Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

ФОНД

Несмотря на свои небольшие размеры, остров Лусибари мог прокормить население в несколько тысяч человек. Некоторые из этих людей были потомками первых поселенцев, прибывших в 1920-е. Другие приехали со следующими волнами, кто-то после раздела субконтинента в 1947-м, кто-то после войны в Бангладеш в 1971-м. А многие появились совсем недавно, когда их насильно выселили с других ближайших островов, освобождая место для реализации проектов по сохранению дикой природы. В результате популяционное давление в Лусибари было таким, что ни клочка земли не оставалось под паром. Зеленые поля, покрывавшие остров, были усеяны россыпями глинобитных хижин и испещрены множеством утоптанных тропинок. Самые широкие из этих троп были даже выложены кирпичом и обсажены рядами казуарин. Но все элементы обычного сельского поселения не могли скрыть тот факт, что жизнь на Лусибари существовала благодаря одной-единственной детали топографии. Это бад, высокая дамба, окружавшая остров по периметру и дважды в день сдерживавшая наводнение.

Комплекс Фонда Бадабон находился на закругленном конце острова, имеющего форму раковины, в километре от деревни Лусибари. Нилима жила там в маленьком здании, которое служило также хостелом для гостей фонда.

Канаи и Нилиме потребовалось некоторое время, чтобы добраться до этого конца острова. Они высадились на илистой отмели около деревни, и к тому времени, как отправились к зданиям фонда, солнце уже начинало садиться. Транспортное средство, которое им предоставили, было Канаи в диковину (в его прошлый приезд ничего подобного на острове не водилось) – велофургон, велосипедная тележка с квадратной платформой, установленной позади сиденья водителя. Платформа служила для перевозки багажа и скота, а также пассажиров, которые сидели, поджав ноги или свесив их с платформы. Поскольку платформа была плоской, без поручней, пассажирам приходилось держаться за нее изо всех сил. Когда повозка наезжала на кочку или попадала в выбоину, все сцеплялись локтями, чтобы не соскользнуть на землю.

– Ты уверена, что мы все поместимся? – усомнился Канаи, разглядывая повозку.

– Разумеется, – сказала Нилима. – Просто залезай, а мы тебя удержим.

Они тронулись, поместив чемодан Канаи среди корзин с овощами и квохчущих кур. Фургон свернул на дорожку, вымощенную кирпичами, многие из которых уже вывалились, и когда колеса попадали в эти дыры, платформа подскакивала, словно намереваясь катапультировать пассажиров. Канаи непременно вылетел бы, если бы остальные не удерживали его на месте, цепляясь за рубашку.

– Надеюсь, тебе будет удобно в нашем хостеле, – с воодушевлением сказала Нилима. – Обстановка у нас очень простая, так что не ожидай никаких роскошеств. Комнату тебе приготовили, а готовый ужин будет ждать на кухне. Я велела одной из наших сестер-практиканток позаботиться о еде для тебя. Если тебе что-нибудь понадобится, просто сообщи ей. Ее зовут Мойна. Она уже, наверное, ждет нас.

При упоминании имени водитель фургона повернулся к ним:

– Машима, вы говорите про Мойну Мандол?

– Да.

– Но в хостеле вы ее не найдете, Машима, – сказал водитель. – Вы еще не слыхали?

– Чего?

– Муж Мойны, парень по имени Фокир, опять пропал. И взял с собой мальчика – их сына. Мойна бегает по всему острову, разыскивает их.

– Нет! Это правда?

– Да, – подтвердили двое пассажиров, энергично кивая.

– Бедная Мойна, – цокнула языком Машима. – Столько у нее проблем из-за этого парня.

Канаи прислушивался к беседе и, видя обеспокоенность на лице Машимы, поинтересовался:

– Это нарушит весь порядок?

– Нет, – успокоила Машима. – Мы справимся так или иначе, непременно. Я просто волнуюсь за Мойну. Этот ее муженек в один прекрасный день сведет ее с ума.

– Кто он такой? В смысле, ее муж?

– Ты его не зна… – Оборвав себя на полуслове, Нилима вдруг схватила Канаи за руку: – Погоди-ка! Вообще-то ты его знаешь – не его, то есть, а его мать.

– Мать?

– Ну да. Помнишь девушку по имени Кушум?

