Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

ПОСРЕДНИКИ

К тому времени, как Пия привела в порядок свои записи, постирала одежду и почистила оборудование, день закончился и опустилась ночь. Она решила ложиться спать, не дожидаясь ужина. Неизвестно, когда опять доведется поспать в нормальной постели, лучше уж воспользоваться возможностью и выспаться как следует. Пия решила не беспокоить Канаи, который работал наверху в кабинете. Смешала себе стакан «Овалтина» и спустилась вниз, на воздух.

Взошла луна, и в ее серебристом свете Пия заметила Нилиму, стоявшую у дверей своей комнаты. Она выглядела погруженной в задумчивость, но обернулась, едва Пия приблизилась. Пия чуть взмахнула свободной рукой:

– Привет.

Нилима ответила улыбкой и короткой фразой на бенгальском.

– Простите, – удрученно покачала головой Пия. – Боюсь, я не понимаю.

– О, разумеется, – отозвалась Нилима. – Это мне следует извиниться. Вечно забываю. Ваша внешность сбивает меня с толку, все время приходится напоминать себе, что вы не говорите на бангла.

Пия улыбнулась.

– Моя мать говорила, что придет день, когда я пожалею, что не знаю языка. И, полагаю, она была права.

– Но скажите, дорогая, – начала Нилима, – мне просто интересно – почему ваши родители никогда не учили вас бангла?

– Мама пыталась. Но я была не слишком усердной ученицей. А что до отца, думаю, у него были сомнения на этот счет.

– Сомнения? Учить ли вас его родному языку?

– Ну да. Это сложная история. Видите ли, родители моего отца – бенгальцы, поселившиеся в Бирме, они приехали в Индию во время Второй мировой войны в качестве беженцев. Много раз переезжая, мой отец собрал целую коллекцию теорий насчет иммигрантов и беженцев. Он считает, что индийцы – особенно бенгальцы – плохо переносят путешествия, потому что их взгляд всегда обращен назад, домой. Когда мы переехали в Америку, он решил, что не совершит этой ошибки и постарается вписаться в местное общество.

– То есть он всегда говорил с вами по-английски?

– Да, и это для него настоящая жертва, потому что сам он владеет английским неважно, по сей день. Он инженер, и речь его немного напоминает инструкцию по эксплуатации.

– А как он говорил с вашей матерью?

– Друг с другом они говорили на бенгали, – улыбнулась Пия. – Но, разумеется, когда вообще разговаривали. А когда нет, я была их единственным средством коммуникации. И я всегда заставляла их переводить сообщения на английский, в противном случае я не могла бы их передать.

Нилима ничего не ответила на это, и ее молчание озадачило Пию – не обидела ли она случайно хозяйку неловким словом. Но тут Нилима потянулась к краешку сари и поднесла ткань к лицу. И Пия увидела, что глаза ее полны слез.

– Простите, – поспешно воскликнула она. – Я сказала что-то не то?

– Нет, дорогая, – успокоила ее Нилима, – вы не сказали ничего неправильного. Просто я задумалась о маленькой девочке, которая передает слова одного родителя другому. Это ужасно, милая, когда муж с женой не могут поговорить друг с другом. Но вашим родителям повезло, у них хотя бы были вы, бегающая между ними. А представьте, если никого нет…

Не закончив фразы, она вновь замолчала. Пия поняла, что невольно затронула некое личное больное место, и тихонько ждала, пока Нилима возьмет себя в руки.

– Лишь однажды в нашем доме жил ребенок, – произнесла Нилима через некоторое время. – Когда к нам приезжал Канаи, еще совсем мальчиком. Для моего мужа это значило гораздо больше, чем я могла себе представить. Больше всего на свете он мечтал о ком-то, кому мог передать свои слова. Позже он годами твердил мне: «Как бы мне хотелось, чтобы Канаи приехал к нам снова». Я напоминала ему, что Канаи уже не ребенок, что он стал взрослым мужчиной. Но мужа это не останавливало. Он много раз писал Канаи, приглашая в гости.

– И Канаи так никогда и не приехал?

– Нет, – вздохнула Нилима. – Канаи шел к успеху, а это имеет свою цену. У него не оставалось времени ни для кого, кроме себя, – ни для родителей, ни тем более для нас.

– Он всегда был таким? Таким целеустремленным?

– Некоторые сказали бы – эгоистичным. Проблема Канаи в том, что он всегда был слишком умен, но в своих собственных интересах. Ему все давалось очень легко, поэтому он просто не знает, каков мир для большинства людей.

