Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

ЗАКАТ

К концу дня, когда солнце опускалось в мохону Бидья, Пия решила воспользоваться приглашением Канаи. Она поднялась на крышу гостевого дома и постучалась в дверь его кабинета.

– Ке? – Он растерянно моргал, Пии показалось, что она пробудила его от транса.

– Я вам помешала?

– Нет, что вы.

– Я надеялась застать закат.

– Отличная мысль – рад, что вы пришли.

Канаи отложил папку, которую держал в руках, и направился вместе с ней к парапету. Небо и мохона вдали пылали всеми цветами заходящего солнца.

– Грандиозно, правда? – сказал Канаи.

– О да.

Канаи принялся показывать достопримечательности Лусибари: вот деревенский мейдан, Гамильтон-Хаус, школа, больница и прочее. К концу рассказа они совершили полный круг по крыше и стояли теперь, глядя на ту дорожку, по которой шли утром к служебным квартирам больницы Лусибари. Пия поняла, что оба думают об утренней встрече.

– Я рада, что сегодня все хорошо сложилось, – сказала она.

– Думаете, хорошо?

– Да, думаю. По крайней мере, Фокир согласился участвовать в экспедиции. Сначала я не была уверена, что согласится.

– Честно говоря, я не знал, что и думать, – признался Канаи. – Он такой странный, угрюмый тип. Не знаешь, чего от него ждать.

– На воде он совсем другой.

– Но вы уверены, что все будет в порядке? – с сомнением спросил Канаи. – В течение нескольких дней?

– Да, уверена. – Пия чувствовала неловкость, обсуждая с ним Фокира, особенно потому что понимала: Канаи все еще раздосадован утренним молчаливым пренебрежением рыбака. Она тихо попросила: – Расскажите мне о матери Фокира. Какой она была?

Канаи помедлил, обдумывая ответ.

– Внешне Фокир очень похож на нее, – сказал он, – но какого-либо другого сходства я не заметил. Кушум была пылкой, решительной, жизнерадостной, искрящейся весельем. Совсем не такая, как он.

– А что с ней случилось?

– Это долгая история, и я не знаю всего. Единственное, что могу сказать, это что она была убита в какой-то стычке с полицией.

Пия ахнула.

– Как это произошло?

– Она присоединилась к группе беженцев, которые оккупировали остров неподалеку. Земля принадлежала государству, поэтому последовали беспорядки, много людей погибло. Дело было в семьдесят девятом, Фокиру тогда было лет пять или шесть. После смерти матери его забрал Хорен Наскор, с тех пор он стал ему отцом.

– То есть Фокир родился не здесь?

– Нет, он родился в Бихаре – его родители жили там. Мать вернулась сюда после смерти отца.

Пия вспомнила, как она фантазировала про семью Фокира, – придумала ему родителей, множество братьев и сестер. Ей стало стыдно за собственную глупость.

– Что ж, значит, у нас есть нечто общее, – сказала она. – У меня с Фокиром.

– Что именно?

– Оба выросли без матери.

– Вы тоже потеряли мать в детстве? – спросил Канаи.

– Я была не такой маленькой, как он. Моя мать умерла от рака, когда мне было двенадцать. Но на самом деле я чувствовала, что потеряла ее гораздо раньше.

– Почему?

– Потому что она как бы отдалилась от нас – от папы и меня. У нее была депрессия, и состояние год за годом ухудшалось.

– Вам, должно быть, нелегко пришлось.

– Не так тяжело, как ей, – вздохнула Пия. – Она была похожа на орхидею, хрупкую и прекрасную, зависимую от любви и заботы многих-многих людей. Она была из тех, кому никогда не следует уезжать далеко от дома. В Сиэтле у нее никого не было – ни друзей, ни слуг, ни работы, ни, по сути, жизни. Мой отец, напротив, стал образцовым иммигрантом – целеустремленным, трудолюбивым, успешным. Он был занят своей карьерой, а я поглощена обычными детскими делами. Думаю, мама оказалась никому особенно не нужна. И в какой-то момент она просто сдалась.

Канаи взял ее за руку и нежно сжал.

– Мне очень жаль.

