Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

МОЙНА

Во второй половине дня Канаи вновь постучался в дверь Нилимы. И был рад увидеть, что она оделась и уже на ногах.

– Аре, Канаи, – улыбнулась она. – Вот и ты. За-ходи.

На лице тетушки не осталось и следа той душевной боли, что Канаи видел утром, и он решил, что перемена настроения вызвана тем, что она сидела за рабочим столом. Именно так, понял он, Нилима пережила смерть Нирмола и последовавшие за ней годы одиночества – погрузившись в работу.

– Мойна будет с минуты на минуту, – сообщила Нилима. – Я попросила ее показать тебе больницу.

– Чем именно Мойна здесь занимается?

– Она одна из наших стажерок. Она присоединилась к фонду много лет назад, когда мы запустили программу «Босоногая медсестра». Это выездной просветительский проект по оказанию медицинской помощи людям в отдаленных деревнях. Мы организуем для сестер базовую подготовку по гигиене, питанию, первой помощи, акушерству и прочему, что может пригодиться, – как действовать при утоплении, например, поскольку с такими ситуациями им часто приходится сталкиваться. Потом они возвращаются в свои деревни и уже сами проводят обучающие занятия.

– Но, полагаю, Мойну повысили в должности?

– Да, она больше не босоногая медсестра. Она учится, чтобы стать полноценной квалифицированной медицинской сестрой в больнице. Подала заявление пару лет назад, и поскольку у нее были очень хорошие показатели, мы ее с радостью приняли. Удивительно, что хотя она давно работала у нас, мы понятия не имели, кто она такая – в том смысле, что не знали, что она замужем за сыном Кушум. И узнали об этом почти случайно.

– А каким образом?

– Как-то раз на рынке, – начала рассказывать Нилима, – я увидела ее с молодым мужчиной и ребенком. Ты помнишь, что в последний раз я видела Фокира, когда ему было лет пять, поэтому, разумеется, не узнала его. Я сказала: «Мойна, так этот че́ле-чо́кра[57]57
  Паренек (бенг.).


[Закрыть] твой муж?» И она ответила: «Да, Машима, это он». – «И как же его зовут?» И она сказала: «Фокир Мо́ндол». Имя довольно обычное, но я сразу догадалась. «Эки ре?[58]58
  Да ты что? (бенг.)


[Закрыть] Кто ты? Ты Фокир нашей Кушум?» И он сказал да.

– Ну, по крайней мере, хотя бы тут все закончилось хорошо, – заметил Канаи. – Он здесь, в безопасности, на Лусибари.

– Если бы все было так просто, – вздохнула Нилима. – Однако, по правде говоря, все не так уж гладко.

– Вот как? Но почему?

Мойна была человеком и незаурядным, и амбициозным, рассказала Нилима. Благодаря только собственным усилиям, без какой-либо поддержки семьи она сумела получить образование. В их деревне не было школы, и она каждый день ходила пешком в соседнюю деревню за несколько километров. Отлично сдала выпускные экзамены и собиралась поступать в колледж, в Каннинге или в другом городе поблизости. Она все подготовила и даже получила сертификат о принадлежности к Зарегистрированной касте. Но семья воспротивилась перспективе ее отъезда и, чтобы разрушить ее планы, настояла, чтобы Мойна вышла замуж. Человеком, которого выбрали ей в мужья, и был Фокир – по всем отзывам, идеальный молодой парень, вот только он не умел ни читать, ни писать и зарабатывал на жизнь ловлей крабов.

– Но примечательно, что Мойна не отказалась от своей мечты, – продолжала Нилима. – Она решила выучиться на медсестру и заставила Фокира переехать на Лусибари, пока она проходит стажировку.

– А Фокир этому рад?

– Не думаю. Слышала, у них проблемы – может, именно поэтому он периодически исчезает. Подробностей я не знаю; девочки мне не все рассказывают. Но точно знаю, что у Мойны нелегкие времена. Сегодня утром, например, она сама не своя.

– Но ведь она пришла, да?

– Это так. Вообще-то она должна вот-вот появиться. Я отправила ее в больницу за кое-какими лекарствами.

– А Фокир еще не вернулся?

– Нет. И Мойна извелась от тревоги. Я попросила ее показать больницу, потому что надеялась, что это отвлечет ее хоть немного.