Пия понимала, что это суждение одновременно жестко и точно, но знала, что вправе не разделять его:

– Я не достаточно долго знаю его, чтобы иметь собственное мнение, – вежливо сказала она.

– А я и не ожидаю, что оно у вас есть. Это просто предупреждение, моя дорогая. Как бы я ни обожала своего племянника, но чувствую, что должна сказать вам: он из тех мужчин, которым нравится считать себя неотразимыми для противоположного пола. К сожалению, в мире нет недостатка в женщинах достаточно глупых, чтобы поддержать такое мнение мужчины о себе, и Канаи, похоже, вечно ищет именно таких. Не знаю, как сейчас называют мужчин подобного типа, но в мое время мы называли их беспутными. – Она помедлила, вопросительно приподняв брови. – Вы понимаете, что я имею в виду?

– Несомненно.

Нилима кивнула и деликатно высморкалась в краешек сари.

– Впрочем, довольно мне уже болтать. Вам ведь завтра предстоит долгий день, верно?

– О да. Мы отправляемся рано. И я жду не дождусь.

Нилима обняла девушку за плечи.

– Будьте осторожны, моя дорогая. В лесах опасно – и не только из-за зверей.

В ОСАДЕ

Спустя несколько дней после моей поездки на Горджонтулу из путешествия вернулась и Нилима, полная новостей из большого мира. И как бы мимоходом сообщила:

– Да, по поводу Мориджапи, скоро грядут события.

Я навострил уши:

– Какие еще события?

– Правительство намерено принять меры. Очень суровые меры.

Я ничего не сказал, но начал прикидывать, есть ли какой-нибудь способ передать весточку Кушум, предупредить поселенцев. Как выяснилось, способа не было. На следующий же день правительство объявило, что любые перемещения на Мориджапи и с него запрещены в соответствии с положениями Закона об охране леса. Более того, на всей территории начал действовать Параграф 144 – закон, который применяется в ситуации гражданских беспорядков. Это означало, что собрание из пяти или более человек в одном месте считалось уголовным преступлением.

По мере того как тянулся день, волны слухов прокатывались по нашим рекам; говорили, что десятки полицейских катеров окружили остров, что применили слезоточивый газ и резиновые пули, что поселенцам силой помешали привезти рис и воду на Мориджапи, лодки потопили, людей убили. В течение дня слухи становились все более и более тревожными, словно в этом тихом уголке страны приливов разразилась война.

Ради Нилимы я старался держать лицо, сохранять спокойный вид насколько возможно. Но уснуть той ночью я не смог и к утру понял, что проберусь на Мориджапи любым путем, даже ценой конфликта с Нилимой. Но, к счастью, критической ситуации не возникло – во всяком случае, пока. Рано утром ко мне явилась группа учителей, до них дошли те же слухи, что и до меня, и они тоже были обеспокоены. Настолько, что наняли бхатботи, который доставит их на Мориджапи, дабы проверить, возможно ли вмешаться в события. Они спросили, не хочу ли я к ним присоединиться, и я был только рад сказать да.

Мы отплыли около десяти утра, и через пару часов цель поездки оказалась в пределах видимости. Следует уточнить, что Мориджапи – большой остров, один из крупнейших в стране отлива, его береговая линия почти двадцать километров в длину. Когда Мориджапи стал различим лучше, но наш бхатботи оставался все еще километрах в двух-трех от берега, мы увидели клубы дыма, поднимавшиеся над островом.

А вскоре заметили правительственные катера, патрулирующие реку. Тут хозяин бхатботи всерьез заволновался, и нам пришлось умолять его подвезти нас чуть поближе. Он согласился, но только при условии, что мы будем держаться ближе к берегу. И мы двинулись дальше, прижимаясь к берегу, в то время как глаза наши были обращены в другую сторону, на Мориджапи.

Вскоре мы оказались недалеко от деревни. Великое множество людей столпилось на берегу, они хлопотливо загружали лодку – не бхатботи или парусную шлюпку, а простую деревенскую ноуко вроде тех, что у Хорена. Даже издалека мы видели, что в лодку грузят мешки с зерном и канистры с питьевой водой. Потом люди забрались в лодку, в основном мужчины, но с ними несколько женщин и детей, некоторые из них наверняка были поденщиками, которые приехали с соседнего острова на работу и не смогли вернуться домой. Другие, наверное, оказались разлучены с родными и пытались добраться к своим семьям на Мориджапи. Каковы бы ни были причины, очевидно, они были достаточно серьезны, чтобы вынудить людей рисковать жизнью, втискиваясь в это ненадежное суденышко. Когда лодку столкнули на воду, в ней, плотно притиснувшись друг к другу, сидело десятка два человек. Попав на стремнину, лодка сильно закачалась. Она была настолько тяжело загружена, что непостижимо, как она вообще держалась на плаву. Наблюдая издалека, мы взволнованно гадали: неужели эти поселенцы всерьез надеются проскользнуть через полицейские кордоны, чтобы оказать помощь своим землякам? Что будет делать полиция? Каждый предлагал свой вариант.