Голос его дрогнул, что удивило Пию, она считала его слишком эгоцентричным, чтобы обращать внимание на других людей. Однако сейчас его сочувствие было искренним.

– Не понимаю, – улыбнулась она. – Вы говорите, что вам жаль меня, но, похоже, не испытываете сочувствия к Фокиру, хотя даже знали его мать. Почему так?

Лицо Канаи помрачнело, и он иронично фыркнул.

– Что касается Фокира, боюсь, мое сочувствие в основном на стороне его жены.

– В каком смысле?

– А разве сегодня утром вы ей не сочувствовали? – спросил Канаи. – Только представьте, каково ей жить с таким человеком, как Фокир, и при этом содержать семью и обеспечивать крышу над головой. Учитывая ее обстоятельства – ее касту, воспитание, – невероятно, как ей достало прозорливости, чтобы разобраться, как выжить в сегодняшнем мире. И она хочет не просто выжить – она хочет преуспеть, хочет добиться многого в жизни.

– Понимаю, – кивнула Пия.

Теперь она догадывалась, что для Канаи встреча с такой женщиной, как Мойна, в таком месте, как Лусибари, была своеобразным утешением, как будто само ее существование оправдывало его собственный жизненный выбор. Ему важно было верить, что его ценности, по сути, были общими для всех. Это позволяло ему думать: «Мои желания ничем не отличаются от желаний всех, неважно, богаты они или бедны. Каждый, кто целеустремлен и энергичен, хочет добиться успеха в жизни, и Мойна тому доказательство». Пия также понимала, что с такой точки зрения человек вроде Фокира может быть лишь размытым отражением в зеркале заднего вида, стремительно исчезающим настоящим, призраком из вечного прошлого, каковым являлся Лусибари. Но она догадывалась, что, несмотря на всю свою новизну и энергию, страна, населенная разнообразными «Канаи», была полна таких призраков, невидимых фантомов, чье бормотание никогда нельзя заглушить полностью, как бы громко ты ни говорил.

– Вам, похоже, очень нравится Мойна?

– Я восхищаюсь ею, – ответил Канаи. – Вот так я это сформулировал бы.

– Это я понимаю, – согласилась Пия. – Но вам не приходило в голову, что Фокир может смотреть на нее совсем иначе?

– Что вы имеете в виду?

– Просто спросите себя. Вам самому хотелось бы быть ее мужем?

Канаи расхохотался, а когда вновь заговорил, в голосе его звучала фривольная нагловатая нотка, от которой у Пии свело скулы.

– Я бы сказал, что Мойна – из женщин того типа, которые годятся для короткой, но увлекательной интрижки. Шуры-муры, как говорится. Но для чего-то более продолжительного – нет. На мой вкус, для этого гораздо больше подходите вы.

Пия поднесла руку к уху, тронула сережку, словно ища ободрения. Натянуто улыбнувшись, сказала:

– Вы что, флиртуете со мной, Канаи?

– А вы не догадываетесь? – усмехнулся он.

– У меня мало практики.

– Ну, это мы можем поправить, не так ли?

Крик снизу прервал его:

– Канаи-бабу!

Перегнувшись через парапет, они увидели внизу Фокира. Заметив Пию, он опустил голову и переступил с ноги на ногу. Затем, бросив несколько слов Канаи, резко развернулся и направился в сторону дамбы.

– Что он сказал? – заволновалась Пия.

– Он хотел, чтобы я передал вам, что Хорен Наскор завтра будет здесь с бхатботи, – сообщил Канаи. – Вы сможете осмотреть лодку, и если все нормально, то послезавтра можно отплывать.

– Отлично! – воскликнула Пия. – Тогда я пойду собираться.

Она отметила, что внезапное появление Фокира раздосадовало Канаи в той же степени, в какой обрадовало ее саму. Нахмурившись, он проговорил:

– А я, пожалуй, вернусь к тетрадям моего дяди.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

И если бы не Хорен, возможно, я счастливо прожил бы до конца своих дней в объятиях привычек, которые любили меня так сильно, что никогда не отпустили бы. Но однажды он разыскал меня и сказал:

– Саар, уже середина января, время пуджи Бон Биби. Кушум и Фокир хотят съездить на Горджонтулу, и я собираюсь отвезти их туда. Она спрашивала, не хотите ли вы поехать.