В дверь постучали, Нилима отозвалась:

– Мойна? Это ты?

– Да, Машима.

– Заходи.

Канаи обернулся и увидел на пороге молодую женщину, голова ее была покрыта сари. Поток света, льющийся в открытую дверь, оставлял ее лицо в тени, так что он мог разглядеть только три сверкающие точки – сережки и пирсинг в носу, на темном овале лица они сияли, как звезды.

– Мойна, это Канаи-бабу, – представила его Нилима. – Он мой племянник.

– Номошкар, – произнесла молодая женщина и вошла.

– Номошкар.

Лицо ее оказалось на свету, и Канаи заметил, что каджал[59]59
  Сурьма для макияжа.


[Закрыть] вокруг глаз слегка размазалась. Лицо девушки было смуглым, кожа нежной, а иссиня-черные волосы блестели от масла. Выделялись резко очерченные брови и острый подбородок – с первого взгляда ясно было, что она не из тех, кто стесняется противопоставить миру свою волю. Однако, судя по покрасневшим глазам, она только что плакала.

– Послушай, Канаи, – Машима перешла на английский, чтобы Мойна не поняла, – будь внимателен к девочке, она явно очень расстроена.

– Разумеется, – заверил Канаи.

– Тогда ладно, – сказала Нилима. – Полагаю, вам пора идти.

«Тогда ладно»! Не часто Канаи слышал, как тетушка говорит по-английски, и его поразил своеобразный и неожиданный выбор лексики. Ее бенгальский после многих лет жизни в стране приливов почти слился с местным диалектом, утратив характерные для городского воспитания интонации. Но английский – возможно, потому, что она так редко на нем говорила, – сохранился, как папоротник, застывший в янтаре, не тронутый временем и не испорченный безжалостным регулярным употреблением, идеальный образчик языка, выученного в школах Раджа. Это было словно слушать утраченный язык, диалект исчезнувшего колониального высшего класса, на котором говорили с безупречным произношением, как некогда преподавали на уроках ораторского искусства и в дискуссионных клубах.

Когда они направились по дорожке к больнице, Канаи спросил у Мойны:

– Машима рассказывала вам, что я знал вашу свекровь?

– Нет! – удивленно воскликнула Мойна. – Машима об этом не говорила. Вы правда ее знали?

– Да. Правда. Это, конечно, было очень давно. Ей было тогда лет пятнадцать. А я был еще младше.

– Какая она была?

– Я помню ее теж[60]60
  Сила (бенг.).


[Закрыть], – сказал Канаи. – Даже в своем юном возрасте она была очень сильной духом.

Мойна кивнула:

– Люди говорили, она была как ураган, джар.

– Точно. Очень верное слово. Вы ее, конечно, никогда лично не знали?

– Нет. Я была совсем ребенком, когда она погибла. Но я слышала много рассказов о ней.

– Ваш муж о ней рассказывает?

Пока Мойна говорила о Кушум, лицо ее просветлело, но сейчас, при упоминании Фокира, вновь погасло.

– Нет, – вздохнула она. – Он никогда о ней не говорит. Думаю, и помнит о ней немногое. В конце концов, он ведь был совсем маленьким, когда она умерла. – Она пожала плечами, умолкнув на полуслове, и Канаи счел за лучшее сменить тему.

Они уже подошли к больнице, и, глядя на здание вблизи, Канаи по-новому оценил масштаб достижений Нилимы. Дело не в том, что здание было чересчур большим или поражало своим дизайном, – высотой всего в два этажа, оно было построено в форме приземистой обувной коробки. Стены выкрашены в серый цвет, а окна и перила длинных террас обведены белым, небольшой сад засажен в основном календулой. И все же, несмотря на свою простоту, здесь, в стране приливов, где ил и плесень покрывали все вокруг, четкие контуры здания и свежая краска придавали ему почти кричащий облик небоскреба. Канаи подумал, что один вид больницы вселяет надежду в сердца людей, которым она служила.