– Конечно. Конечно же, я ее помню. Она была моим единственным другом здесь.

– Точно, – медленно кивнула Нилима. – Теперь я вспоминаю, вы двое вечно играли вместе. В общем, этот парень, о котором мы говорим, – Фокир, да? Он сын Кушум. Он женился на Мойне.

– Это тот, который пропал?

– Да, именно он.

– А как Кушум? Что с ней стало?

Нилима глубоко вздохнула.

– Она сбежала, Канаи, примерно через несколько месяцев после твоего отъезда. Много лет мы ничего о ней не слышали, но затем она вернулась. Это было очень печально.

– Почему? Что случилось?

Нилима закрыла глаза, как будто защищаясь от воспоминаний.

– Ее убили.

– Как?

– Я потом тебе расскажу, – вполголоса проговорила Нилима. – Не сейчас.

– А ее сын? – не отставал Канаи. – Сколько ему было лет, когда Кушум умерла?

– Он был совсем ребенком. Лет пять, наверное. Его вырастил Хорен, родственник.

Внезапно в поле зрения появилось высокое здание, привлекшее внимание Канаи.

– Что это, вон там?

– Это больница. Ты впервые ее видишь?

– Да. Я ведь не был в Лусибари после того, как ее построили.

Каждый из фонарей у входа в больницу был как будто заключен в переливающийся жужжащий нимб. Когда их фургончик проезжал мимо, Канаи увидел, что этот эффект создают облака насекомых. А еще под фонарями кучковались группки школьников, сидевших с раскрытыми учебниками на коленях.

– Это что, электрические фонари? – удивился Канаи.

– Ну да.

– Но я думал, что в Лусибари до сих пор нет электричества.

– У нас здесь на территории есть электричество, – объяснила Нилима. – Но лишь на несколько часов в день, от захода солнца до девяти.

Один из благотворителей фонда, рассказала Нилима, подарил генератор, и каждый вечер на несколько часов технику включают, чтобы персонал мог заняться своими делами и подготовиться к ночному покою. А что касается детей, их тоже влечет сюда свет. Здесь легче учиться, чем дома, и дешевле, поскольку экономятся масло и свечи.

– А мы направляемся вон туда. – Нилима показала на двухэтажное здание, отделенное от больницы прудом и рядом кокосовых пальм.

Выкрашенный в яркие цвета дом напоминал своим жизнерадостным обликом побеленную начальную школу. Гостевые комнаты находятся наверху, пояснила Нилима, а квартира на первом этаже теперь принадлежит только ей, там они с покойным мужем жили с середины 1970-х. Каморка Нирмола, где хранились все его документы, на самом верху, на крыше.

Спустившись с повозки, Нилима вручила Канаи ключ:

– Этот от дверей кабинета твоего дяди. Поднимись наверх и взгляни – на столе найдешь конверт. Я бы и рада проводить тебя, но слишком устала.

– Я справлюсь, – успокоил тетушку Канаи. – Не беспокойся обо мне. Увидимся утром.

Канаи с чемоданом направился к лестнице, и тут Нилима, спохватившись, крикнула вслед:

– Генератор выключат в девять, так что будь готов. Чтобы тебя не застало врасплох, когда свет погаснет.

ФОКИР

Только когда катер скрылся из виду, Пия смогла свободно вздохнуть. Но после того, как мышцы расслабились, навалился отложенный шок, которого она подспудно ожидала. Руки и ноги затряслись, подбородок внезапно застучал по коленям; в какой-то момент ее так трясло, что даже лодка заколыхалась, от чего по воде пошла рябь.

Прикосновение к плечу – повернув голову, она увидела мальчика. Тот прильнул к ней сзади, обхватил руками, согревая своим телом. Она закрыла глаза и не открывала, пока зубы не перестали стучать.

Перед ней на корточках сидел рыбак и вглядывался в лицо, вопросительно хмурясь. Постепенно, по мере того как ее дрожь унималась, его лицо расслаблялось в улыбке. Прижав палец к своей груди, он сказал:

– Фокир.

Это явно было его имя, и Пия ответила:

– Пия.

Понимающе кивнув, он повернулся к мальчику и сказал:

– Туту́л.

Потом его указательный палец задвигался, показывая попеременно на мальчика и на него самого, рыбак объяснял, что Тутул – его сын.