– Горджонтула? – переспросил я. – А где это?

– Это остров, – сказал он, – в глубине джунглей. Отец Кушум построил там святилище Бон Биби. Поэтому она хочет поехать.

Это рождало дилемму нового рода. В прошлом я всегда старательно держался подальше от вопросов религиозного благочестия. Дело было не только в том, что я считал эти убеждения ложными, но еще и потому, что я своими глазами увидел ужасы, которые обрушила на нас религия во времена раздела Индии. Будучи директором школы, я считал своим долгом не отождествляться ни с одним из религиозных направлений – индуизмом, исламом и любым иным. Вот почему, как ни странно, я никогда не видел пуджи Бон Биби и, разумеется, не проявлял интереса к этому божеству. Но я больше не был директором школы, и соображения, которые прежде сдерживали меня, больше не имели значения.

Но как быть с распоряжением Нилимы? Как же ее мольбы держаться подальше от Мориджапи? Я убедил себя, что эта поездка не считается поездкой на Мориджапи, поскольку мы направимся на другой остров.

– Ладно, Хорен, – решил я. – Но помни – ни слова Машиме.

– Нет, Саар, конечно, нет.

На следующее утро Хорен явился на рассвете, и мы отправились в путь.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как я в последний раз был на Мориджапи, и с первого взгляда было видно, что за это время многое изменилось: эйфория предыдущего периода сменилась страхом и мучительными сомнениями. Появилась, например, деревянная смотровая вышка, и группы поселенцев патрулировали берег. Едва лодка причалила, мужчины немедленно окружили нас.

– Вы кто такие? – спросили они. – Что вам здесь надо?

Добравшись до хижины Кушум, мы были немного на взводе. Кушум тоже была напряжена. Она рассказала, что в последние недели правительство усилило давление на поселенцев – приезжали полиция и чиновники, уговаривали уезжать, предлагали всякое. Когда это не подействовало, перешли к угрозам. Хотя поселенцы оставались непоколебимы в своей решимости, они все же занервничали: никто не знал, что произойдет дальше.

Утро уже было позднее, потому мы поспешили. Кушум с Фокиром сделали маленькие глиняные статуэтки Бон Биби и ее брата Шаха Джонголи. Мы погрузили их в лодку Хорена и отплыли.

Едва мы вышли на реку, прилив поднял всем настроение. На реке оказалось много других лодок, и все они плыли по тем же примерно делам. В некоторых было по двадцать-тридцать человек на борту. А помимо крупных расписанных изображений Бон Биби и Шаха Джонголи, они везли еще певцов и барабанщиков.

В нашей лодке нас было всего четверо: Хорен, Фокир, Кушум и я.

– Почему ты не взял с собой детей? – спросил я Хорена. – И где вся семья?

– Они поплыли с моим тестем и семьей жены, – смущенно ответил Хорен. – Их лодка больше.

Мы подошли к мохоне, и когда пересекали ее, я обратил внимание на жесты Хорена и Кушум, такие обычно приняты при виде божества или храма, – они подносили пальцы ко лбу, а затем касались груди. Фокир, внимательно наблюдавший за взрослыми, старался повторять за ними.

– Что происходит? – удивленно поинтересовался я. – Что вы увидели? Поблизости нет никаких храмов, только открытая вода.

Кушум рассмеялась и сначала не хотела объяснять мне. Потом, после долгих уговоров и увещеваний, раскрыла тайну – оказывается, в тот момент мы пересекли черту в самой середине мохоны, эту черту провела Бон Биби, разделяя страну отлива. Иными словами, мы пересекли границу, которая отделяет мир человеческих существ от владений Доккина Рай и его демонов. Я с ужасом осознал, что для нее и Хорена эта химерическая черта была столь же реальна, как для меня колючая проволока.

И вот теперь действительно все начало выглядеть новым, неожиданным, полным сюрпризов. Я держал в руках книгу, чтобы за чтением скоротать время, и мне пришло в голову, что пейзаж тоже в некотором роде напоминает книгу – собрание страниц, которые накрывают одна другую, но все они различны. Люди открывают книгу в соответствии со своими вкусами и образованием, воспоминаниями и стремлениями, для геолога, например, она открывается на одной странице, для лодочника – на другой, для лоцмана, художника и так далее – для каждого на своей. Иногда эти страницы испещрены строками, невидимыми для одних людей, в то время как для других они столь же реальны, заряжены и полны энергии, как высоковольтные кабели.