На Мойну здание явно действовало именно таким образом, поскольку настроение ее заметно улучшилось, пока она вела Канаи к их цели. С каждым шагом осанка ее, казалось, становилась прямее, а движения увереннее, словно сама близость здания заставляла бодрого профессионала выбираться из куколки измученной заботами жены и матери. Перешагнув больничный порог, Мойна подвела Канаи к одной из дверей и со сдержанной гордостью объявила:

– А это родильное отделение.

Надо сказать, больницы не особенно интересовали Канаи, но эта была исключением, на него действительно произвело впечатление безупречное состояние палат. Каждый уголок здесь был безукоризненно чист, и хотя коек имелось всего сорок, для своего размера больница была отлично оборудована. Мойна объяснила, что оборудование поступило от благотворителей, индийских и иностранных. Не каждое медицинское учреждение могло похвастаться диагностической лабораторией, рентгеновским кабинетом и даже аппаратом для диализа. На верхнем этаже жили два врача-ординатора, один из которых работал на Лусибари уже десять лет, а другой был новичком, только что закончившим ординатуру в престижном медицинском колледже в Веллуру. Обоих, по словам Мойны, на островах хорошо знали и любили. Каждый пациент, приходивший в больницу, непременно оставлял возле их двери подношение – кокосовый орех, несколько плодов кевра, рыбу, завернутую в листья, а порой и пару живых цыплят.

Больница пользовалась такой репутацией, рассказывала Мойна, что люди приезжали сюда издалека. Многие, кому удобнее было добраться до Каннинга или даже Калькутты, все же предпочитали приехать в Лусибари, так как всем было известно, что тут предоставляют, причем за символическую плату, такое лечение, которого нигде больше не получить даже за непомерные деньги. Этот поток пациентов, в свою очередь, привел к росту небольшой сферы услуг. За годы неподалеку обосновались и теперь процветали многочисленные чайные, гостевые дома и стоянки для велофургонов. Прямо или косвенно больница теперь обеспечивала рабочими местами большинство жителей Лусибари.

На верхнем этаже Мойна продемонстрировала единственный вклад Нирмола в развитие больницы – большую палату, специально оборудованную для защиты от циклонов. Окна были снабжены толстыми деревянными ставнями, а двери укреплены сталью. Хотя Нирмол редко вмешивался в дела фонда, но все же, когда велось строительство, взял на себя труд выяснить, были ли предусмотрены противоциклонные меры. И пришел в ужас, узнав, что нет. Неужели никто не знает истории катастрофических циклонов в стране приливов? Они что, думают, что Лусибари это такое уникальное место, где история не повторится? По его настоянию и была устроена эта палата.

С веранды на втором этаже Мойна показала на лавки и хижины, окружавшие территорию.

– Посмотрите туда, Канаи-бабу. Взгляните на лавочки и магазины внизу. Видите, сколько их?

Канаи был тронут, даже растроган очевидной гордостью Мойны.

– Вы когда-нибудь приводили сюда Фокира?

– Нет, – чуть качнула она головой.

– Почему нет?

– Он не хочет. – Мойна нахмурилась. – Чувствует себя лишним.

– В больнице? Или на Лусибари?

– И там и там. Ему здесь не нравится.

– Но почему?

– Здесь все не так, как в его деревне.

– В каком смысле?

Она пожала плечами.

– Там он всегда был с Тутулом – нашим сыном. Из-за моей работы в фонде я редко бывала дома, так что Тутул весь день проводил с отцом на реке. Но когда мы переехали сюда, я это прекратила.

– Правда? Но почему?

– Потому что Тутул должен ходить в школу, разве нет? – резко ответила она. – Я не хочу, чтобы он рос, занимаясь ловлей крабов. Какое в этом будущее?

– Но именно этим занимается Фокир.

– Да, но как долго это будет продолжаться? Машима говорит, что через пятнадцать лет вся рыба исчезнет – из-за новых сетей и прочего.

– Что за новые сети?

– Нейлоновые сети, которыми ловят молодь тигровых креветок. Ячея в них такая мелкая, что захватывает икру всякой рыбы. Машима хотела, чтобы эти сети запретили, но это невозможно.

– Почему?

– Как почему? Потому что креветки приносят кучу денег, и торговцы подкупили политиков. Какое им дело – или политикам, если уж на то пошло? Страдать будут такие, как мы, и нам самим нужно думать о будущем. Потому я и должна позаботиться, чтобы Тутул получил образование. В противном случае какое будущее его ждет?