Приглядевшись, Пия поняла, что тот даже младше, чем ей сначала показалось, ему, возможно, лет пять. На нем был потрепанный свитер, не защищавший от ноябрьской прохлады, и мешковатые выцветшие шорты, которые, наверное, когда-то были частью школьной формы. В руке Тутул что-то держал, он поднял руку повыше, Пия увидела, что это ее заламинированная карточка. Она понятия не имела, где мальчик ее взял, но обрадовалась, что карточка уцелела. Он протянул ее, держа перед собой, как поднос, и слегка пожал Пии пальцы, словно заверяя, что будет защищать.

Этот жест парадоксальным образом заставил ее осознать свою уязвимость. Чувство было для нее новым – она привыкла быть одна в богом забытых местах, в обществе совершенно незнакомых людей. Но опыт общения с лесным инспектором подорвал ее уверенность в себе, и Пия чувствовала себя так, словно приходит в себя после нападения. А еще она радовалась этому малышу – без него было бы гораздо труднее довериться незнакомцу. Значит, и вправду в каком-то смысле мальчик стал ее защитником. Мысль эта заставила ее сделать то, что было совсем не в ее привычках. Пия никогда не была склонна к проявлениям нежных чувств, но сейчас, в порыве благодарности, раскрыла объятия и прижала к себе ребенка.

Отпуская малыша, Пия заметила, что он пристально смотрит на ее руки – бумажник все еще был зажат в ее пальцах. С виноватым видом она припомнила, что ничего не сказала рыбаку о деньгах. Раскрыв бумажник, она вынула стопку индийских денег и отделила несколько банкнот. Пересчитывая деньги, она вдруг ощутила пристальный взгляд и подняла глаза. Мальчик и мужчина как завороженные следили за движением ее пальцев, точно она показывала замысловатый фокус. Изумление на их лицах было столь велико, что Пия догадалась: интерес вызван вовсе не алчностью, просто они никогда раньше не видели столько денег, столько хрустких купюр. И все же, несмотря на пристальное внимание, Фокир, кажется, не понял, что она отсчитывает деньги для него, и когда Пия протянула ему банкноты, он виновато отшатнулся, как будто это была какая-то контрабанда.

Предложенная в знак благодарности сумма была невелика, не больше, чем Пия заплатила бы где-нибудь за пару сэндвичей и чашку кофе. Ее исследовательский грант был слишком скромен, чтобы проявлять щедрость, но это, по крайней мере, маленький знак внимания, Пия чувствовала себя обязанной Фокиру, и будь у него рубашка, она сунула бы деньги ему в карман. Однако, помимо мокрой набедренной повязки, на нем не было ничего, только маленький цилиндрический медальон, привязанный шнурком к руке чуть выше бицепса. Не сумев придумать другого способа, она свернула купюры в трубочку и сунула их под медальон. Кожа у Фокира пошла мурашками, и непонятно, была ли это реакция на ее прикосновение или на холодный вечерний ветер.

Фокир вытащил деньги и не сдержал возгласа. Он рассматривал банкноты, отведя руку, словно не верил своим глазам. Затем, махнув в ту сторону, куда скрылся катер, отделил одну банкноту от пачки и поднял над головой. Пия догадалась, что таким образом он сообщает, что принимает эту банкноту в качестве компенсации за деньги, отнятые у него.

Он протянул бумажку сыну, который тут же метнулся под тростниковый навес, чтобы надежно ее спрятать.

Остальные деньги Фокир хотел вернуть, а когда Пия запротестовала, указал на горизонт и повторил слово, которое она сама и произнесла: «Лусибари». Пия поняла, что он откладывает вопрос оплаты до их прибытия в Лусибари, и согласно кивнула.

ПИСЬМО

Хостел занимал весь второй этаж, туда вела тесная лесенка. Четыре комнаты, все одинаково обставленные: две узкие койки, стол и стул. Они выходили в более просторное помещение – отчасти коридор, отчасти столовая с кухней. В дальнем конце коридора располагалась единственная во всем здании претензия на роскошь – ванная комната с душем, туалетом и водопроводом. Канаи уже заранее представлял омовения в пруду и испустил вздох облегчения при виде неожиданных удобств.

На обеденном столе стоял судок из нержавейки, Канаи догадался, что внутри его ужин. Очевидно, Мойна, несмотря на все свои хлопоты, не забыла позаботиться о еде для гостя. Осматриваясь дальше, Канаи поставил чемодан в комнате, приготовленной, по-видимому, для него, и направился к лестнице.