Для меня, горожанина, джунгли страны отлива были пустотой, местом, где время остановилось. Теперь я понимал, что это было иллюзией, что на самом деле все наоборот. Я осознал, что здесь колесо времени вращается слишком быстро, чтобы его можно было разглядеть. В иных местах требуются десятилетия, даже века, чтобы река изменила русло, нужна эпоха, чтобы возник остров. Но здесь, в стране отлива, преображение – это закон жизни, здесь русла рек изменяются от недели к неделе, а острова возникают и исчезают за считаные дни. В иных краях леса возрождаются столетиями, даже тысячелетиями, а тут мангры могут заполонить голый остров лет за десять-пятнадцать. Может, сами ритмы Земли ускорились здесь и потому события разворачиваются в ускоренном темпе?

Я вспомнил историю «Ройял Джеймс и Мэри», английского судна, проходившего через отмели страны приливов в 1694 году. Ночь застигла врасплох многомачтовое судно, и оно перевернулось, сев на мель. Какова была бы судьба судна, потерпевшего крушение в благодатных водах Карибского или Средиземного моря? Я воображал толстую корку подводной жизни, которая облепила бы судно и сохранила его на века; представлял водолазов и исследователей, которые нашли бы свои сокровища в обломках. Но здесь? Страна приливов переварила гигантский галеон в течение нескольких лет. Его останки исчезли без следа.

И это не единственный пример. Я припоминал, что протоки страны приливов были кладбищем старинных кораблей. Разве не правда, что в грандиозной буре 1737 года в этих водах затонуло больше двух дюжин судов? И разве в 1885 году Британская Индийская Пароходная компания не потеряла тут два величественных парохода, «Аркот» и «Махратта»? И к этому списку не добавился ли «Город Кентербери» в 1897-м? Однако сегодня на месте этих катастроф нет и следа, поскольку ничто не ускользает из пасти приливов, все измельчается, превращаясь в вязкий ил или в нечто иное.

Как будто вся страна отлива говорит голосом Поэта: «Жизнь, преображаясь, идет, и внешний мир убывает»[104]104
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия седьмая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].

Сейчас в Мориджапи полдень, и Кушум с Хореном вернулись с собрания жителей их квартала. Слухи подтвердились. Бандитов, собравшихся на другом берегу, привезут сюда, чтобы выгнать поселенцев. Но нападение, говорят, начнется, скорее всего, завтра, а не сегодня. У меня есть еще несколько часов.

ПАЛОМНИЧЕСТВО

Когда прибыл обед, Пия подумала, что кто-то поговорил с Мойной насчет ее пищевых предпочтений. Сегодня, помимо обычной порции риса и рыбного карри, она принесла еще простое картофельное пюре и два банана. Растрогавшись, Пия сложила ладони в намасте, благодаря Мойну.

Позже, когда Мойна ушла, Пия спросила Канаи, не он ли говорил с Мойной, и он отрицательно качнул головой:

– Нет, это не я.

– Тогда, должно быть, Фокир. – Пия положила себе щедрую порцию картошки. – Теперь мне не хватает только «Овалтина».

– «Овалтина»? – Канаи удивленно вскинул голову. – Вам нравится «Овалтин»? – И рассмеялся, когда она кивнула. – У вас в Америке есть «Овалтин»?

– Эту привычку мои родители привезли с собой, – призналась Пия. – Они покупали его упаковками в индийских магазинах. А мне он нравится, потому что легко взять с собой и очень удобно, когда ты на воде.

– Значит, когда вы выслеживаете своих дельфинов, то живете на «Овалтине»?

– Иногда.

Канаи с сожалением покачал головой, наполняя свою тарелку рисом, далом и чхечки[105]105
  Овощи, жаренные во фритюре, с добавлением особой смеси специй.


[Закрыть].

– Ради этих созданий вам через многое приходится проходить, да?