– Уверен, Фокир все поймет, если вы ему объясните, – сказал Канаи.

– Думаете, я не пыталась? – Она повысила голос. – Сколько раз пыталась. Но что он понимает? Он же деревенщина неграмотная, ему такие вещи не растолковать.

Пока она говорила, Канаи думал, что для человека в ее обстоятельствах Мойна обладает четким пониманием мира и того, как в нем жить. Удивительно, сколь многое изменилось в стране отлива со времени его прошлого визита – не только в материальном смысле, но и в надеждах и мечтах людей. Ничто не доказывало это лучше, чем само существование больницы и тех возможностей, которые она предоставляла, и стремлений, которые взращивала. И от этого еще более прискорбным казалось, что человек с талантами Мойны оказывается в плену воззрений мужа, не поспевающего за ней.

– Смотрите!

Они как раз подошли к операционной. Мойна остановилась, заглянула в круглое окошко, прорезанное в двери, и зависла так надолго, что Канаи начал беспокоиться, не идет ли там операция. Но когда она наконец подвинулась, позволяя ему тоже заглянуть, он увидел, что комната абсолютно пуста, если не считать оборудования.

– На что вы смотрели? – удивился он.

– Мне просто нравится смотреть на новое оборудование, – рассмеялась она. – Кто знает? Может, если я закончу обучение, то однажды буду работать там сама.

– Конечно, будете.

– Бог весть, – поджала она губы.

Судя по голосу, мечты Мойны о работе медсестры были не просто обычным желанием – они были порождены страстью столь же могучей и полной воображения, как роман или поэма. Эта жажда напомнила ему, что значит стремиться стать лучше, заявить о своих претензиях на большой мир. Слушая Мойну, он словно смотрел в прошлое, на более раннее воплощение себя самого.

Канаи увидел в круглом окошке отражение лица Мойны рядом со своим. Она постучала по стеклу и указала в темные глубины операционной.

– Вон там родился мой Тутул, – сказала она. – Машима все устроила. Я была первой женщиной в моей семье, которая рожала в больнице. За мной ухаживали три медсестры, и они передавали ребенка друг другу, прежде чем вручить мне. А я думала только о том, какие они счастливые и как сильно я хотела бы стать одной из них.

Это страстное желание настолько откровенно светилось в ее лице, что Канаи охватила нежность, которую мы порой испытываем, натыкаясь на свои детские фотографии – фотографии, которые слишком откровенно раскрывают те желания, которые люди потом всю жизнь учатся лицемерно скрывать.

– Не волнуйся, Мойна, – успокоил Канаи, – скоро ты здесь окажешься.

И только произнеся это, он осознал, что обращался к ней как к туми[61]61
  В языке бангла существуют три, а не две формы личных местоимений второго лица: «ты/туи» (ближайшие друзья и братья/сестры); на одну ступень дальше «ты/туми» (родители, супруги); «вы/апни» (учитель, знакомые и незнакомые взрослые и т. п.).


[Закрыть], используя родственные формы обращения, не спросив на то формального позволения. В этом прозвучала близость, которой он не предполагал, но не стал извиняться, решив, что лучше сделать вид, будто ничего не произошло.

КРАБЫ

Около полудня, по мере того как уровень воды поднимался все выше, стало ясно, что дельфины начали уплывать. Напоследок новорожденный с матерью устроили настоящее представление, и ничего подобного Пия прежде не видела. Сначала они несколько раз всплыли на поверхность, демонстрируя тела почти во всю длину, – детеныш был длиной около метра, а взрослая особь раза в два больше. Следующим номером они пару раз выстреливали водой из пасти, образуя фонтаны в воздухе. Подобные «плевки» были характерным поведением для этого вида – Пия считала, что дельфины используют такую стратегию, чтобы сбить с толку хищников. Сцена была настолько выразительной, что она отложила таблицы и взяла камеру. Несколькими минутами позже Пия была вознаграждена редким зрелищем: молодая Orcaella подбрасывала в воздух рыбу и ловила ее пастью. Склонность играть с добычей была семейной чертой, Orcaella в этом напоминали родственника, косатку, но за все годы наблюдения за Orcaella Пия видела такое только шесть раз и лишь сегодня ей выпал случай сделать четкий снимок.