Поднявшись на крышу, он был вознагражден чудным видом заката в стране отлива: тянущиеся вдаль реки острова словно выросли из алеющей воды. Обойдя крышу по периметру, Канаи выяснил, что может насчитать не менее шести островов и восьми «рек» в непосредственной близости от Лусибари. А еще он увидел, что Лусибари – самый южный из обитаемых островов, на тех же островах, что лежали дальше за ним, не было ни полей, ни домов – ничего, кроме густых мангровых лесов.

С одной стороны крыши находилась длинная надстройка, крытая жестяными листами, дверь туда была заперта. Это и есть, понял Канаи, кабинет Нирмола. Он отпер дверь ключом, который дала Нилима. Вошел и уткнулся взглядом в нагромождения книг и бумаг. В помещении было только одно окно, Канаи отворил ставни и увидел, что выходит оно на запад, в сторону мохоны Ра́ймонгол[33]33
  Приливная река с участками соленой воды в Шундарбун.


[Закрыть]. Все на столе под этим окном было разложено так, как удобно Нирмолу, – чернильница, перьевые ручки и старомодный полукруглый пресс-бювар. Под бюваром лежал большой запечатанный конверт с именем Канаи. Конверт был завернут в несколько слоев полиэтилена, склеенных между собой каким-то грубым клеем. Сверху лежал листок бумаги, как будто вырванный из блокнота, на нем рукой дяди было написано не только имя Канаи, но и его старый, двадцатилетней давности, адрес. Канаи пощупал конверт, но не смог определить, что внутри. Вскрыть сразу не удалось – защитные слои упаковки плотно слиплись. Оглядевшись, он заметил на подоконнике половинку бритвенного лезвия. Аккуратно прижал к полиэтилену острый обломок лезвия, осторожно удерживая кончиками пальцев. Разрезав несколько слоев, вскрыл конверт и обнаружил лежащую внутри, словно яйцо в гнезде, маленькую тетрадку в картонной обложке – кха́та[34]34
  Блокнот, тетрадь (бенг.).


[Закрыть], из тех, что обычно используют школьники. Он удивился, потому что рассчитывал найти стопки разрозненных листов – стихи, эссе, что угодно, но не тетрадку. Раскрыв ее, Канаи увидел, что тетрадка исписана по-бенгальски, почерк Нирмола – убористый, словно для экономии места. Строчки были такими неровными, что невольно создавалось впечатление, будто писали их в большой спешке. Много зачеркиваний и исправлений, слова порой выплескивались на узкие поля. Несмотря на слои полиэтилена, бумага была в пятнах от влаги. Кое-где чернила поблекли.

Канаи пришлось поднести тетрадь поближе к глазам, чтобы разобрать несколько первых букв. В левом верхнем углу дата, написанная по-английски: 15 мая 1979 года, 5:30 утра. И ниже – имя Канаи. Хотя в письме отсутствовали традиционные приветствия, эти страницы определенно были адресованы непосредственно ему, Канаи, в форме какого-то развернутого послания.

Предположение подтвердилось, когда Канаи прочел первые строки.

Я пишу эти слова в том месте, о котором ты, вероятно, никогда не слышал: остров на южной оконечности страны отлива, место, именуемое Мориджапи…

Канаи оторвал взгляд от страницы и мысленно повторил название: Мориджапи. По привычке перевел: «Остров перца».

Вновь опустил взгляд на раскрытую тетрадь.

Часы тянутся медленно, как всегда, когда в страхе ждешь неизвестно чего, это похоже на последние минуты перед приходом циклона, когда забаррикадировался в своем жилище и теперь остается только ждать. Эти минуты никак не заканчиваются, как будто само время замедлилось под действием страха; воздух тяжел и неподвижен.