– Я иначе к этому отношусь.

– Они привлекательны, эти ваши звери? – продолжал Канаи. – Они вообще интересны?

– Они интересны мне, – ответила Пия. – И могу назвать как минимум одну вескую причину, по которой они должны быть интересны вам.

– Внимательно слушаю. Хочу, чтобы меня убедили. Итак?

– Некоторые из самых ранних экземпляров были обнаружены в Калькутте, – сообщила Пия. – Такая причина годится?

– В Калькутте? – недоверчиво переспросил Канаи. – Вы хотите сказать, что в Калькутте водились дельфины?

– О да. И не только дельфины. И киты тоже.

– Киты? – Канаи рассмеялся. – Вот теперь я понял, что вы меня разыгрываете.

– Вовсе нет, – возразила Пия. – Калькутта некогда была важным центром зоологии китообразных.

– Я вам не верю, – равнодушно бросил Канаи. – Если бы это было правдой, я бы знал.

– Но это правда. И позвольте признаться – на прошлой неделе, когда я проезжала через Колкату, на самом деле я совершала паломничество к китообразным.

Канаи разразился хохотом.

– Паломничество к китообразным?

– Именно. Мои кузины тоже смеялись. Но это было именно паломничество.

– А кто они такие, эти ваши кузины?

– Дочери моей машимы. Они младше меня, одна еще учится в школе, а другая в колледже. Обе очень умные, образованные девочки. У них есть автомобиль с водителем, и они сказали, что отвезут меня в Калькутте куда я пожелаю. Наверное, думали, что я захочу купить сувениры или что-то в этом роде. А когда я сказала, куда хочу попасть, они такие: «Ботанический сад! Что ты собираешься там делать?»

– Вполне понимаю их недоумение, – согласился Канаи. – Какое же отношение к дельфинам имеет Ботанический сад?

– Непосредственное. Видите ли, в девятнадцатом веке в этих садах работали выдающиеся натуралисты. Одним из них был Уильям Роксбург, человек, который открыл гангского дельфина.

Именно в калькуттском Ботаническом саду, объяснила Пия, Роксбер написал свою знаменитую статью 1801 года, в которой сообщил об открытии первого речного дельфина. Он назвал его Delphinus gangeticus («Шушу – под этим именем он известен среди бенгальцев в окрестностях Калькутты»), но позже название изменилось, когда выяснилось, что Плиний Старший еще в первом веке уже дал имя индийскому речному дельфину, он назвал его Platanista.

В зоологических анналах гангский дельфин был указан как «Platanista gangetica, Роксбер, 1801». Спустя годы Джон Андерсон[106]106
  Шотландский зоолог, куратор Индийского музея и профессор медицинского колледжа в Калькутте в конце XIX века. Впервые описал несколько видов животных.


[Закрыть], один из последователей Роксбера в ботанике, фактически усыновил детеныша гангского дельфина. Он держал его в ванне, и тот прожил несколько недель.

– Но знаете что? – продолжала Пия. – Хотя Андерсон и держал дельфина в собственной ванне, однако так и не узнал, что Platanista слепы и что они предпочитают плавать на боку.

– В самом деле?

– Да.

– И вы нашли эту ванну? – Канаи потянулся за добавкой риса.

– Нет, – улыбнулась Пия. – Но я не была разочарована. Было здорово просто оказаться там.

– И каков был следующий пункт вашего паломничества? – поинтересовался Канаи.

– Он удивит вас еще больше. Солт-Лейк.

– Вы имеете в виду пригород Калькутты? – Канаи вопросительно приподнял бровь.

– Видите ли, это не всегда был пригород, – начала рассказывать Пия, очищая второй банан. – В 1852-м это был просто заболоченный участок, на котором разбросано несколько прудов.

В июле того года, продолжала Пия, необычайно высокий прилив вызвал внезапный подъем уровня рек в дельте. Волна прошла далеко вглубь материка, затопив болота и низины, окружавшие Калькутту. Когда волна схлынула и вода начала отступать, по улицам города пронесся слух, что стая гигантских морских созданий оказалась на мели в одном из соленых озер на западных окраинах города. В то время суперинтендантом Ботанического сада был Эдвард Блит[107]107
  Английский зоолог середины XIX века, один из основателей индийской зоологии.