А затем, словно прекращая наши прения, быстроходный полицейский катер с ревом вырвался из-за поворота реки Банья. Он поравнялся с лодкой поселенцев и принялся кружить вокруг нее. С катера что-то говорили в мегафон, и пусть мы находились довольно далеко, обрывки полицейских распоряжений доносились и до нас. Поселенцам приказывали развернуться и причалить к берегу, от которого они только что отплыли. Ответов мы не расслышали, но, судя по жестикуляции людей в лодке, они умоляли полицейских пропустить их.

Это привело полицейских в ярость, и они начали орать в мегафон. Внезапно, словно раскат грома, раздался звук выстрела в воздух.

Ну теперь-то поселенцы наверняка повернут назад? В глубине души мы молились, чтобы так они и сделали. Но вместо этого произошло нечто непредвиденное – люди в лодке принялись дружно скандировать: «Кто мы? Мы бездомные!»

Как странно было слышать этот горестный вопль, разносившийся над водой. В тот момент казалось, что это не крик протеста, но скорее вопрос, адресованный самим небесам, причем не только от имени беженцев, но от всего растерянного человечества. И в самом деле, кто мы? Где наше место? Внимая звукам этих восклицаний, я словно слышал самые глубокие сомнения моей души, обращенные к рекам и приливам. Кто я? Где мое место? В Калькутте или стране приливов? В Индии или за ее пределами? В прозе или поэзии?

А потом мы услышали, как поселенцы выкрикивают рефрен, отвечающий на вопрос, что они сами задали: «Мориджапи чарбона» [114]114
  Мы не уйдем с Мориджапи (бенг.).


[Закрыть] . «Мы не уйдем с Мориджапи, наше место там, где мы».

Стоя на палубе бхатботи, я замер, потрясенный красотой этой мысли. Где еще может быть ваше место, кроме как там, откуда вы отказываетесь уходить?

И я присоединил свой слабый голос к их голосам: «Наше место там, где мы!»

Мне и в голову не пришло поинтересоваться, как интерпретируют этот лозунг полицейские. Мотор катера снова взревел. Нос его развернулся, и катер начал удаляться от поселенцев. Сначала казалось, что полицейские решили пропустить лодку.

Но когда катер стремительно развернулся, стало ясно, что намерения у полицейских совершенно иные. Набрав скорость, катер понесся прямиком к качающемуся ноуко, набитому пассажирами и провизией. Он ударил в лодку точно посередине, и на наших глазах борт разлетелся на куски. Через мгновение вода кишела пытающимися выплыть мужчинами, женщинами и детьми.

Я вдруг подумал, что Кушум с Фокиром могли быть на этой лодке. Сердце мое замерло.

Мы орали рулевому на нашем бхатботи, чтобы подошел поближе, чтобы мы могли помочь. Он колебался, опасаясь полиции, но мы убеждали, что полиция не причинит вреда группе школьных учителей, что ему нечего бояться.

Мы подбирались ближе, продвигаясь медленно, чтобы не задеть никого в воде. Перегнувшись через борт, протягивали руки и вытаскивали – одного, другого, дюжину людей. К счастью, было неглубоко и многие смогли вброд добрести до берега.

Я спросил одного из мужчин, которых мы вытащили:

– Вы знаете Кушум Мандол? Она была на лодке?

Он знал ее и отрицательно мотнул головой. Она еще на острове, сказал он, и у меня от радости даже голова закружилась. Я и представить не мог, как развиваются события там, на берегу.

Тут полицейские подплыли к нам.

– Кто вы такие? – потребовали они объяснений. – Что вы здесь делаете?

Ответы их не интересовали. Они сообщили, что, согласно Параграфу 144, нас могут арестовать за незаконное собрание. Мы были всего лишь школьными учителями, большинство имели семьи, детей. Мы перепугались, вернулись к берегу высадить людей, которых вытащили из воды, а потом повернули обратно.

У меня кончаются чернила в ручке, приходится взять огрызок карандаша. Каждый шаг, что я слышу, напоминает, что Кушум и Хорен скоро вернутся, и Хорен захочет уезжать немедленно. Но я не могу остановиться. Слишком многое нужно рассказать.