В иных обстоятельствах я, возможно, попытался бы читать. Но у меня ничего нет с собой, кроме этой тетрадки, шариковой ручки, карандаша и экземпляра «Дуинских элегий» Рильке, в английском и бенгальском переводе. Впрочем, и в предшествующие часы чтение не было возможным, поскольку сейчас рассвет, а я нахожусь в крытой тростником хижине, где нет свечей. Сквозь щель в бамбуковой стене я вижу Го́рал, одну из рек, омывающих этот остров. Солнце показалось на востоке и, словно приветствуя его, прилив тоже начал стремительно подниматься. Окрестные острова постепенно погружаются под воду, и вскоре, подобно айсбергам в холодных морях, они будут почти полностью скрыты, только верхушки самых высоких деревьев останутся на виду. Илистые отмели и переплетенные корни, удерживающие их, уже превратились в призрачные пятна, поблескивающие под поверхностью, словно пучки взбаламученных волнами водорослей. Вдали видна стая цапель, летящих над водой в преддверии грядущего потопа, – согнанные с тонущего острова, они взмыли в воздух в поисках более безопасного насеста. Иными словами, это рассвет, который прекрасен так, как может быть прекрасен только рассвет в стране приливов.

Хижина эта мне не принадлежит, я здесь гость. Она принадлежит человеку, которого ты знаешь, – Кушум. Она почти год прожила здесь со своим сыном.

Глядя на открывающуюся передо мной картину, я не могу не задумываться, каково было им – Фокиру и Кушум – просыпаться и наблюдать подобное зрелище большую часть года. Стало ли это хоть какой-то наградой за все, что им пришлось пережить? Кто осмелится предположить, что ему известен ответ? Сейчас, затаившись в ожидании, я могу думать лишь о словах Поэта:

 
С красоты начинается ужас.
Выдержать это начало еще мы способны;
Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась
Уничтожить нас[35]35
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия первая (перевод В. Б. Микушевича).


[Закрыть].
 

Всю ночь напролет я спрашивал себя: чего же именно я боюсь? Сейчас, с восходом солнца, я понял: я боюсь, потому что знаю, что после того, как буря утихнет, события, предшествовавшие ей, будут забыты. Никто лучше меня не знает, насколько искусно страна приливов скрывает под слоем ила свое прошлое.

Я ничего не могу сделать, дабы воспрепятствовать грядущему. Но когда-то я был писателем, потому, возможно, я хотя бы сумею сделать так, чтобы то, что произошло здесь, оставило след, какую-то зацепку в памяти мира. Мысль об этом, наряду с предшествовавшим ей страхом, позволила сделать то, на что я не мог решиться в минувшие тридцать лет, – вновь взяться за перо.

Я не знаю, сколько у меня времени, – возможно, не больше, чем наступивший день. Но за это время я постараюсь написать все, что могу, в надежде, что каким-либо образом эти слова найдут путь к тебе. Ты спросишь: почему я? Сейчас мне достаточно сказать лишь одно: это не моя история. Она касается единственного друга, которого ты обрел здесь, в Лусибари, – Кушум. Если не ради меня, то ради нее читай дальше.

ЛОДКА

Пятиметровая лодочка Фокира была достаточно широкой посередине, чтобы там могли устроиться два человека, присев на корточки бок о бок. Оглядевшись, Пия поняла, что лодка – по сути, плавучая хижина, сооруженная из обломков бамбука, щепы и рваных кусков полиэтилена. Неструганые доски внешней обшивки были промазаны чем-то вроде смолы. Палуба сделана из фанерных дощечек от старых чайных ящиков, на некоторых еще сохранились остатки маркировки. Этот импровизированный палубный настил не был приколочен, планки опирались на небольшой выступ и свободно елозили туда-сюда. Под палубой оставалось место для груза, а еще видно было, как в небольшом отсеке в носовой части в мешанине из мангровых веток и гниющих водорослей ползают крабы. Здесь хранился дневной улов – растительность обеспечивала влагу для крабов и мешала им разорвать друг друга.

Полукруглый тент на корме лодки, сооруженный из соломы и изогнутых бамбуковых шестов, был достаточно велик, чтобы укрыть от дождя и солнца пару человек. Для защиты от влаги между дугами и соломой проложен лист крапчатого серого полиэтилена. Пия узнала маркировку: почтовый мешок, такой она сама часто использовала для отправки корреспонденции из Штатов. В кормовой части лодки, между навесом и изогнутым ахтерштевнем, располагался маленький плоский помост, накрытый деревянной доской с подпалинами.