[Закрыть], английский натуралист. Новость встревожила его. Годом раньше на малабарском побережье выброшенный на отмель кит добрых двадцати семи метров в длину был разорван на куски местными жителями, они набросились на него с ножами, топорами и копьями и разрубили на части. Английскому священнику, оказавшемуся неподалеку, продемонстрировали мясо, и свежее, и высушенное, и сообщили, что это «первая отбивная из говядины». Что, если и этих животных разделают и употребят в пищу без тщательного исследования? Это опасение заставило Блита поспешить через весь город к соленому озеру.

– Не то чтобы он хотел спасти их от гибели, – сказала Пия, – просто намеревался прикончить их лично.

Болота источали пар под палящим солнцем, вода опустилась до привычного уровня. Прибыв на место, Блит обнаружил два десятка животных, барахтавшихся в мелком пруду. У них были округлые головы, а тела – черные с белым брюхом. Взрослые особи были больше четырех метров в длину. Вода стояла слишком низко, чтобы полностью покрыть их, и короткие заостренные спинные плавники оказались подставлены солнцу. Стоны напуганных животных отчетливо слышались издалека. Блит склонен был идентифицировать животных как короткоплавниковых гринд, Globicephalus deductor. Это распространенный атлантический вид, названный и описанный шестью годами ранее великим британским анатомом Дж. Э. Греем.

– Который «Анатомия Грея»? – уточнил Канаи.

– Именно так.

Собралась большая толпа, но, к удивлению Блита, люди вовсе не накинулись на китов. Напротив, многие трудились всю ночь, спасая этих созданий, перетаскивая их по каналу в реку. По всей видимости, эти крестьяне не любили китового мяса и не знали, что из туши можно извлечь жир. Блит выяснил, что многих китов уже спасли, а эти двадцать оставшихся были последними из стаи, насчитывавшей несколько десятков особей. Поскольку спасательные работы шли быстро, времени терять было нельзя. Блит выбрал два лучших экземпляра и велел своим людям держать их у берега в загоне из шестов и крепких веревок – он намеревался вернуться на следующий день с инструментами, необходимыми для вскрытия.

– Но когда наутро он вернулся, животные пропали.

Выбранных особей отпустили на волю случайные прохожие. Однако Блита нелегко было остановить, он умудрился заполучить двух последних оставшихся китов и быстро превратил их в идеальные скелеты. После продолжительного изучения костей он решил, что животные принадлежат к неизвестному виду. И назвал его индийской гриндой, Globicephalus indicus.

– У меня есть теория, – с улыбкой сказала Пия, – что если бы Блит в тот день не отправился в Солт-Лейк, он стал бы тем человеком, который открыл иравадийского дельфина.

– Почему? – Канаи слизнул зернышко риса с пальца.

– Потому что шестью годами позже он совершил чудовищную ошибку, когда нашел первую Orcaella.

– И где же он ее нашел?

– На рыбном рынке Калькутты, – усмехнулась Пия. – Кто-то сообщил ему новость, и Блит побежал туда. Он осмотрел животное и решил, что это молодая гринда, похожая на тех, что он видел на соленом озере. Он все никак не мог выбросить этих созданий из головы.

– То есть это не он открыл ваших любимых дельфинов?

– Нет. Старина Блит упустил свой шанс.

Четверть века спустя в Визагапатнаме, в шестистах пятидесяти километрах от Калькутты, на побережье был найден еще один скелет маленького круглоголового китообразного. На этот раз скелет попал в Британский музей, где вызвал огромный интерес. Лондонские анатомы увидели то, что не сумел разглядеть Блит, – это была не молодая гринда! Это был новый вид, родственник не кого иного, как косатки, Оrcinus orca. Но если косатка достигает длины более десяти метров, ее кузен редко дорастает до двух с половиной; косатка любит ледяные воды субполярных океанов, а ее родственник предпочитал тепло тропиков и, похоже, прекрасно себя чувствовал и в пресной воде, и в соленой. По сравнению с могучей косаткой – orca, – это создание было таким благодушным, что потребовалось уменьшительное название, и животное стало Orcaella – Orcaella brevirostris, если точнее.