Вскоре после этого пара исчезла. Теперь оставалось посмотреть, вернутся ли они, когда вода вечером вновь спадет.

Пока Пия сидела на носу, наблюдая за водой, Фокир с Тутулом на корме терпеливо распутывали леску. Поначалу Пию тревожили рыболовные снасти, поскольку известно, что в некоторых из них дельфины легко запутываются. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что снасти Фокира слишком хлипкие, чтобы представлять угрозу для животных такого размера, и она решила не обращать внимания на такие пустяки. Рыба, вероятно, пришла к такому же заключению, поскольку ни у отца, ни у сына за все утро ни разу не клюнуло. Но их это, похоже, не беспокоило, они, казалось, были вполне довольны – по крайней мере, пока.

Но когда же Фокир решит плыть дальше? Накануне вечером Пия надеялась, что они отправятся в путь с рассветом, однако дельфины все изменили, и сейчас она понимала, что просто необходимо задержаться до завтрашнего дня. Единственный способ выяснить, была ли хоть доля истины в ее интуитивном предположении, что эти дельфины адаптировали поведение к приливам и отливам, – оставаться здесь на протяжении всего цикла. Возможно, конечно, это просто фантазии, и в любом случае потребуются годы, чтобы собрать необходимые данные, но с чего-то надо начинать. Пока ей нужно всего лишь несколько фрагментов доказательств, несколько подсказок, что она мыслит в правильном направлении. Если бы только можно было остаться здесь до следующего восхода, этого было бы достаточно.

Шли часы, и предмет беспокойства Пии изменился, теперь ее волновали не дельфины, а Фокир с мальчиком. Сколько еще пройдет времени, прежде чем они потеряют терпение и потребуют отчаливать? Что ей нужно сделать, чтобы убедить их остаться здесь? Она заметила, что глиняную печь не топили все утро, – они не ели ничего, кроме сухих чапати. Не слишком обнадеживало, это могло означать, что у них заканчиваются припасы. В иных обстоятельствах Пия могла бы предложить Фокиру премию в качестве компенсации за неудобства, которые приходится терпеть, но тут это не вариант: нельзя рассчитывать, что ребенок потерпит голод ради того, чтобы заработать денег для отца.

Ее собственные запасы воды были на исходе, но она знала, что может продержаться. Беспокоилась она о них двоих, и тревога побудила ее предпринять нечто беспрецедентное. Порывшись в тщательно упакованном запасе батончиков, Пия достала несколько штук и протянула им. Фокир отказался, но Тутул взял один и съел с видимым удовольствием. Это несколько приободрило ее. Если нужно, она пожертвует еще, оно того стоит, если поможет убедить их остаться. Но нервы никак не унимались. Даже заполняя свои таблицы, Пия поглядывала в сторону мужчины. Каждое его движение заставляло вздрагивать: уже? Он решил отплывать сейчас?

Необъяснимо, но ничего не происходило. Фокир, казалось, нисколько не стремился снимать лодку с якоря. После скудной полуденной трапезы из чапати с медом отец с сыном прилегли в тени навеса.

Пия была уже в такой стадии беспокойства и ожидания, что понимала, что не сможет спокойно сидеть и ждать. Она решила провести остаток дня, нанося на карту русло реки, чтобы увидеть, существует ли подводный «бассейн» там, где собирались Orcaella. У нее был опыт картирования, и она знала, что это простая, хотя и кропотливая работа, для этого потребуется провести промеры глубин, которые можно будет объединить контурными линиями. Благодаря GPS легко обозначить точное место каждого измерения, так что показания снимались по правильным, геометрически точным квадрантам.

Но как растолковать это Фокиру?

Пия пробралась к навесу и обнаружила, что Фокир с мальчиком уснули. Они лежали на боку, и маленькая фигурка Тутула угнездилась в большом изгибе отцовского тела. Мальчик, заметила она, был довольно пухленький, что резко контрастировало со скелетообразной худобой его отца, Фокир весь состоял из мышц и костей, мужская анатомия без малейших излишеств. Мальчик питался лучше, чем его отец? За этим крылась история, которую Пия хотела бы понять. Кто заботится о ребенке? Кто-то должен ограничивать себя, чтобы как следует кормить Тутула?