Палуба под навесом скрывала еще один трюм, и когда Фокир отодвинул планки, Пия увидела, что это нечто вроде аналога буфета и комода. От носовой части он был отделен внутренней перегородкой и грубо, но эффективно защищен от воды куском синего брезента. Тут хранился небольшой, аккуратно упакованный тюк с сухой одеждой, а также кухонная утварь, еда и питьевая вода. Фокир извлек из этой конурки кусок сложенной ткани, встряхнул его, и Пия увидела дешевое сари с набивным рисунком.

Последовавшие затем манипуляции сперва озадачили Пию. Отослав Тутула на нос, Фокир подхватил ее рюкзаки и уложил их под навесом. Потом выскользнул наружу и жестом предложил ей войти. Как только Пия протиснулась внутрь, он завесил вход тканью сари, скрывая ее от их взглядов.

Пия не сразу сообразила, что таким образом Фокир создал для нее укрытие, чтобы можно было спокойно сменить промокшую одежду. Осознав это, она сначала немного смутилась, что именно он позаботился о благопристойности, а ей это и в голову не пришло. Но сама мысль об этом – даже слово «благопристойность», рождающее ассоциации с трепещущими вуалями и юмористическими колонками в старых журналах, – вызывала улыбку: после многих лет совместных душевых в общежитиях и жизни рядом с мужчинами в тесных каютах такая забота о приличиях казалась забавной, но одновременно почему-то и трогательной. Дело не только в том, что он задумал создать пространство для нее, – он как будто решил включить ее в некий простой и привычный семейный ритуал, нашел способ дать ей понять, что, несмотря на неизбежную немоту в их общении, она для него человек, а не, так сказать, представитель биологического вида, безликая и безъязыкая иностранка. Но отчего родилось это признание? Он ведь, наверное, никогда прежде не встречал никого, похожего на нее, как и она никогда не встречала никого, подобного ему.

Закончив переодеваться, она коснулась сари. Перебирая ткань пальцами, Пия точно могла сказать, что она пережила множество суровых стирок. Пия помнила это ощущение. Точно такими же на ощупь были сари ее матери, которые та носила дома в Сиэтле, – мягкая, мятая, изношенная почти до прозрачности ткань. Когда-то они вызывали у нее огромную досаду, эти выцветшие сероватые сари, – невозможно пригласить друзей в дом, где мать одета в нелепое нечто, напоминающее старые простыни.

Кому принадлежало это сари? Его жене? Матери мальчика? Это одна и та же женщина? Любопытно, конечно, однако Пия не особенно сожалела, что ей не хватает средств общения, чтобы это выяснить. В каком-то смысле это было облегчением – избавиться от ответственности, которая приходит вместе со знанием подробностей чужой жизни.

Выбравшись из-под навеса, Пия увидела, что Фокир уже вытянул якорь и устанавливает весла. Он тоже переоделся и даже причесался, разделив волосы пробором. Смыв с лица соль, он оказался очень молодым, почти юным. Надел выцветшую желто-оранжевую футболку и свежую лунги. Старую – ту, которая была на нем, когда Пия впервые заметила его в бинокль, – он вывесил сушиться на носу лодки.

Солнце тем временем начинало садиться, и разноцветная комета пронеслась над горизонтом и, пылая, вонзилась в сердце мохоны. Стремительно надвигалась темнота. Пия понимала, что вскоре им придется искать место для ночлега, поскольку лодка такого размера могла отыскать путь в водном лабиринте только при свете дня. Видимо, Фокир уже выбрал якорную стоянку, а теперь старался добраться туда как можно скорее.

Лодка начала движение, Пия встала и принялась вглядываться в воду перед носом суденышка. Окуляры бинокля смягчали очертания, уменьшая чувство дезориентации. Покачивания лодки ничуть не нарушали размеренной точности ее движений, бинокль следовал своим курсом, поворачивая справа налево и обратно, устойчивый, как луч маяка. За годы практики тело Пии адаптировалось к подобным плаваниям, она научилась сохранять равновесие почти без усилий, инстинктивно сгибая колени в ритм качки.

Больше всего в своей работе Пия любила именно это – вести наблюдения на воде, когда влажный ветер овевает лицо. Снаряжение у нее всегда было под рукой, и скалолазный пояс на талии она приспособила так, чтобы крючки служили для крепления планшета и нескольких инструментов. Первым и самым важным из них был навигатор GPS. Прибор записывал ее передвижения с точностью до метра и секунды. С его помощью она могла при необходимости найти путь в открытом океане, вернуться к тому месту, где в определенный момент определенного дня заметила плавник дельфина, прежде чем он скрылся под водой.