Канаи недоуменно нахмурился:

– Выходит, эту вашу косаточку поймали сначала в Калькутте, а потом в Визагапатнаме?

– Ага.

– Тогда почему ее называют иравадийским дельфином?

– Это другая история, – сказала Пия.

Название придумал Джон Андерсон, тот самый, кто пытался вырастить гангского дельфина в своей ванне. В 1870-х Андерсон сопровождал две зоологические экспедиции, которые направлялись через Бирму в Южный Китай. Плывя вверх по Иравади, Андерсон не обнаружил Orcaella в низовьях реки. А в верхнем течении они, напротив, присутствовали в огромном количестве. Также, по-видимому, существовали небольшие анатомические различия между дельфинами, живущими в пресной воде, и теми, которые обитали в соленой. Из этого Андерсон сделал вывод, что существует два вида Orcaella, и к Orcaella brevirostris он отнес родственный вид, Orcaella fluminalis. Это и есть, решил он, иравадийский дельфин, исконный обитатель азиатских рек.

– Название прижилось, – продолжила рассказывать Пия, – а вот его выводы – нет.

Великий Грей в Лондоне исследовал несколько скелетов и вынес окончательное заключение: Orcaella – это один вид, а не два. Действительно существуют прибрежные популяции и речные, также верно, что они не смешиваются. Но анатомически между ними нет разницы. В классификации Линнея животное стало называться Orcaella brevirostris (Грей, 1886).

– А знаете, в чем состояла подлинная ирония? – сказала Пия. – Блит ошибся по всем статьям. Он не только упустил свой шанс открыть Orcaella, но вдобавок неверно определил китообразных, выброшенных на мель в калькуттском соленом озере. Это были всего лишь короткоплавниковые гринды. Грей продемонстрировал, что никаких Globicephalus indicus не существует.

– Вот так оно и было в те времена, – кивнул Канаи. – Лондон был для Калькутты словно orca для Orcaella.

Пия рассмеялась, собрала тарелки и отнесла их к раковине.

– Ну что, я вас убедила? Что Калькутта была центром зоологии китообразных?

Пия поднесла руку к мочке жестом, который Канаи уже заметил раньше. Это движение делало ее одновременно грациозной, как танцовщица, и уязвимой, как ребенок, и у Канаи каждый раз замирало сердце. Ему невыносима была мысль, что завтра она уедет.

Оставив свою тарелку на столе, Канаи пошел в ванную помыть руки. Минутой позже он вылетел оттуда и подскочил вплотную к Пии, стоящей возле раковины.

– У меня есть для вас предложение, Пия!

– Да, какое же? – осторожно поинтересовалась она, встревоженная блеском в его глазах.

– Знаете, чего не хватает вашей экспедиции?

– Не знаю. Чего же? – Она отвернулась, поджав губы.

– Переводчика! – объявил Канаи. – Ни Хорен, ни Фокир не говорят по-английски. Как вы намерены общаться с ними?

– В последние несколько дней я неплохо справлялась.

– Но у вас же не было целой команды, которой нужно руководить.

Пия кивнула в знак согласия. Она понимала, что было бы очень полезно иметь Канаи рядом, однако инстинкт подсказывал, что надо быть осторожной, его присутствие могло создать проблемы. Чтобы потянуть время, она уточнила:

– Разве у вас нет дел здесь?

– Вообще-то нет. Я заканчиваю дневники дяди, но их необязательно читать прямо тут. Я могу взять тетрадь с собой. Откровенно говоря, этот хостел начинает меня утомлять, и я не отказался бы от небольшой передышки.

Его рвение было очевидным, и Пия даже почувствовала себя немного виноватой.

– Что ж, тогда конечно, – после некоторого колебания ответила она. – Пожалуйста, присоединяйтесь.

Канаи сжал кулак и восторженно стукнул им по открытой ладони.

– Спасибо! – Но эта демонстрация энтузиазма, похоже, смутила его, поскольку он поспешно добавил, якобы непринужденно: – Всегда хотел побывать в экспедиции. Это было моей мечтой с тех пор, как я узнал, что мой двоюродный прапрадед служил переводчиком экспедиции Янгхазбенда в Тибете.