Они спали, дыша в унисон, и ритм их дыхания напомнил ей пару дельфинов, за которой она наблюдала утром. Пию успокоил их мирный сон – контраст с ее собственным душевным состоянием просто поразительный. Она не решалась протянуть руку, чтобы разбудить Фокира. Вдруг он будет раздражен, что его побеспокоили во время сиесты, и потребует, чтобы они возвращались домой? Пия заметила бусинку пота, стекавшую по виску к уголку его глаза, и осторожно смахнула ее кончиком пальца.

Он мгновенно проснулся и сел, потирая место, где ее палец коснулся кожи. Она смущенно отшатнулась.

– Простите, – пробормотала она. – Я не хотела…

Он равнодушно пожал плечами и принялся тереть кулаками глаза, словно пытался стереть остатки сна.

– Смотрите. – Она сунула ему под нос свой монитор: – Вот тут.

К ее удивлению, он тут же сосредоточился. Внимательно смотрел на экран, пока она пыталась втолковать ему значение точек и линий.

Самой сложной частью было объяснить связь между их положением на местности и на экране. Она пробовала разные варианты, показывая на экран, на себя, на него и Тутула, но все впустую. Пия видела, что он все больше смущается, и неожиданно сообразила… Неужели ее жестикуляция создала у него впечатление, будто она хочет, чтобы он придвинулся к ней ближе? Недопонимание ее сконфузило. Тогда она схватила лист бумаги, решив поступить иначе. Конечно, было бы легче, сведи она проблему к двум измерениям, нарисовав простую диаграмму с человечками из палочек, знакомыми каждому ребенку. Вот только она никогда не умела рисовать, и теперь, на середине пути, ее остановило непредвиденное препятствие. Раньше она всегда использовала треугольничек юбки, чтобы отличить нарисованных женщин от мужчин, но в ситуации, когда мужчины носят лунги, а женщины – шаровары, это не имело смысла. Пия скомкала лист и хотела выбросить, но Фокир забрал у нее бумагу, чтобы использовать для растопки.

Следующий рисунок она начала с наброска пейзажа, начертив изгиб берега, прежде чем обозначить их положение. Как она и думала, в двух измерениях все получилось иначе – как только она показала, что диаграмма соответствует линиям на экране монитора, остальное было легко. Понадобилось всего несколько карандашных штрихов, чтобы объяснить, что нужно вести лодку параллельно линиям квадранта, имеющего форму треугольника, вершина которого почти касалась противоположного берега.

Она ожидала недовольства, даже, возможно, возражений. Но ничего подобного. Напротив, он казался очень довольным и даже разбудил Тутула радостным возгласом. Больше всего его, кажется, воодушевляла перспектива пересекать реку по прямой, и она поняла почему, когда Фокир вытащил из трюма моток лески. Он наверняка хотел воспользоваться возможностью для рыбалки.

Но леска озадачила Пию – за все время, проведенное на азиатских реках, она никогда не видела ничего подобного. Она была сделана из толстого прочного нейлона, и по всей длине, с интервалами примерно в метр, висели грузила – небольшие осколки черепицы. Что еще более странно, никаких крючков. Вместо них в промежутках между грузилами болтались кусочки рыбьих костей и высохших хрящей, привязанные к леске бечевкой. Трудно было понять, как действует эта снасть, вряд ли предполагалось, что рыба сама прицепится к леске и позволит себя вытащить. Какая рыба учудит такое? Тогда что он собирается ловить? Пия терялась в догадках. В любом случае ясно, что леска не представляет опасности для дельфинов, и потому она не видела причин возражать против ее использования, пока лодка идет правильным курсом. Пия вернулась на нос и приготовилась к картированию. Держа монитор в руке, она показала Фокиру, с какого места надо начинать. Затем, как раз когда Тутул бросил в воду первое грузило, опустила эхолот и нажала кнопку.

Первый отрезок был около километра длиной, и к тому моменту, как они добрались до конца, вся леска оказалась размотана. И только когда они повернули назад, следуя обратным курсом, Пия догадалась, для чего нужна была леска, – по мере того как ее вытаскивали, на каждом девятом-десятом куске приманки висел краб. Они вцеплялись клешнями в хрящики и никак не отпускали. Фокиру и Тутулу оставалось только зацепить их сачком и бросить в горшок с листьями. Это зрелище насмешило Пию. Так вот откуда пошло английское слово crabby – существо настолько сварливое и упрямое, что скорее предпочтет быть пойманным, чем отпустить добычу?