Помимо навигатора, имелись еще дальномер и эхолот, который мог точно определять глубину. Хотя все эти приборы были важны для ее работы, ни один не был настолько ценным, как бинокль, висевший на шее. Пии пришлось порядком опустошить карман, чтобы купить его, но деньги были потрачены не зря. Пусть корпус выгорел на солнце и потускнел, изъеден солью, исцарапан песком, но защита от влаги работала отменно. Спустя шесть лет непрерывного использования линзы по-прежнему обеспечивали четкое изображение. Левый окуляр имел встроенный компас, показания которого отображались на линзе. Это позволяло Пии корректировать движения так, чтобы поле зрения охватывало ровно сто восемьдесят градусов.

Пия приобрела бинокль задолго до того, как он ей действительно понадобился, когда отучилась всего год в аспирантуре Скриппсовского океанографического института в Калифорнии[36]36
  Исследовательский институт Скриппс, расположенный в Сан-Диего, специализируется на исследованиях в области биологии и медицины.


[Закрыть]. Хотя тогда время еще не пришло, у Пии не было никаких сомнений по поводу покупки, к тому моменту она уже точно знала, чем будет заниматься в ближайшие годы. Она хотела убедиться, что нашла лучшее, и пролистала десятки каталогов, прежде чем сделать покупку.

Когда посылка прибыла, Пия удивилась ее весу. В то время она жила в комнате, окна которой выходили на одну из самых оживленных улочек кампуса. Она стояла у окна и направляла бинокль на кучки студентов внизу, настраивая фокус на лица, даже на книги и газеты, и приходила в восторг от четкого разрешения и яркой картинки. Пия попробовала поводить прибором из стороны в сторону и была удивлена, каких усилий это потребовало, – оказывается, нельзя совершить поворот на сто восемьдесят градусов, просто повернув голову, движение должно было задействовать все тело, начиная от лодыжек, и продолжиться в бедрах и плечах, а поворот головы – лишь завершающая фаза. Уже через несколько минут она устала, руки начали ныть. Сможет ли она удерживать такой вес в течение двенадцатичасового рабочего дня? Это представлялось невозможным. Как они это делают, остальные?

Пия привыкла быть карликом по сравнению со сверстниками. В детстве и юности она всегда была самой маленькой среди ровесников. Но никогда в жизни она не чувствовала себя такой крошечной, как в тот день в Ла Хойа[37]37
  Университетский район Сан-Диего.


[Закрыть], когда вошла на свою первую лекцию по цетологии – «малек среди наблюдателей за китами», как сказал один из преподавателей. Все остальные были настоящими атлетами, худощавыми и мускулистыми. Особенно женщины – они как будто выросли на теплых сияющих пляжах для серфинга в Южной Калифорнии, на Гавайях или в Новой Зеландии, а позже взрослели, занимаясь дайвингом, снорклингом, греблей на каяках и каноэ, играя в пляжный волейбол. Золотистый загар, легкий пушок на предплечьях серебрится, точно кварцевая пудра. Пия никогда не интересовалась спортом, и это усиливало ее чувство отчужденности. Она стала своеобразным талисманом кафедры – «маленькая девочка из Восточной Индии».

И только в первом исследовательском рейсе вдоль берегов Коста-Рики ее сомнения в собственных силах развеялись. Первые несколько дней они ничего не видели, и Пия страдала от тяжести бинокля – до такой степени, что коллеги, сжалившись над ней, позволяли лишний раз обращаться к «Большому Глазу», стационарному палубному биноклю. На четвертый день они настигли то, что поначалу посчитали небольшой стаей из пары десятков серых акул. Но количество их продолжало расти, от двадцати до ста, а потом, кажется, до семи тысяч – их было так много, что точное число невозможно было оценить, они заполнили морскую гладь от горизонта до горизонта, так что даже белые гребни волн, казалось, терялись на фоне блестящих заостренных морд и сверкающих спинных плавников. Вот тогда Пия и узнала, как это бывает – как в определенный момент вес бинокля уже не имеет значения. Дело не только в том, что руки налились мышцами, но и в том, что картинка в окулярах была столь четкой и яркой, что об остальном она попросту забывала, в том числе и об усталости.