребезги горы,
Что в нашей лежат глубине; пересохшие русла
Прародительниц; этот беззвучный пейзаж,
Весь этот пейзаж, осененный
Пасмурной или ясной судьбой, тебе предшествовал, девушка[142]142
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия третья (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].