Понадобилось всего несколько заходов, чтобы подтвердить догадку Пии, что дельфины кучкуются в омуте. Ее эхолот показал, что русло реки опускается там на добрых пять-восемь футов, более чем достаточно, чтобы обеспечить дельфинам комфорт, пока вода убывает.

Но эта заводь была гостеприимным местечком не только для дельфинов, крабы тоже водились тут в изобилии, и улов Фокира неуклонно увеличивался с каждым следующим заходом. Вначале Пия думала, что они могут помешать друг другу – что ее эхолот будет помехой его рыбалке, или наоборот. Но, к ее удивлению, никаких разногласий не возникло: остановки, необходимые для забрасывания снасти, идеально совпадали с замерами. Более того, леска служила направляющей, удерживая лодку на прямом и неизменном курсе, и в конце каждого захода возвращала их точно к исходной точке. В других обстоятельствах Пии пришлось бы использовать GPS, но здесь той же цели служила леска. Монитор нужен был только для того, чтобы проверять, что каждый заход начинается на пять метров дальше по квадранту. Это было равно выгодно и ей, и Фокиру, так как гарантировало, что снасть не попадет дважды в одно и то же место.

Удивительно, что их различная деятельность вовсе не оказалась несовместимой, – особенно учитывая, что одна из задач требовала ввода данных геостационарных спутников, а другая зависела от обломков акульей кости и битой черепицы. Но то, что двум таким разным людям удалось одновременно преследовать собственные цели – людям, которые не могли обменяться ни словом и понятия не имели, что происходит в голове у другого, – было не просто удивительно, это казалось почти чудом. И не только Пия это заметила: случайно встретившись взглядом с Фокиром, она по выражению его лица поняла, что он тоже поражен органичным переплетением их целей и интересов.

Когда горшок с крабами был полон, Фокир накрыл его сверху алюминиевой тарелкой и передал Пии, чтобы та опустила улов в трюм. Заглянув внутрь, она увидела полтора десятка крабов, которые злобно таращились на нее, щелкая клешнями. Когда она опрокинула горшок, они вывалились цепочкой и исчезли в глубине трюма в гневном взрыве цоканья и постукивания. Неожиданная красноречивая выразительность звука вызвала смех Пии. День рождения у нее в июле, и она часто недоумевала, почему древние включили краба в зодиакальный круг, когда есть так много других более любопытных животных. Но теперь, наблюдая за созданиями, суетящимися в трюме, она поймала себя на мысли, что хотела бы больше знать о крабах. Она вспомнила занятие, на котором преподаватель демонстрировал, как некоторые виды крабов фактически отстирывают среду, в которой живут, отскребая песчинку за песчинкой. Их конечности и панцири покрыты волосками, которые образуют микроскопические щетки и ложки. И они используют эти инструменты, чтобы соскребать диатомовые водоросли и прочие съедобные вещи, налипшие на каждой песчинке. Крабы были санитарным подразделением и уборочной бригадой в одном лице, они поддерживали жизнь мангровых зарослей, удаляя листья и мусор, и без них деревья задохнулись бы в собственных отходах. Разве они не составляют солидную часть биомассы всей системы? Разве не перевешивают даже деревья и листья? Разве не сказал кто-то, что леса в литоральной зоне следовало бы называть крабовыми, а не мангровыми, поскольку именно они – уж точно не крокодилы, тигры или дельфины – являются ключевым видом всей экосистемы?

Пия считала эти понятия – ключевые виды, биомасса – идеями, применимыми к вещам, отличным от нее самой. К природе, короче говоря, – кто там сказал, что определение «природы» включает в себя все, что не сформировано человеческим намерением? А ведь вовсе не ее собственное намерение привело ее сюда сегодня, а крабы – потому что они пропитание для Фокира, и без них он не догадался бы привезти ее к этой заводи, куда приплывают Orcaella. Может, древние все-таки были правы. Может, именно краб управлял течением ее судьбы.