СЛОВА

Уютно устроившись в кабинете Нирмола, Канаи забыл про ужин. Он увлеченно читал, когда генератор во дворе отключился и погас свет. Канаи помнил, что где-то в кабинете была керосиновая лампа, и принялся искать ее в темноте, когда услышал шаги за дверью.

– Канаи-бабу?

Мойна, со свечой в руках.

– Вам нужны спички? – спросила она. – Я пришла забрать посуду и увидела, что вы еще не ужинали.

– Я как раз собирался спуститься, – сказал Канаи. – Только искал керосиновую лампу.

– Вот она.

Мойна подошла к лампе, откинула стеклянный колпак. Она попыталась поджечь фитиль, но рука соскользнула, и лампа вместе со свечой упала на пол. Стекло разлетелось вдребезги, и кабинет мгновенно наполнился едким запахом керосина.

Свеча укатилась в угол, и хотя пламя погасло, Канаи увидел, что фитиль еще тлеет.

– Быстрее! – Он бросился к свече. – Надо притушить фитиль, не то керосин вспыхнет и все тут сгорит.

Он схватил свечку, стиснул тлеющий фитиль пальцами.

– Все в порядке – погас. Нужно только собрать осколки.

– Я уберу, Канаи-бабу.

– Будет быстрее, если сделаем это вдвоем. – Опустившись на колени рядом с ней, Канаи принялся осторожно собирать руками осколки на полу.

– Почему ваш ужин остыл, Канаи-бабу? – спросила Мойна. – Почему вы не поели?

– Был занят, готовился к завтрашнему дню, – ответил Канаи. – Ты же знаешь, что мы завтра рано утром отплываем? Я тоже еду.

– Да, я слыхала. И рада, что вы поедете, Канаи-бабу.

– Почему? – удивился Канаи. – Ты устала носить мне еду?

– Нет, не в этом дело.

– А что тогда?

– Я просто рада, что вы будете с ними, Канаи-бабу, что они будут не одни.

– Кто?

– Эти двое. – Внезапно голос ее стал очень серьезным.

– Ты имеешь в виду, Фокир и Пия?

– А кто же еще, Канаи-бабу? Мне стало так спокойно, когда я услышала, что вы собираетесь с ними. У меня появилась надежда, что вы поговорите с ним.

– С Фокиром? Поговорю о чем?

– О ней, американке. Может, вы могли бы объяснить ему, что она тут всего на несколько дней – что она скоро уедет.

– Но он и так знает, разве нет?

Канаи слышал, как шуршит в темноте ее сари, когда она потуже заматывает его на теле.

– Было бы неплохо услышать это от вас, Канаи-бабу. Кто знает, чего он там ждет – особенно после того, как она дает ему такие деньги? Может, вы и с ней поговорите – просто растолкуете, что она доведет его до беды, если из-за нее он позабудет себя.

– Но почему я, Мойна? – удивился Канаи. – Что я-то могу сказать?

– Канаи-бабу, никто, кроме вас, не знает, как разговаривать с ними обоими – и с ней, и с ним. Именно вы стоите между ними – все, что они скажут друг другу, будет проходить через ваши уши и ваши уста. Без вас они не узнают, что на уме у другого. Их слова будут в ваших руках, и вы можете придать им любой смысл, какой пожелаете.

– Я не понимаю, Мойна, – нахмурился Канаи. – О чем это ты толкуешь? Чего ты на самом деле боишься?

– Она женщина, Канаи-бабу, – голос Мойны упал до шепота, – а он мужчина.

– Я тоже мужчина, Мойна, – сердито отозвался Канаи. – Если бы она выбирала между мной и Фокиром, кого, по-твоему, она выбрала бы?

Мойна помедлила и ответила уклончиво:

– Кто я такая, чтобы судить, что у нее на сердце, Канаи-бабу?

Ее сомнения подстрекнули Канаи:

– А ты, Мойна? Кого бы выбрала ты?

– Что вы такое спрашиваете, Канаи-бабу? – тихо произнесла Мойна. – Фокир – мой муж.

– Но ты такая умная, способная девушка, Мойна, – настаивал Канаи. – Почему бы тебе не забыть о Фокире? Неужели ты не понимаешь, что пока ты с ним, тебе никогда ничего не добиться?

– Он отец моего сына, Канаи-бабу. Я не могу отвернуться от него. Если я это сделаю, что станет с ним?

– Ты права, Мойна, он и вправду твой муж. Так почему же ты не можешь сама поговорить с ним? Почему ты хочешь, чтобы я это сделал вместо тебя?

– Именно потому, что он мой муж, я и не могу поговорить с ним, Канаи-бабу. Только чужой человек может облечь подобные мысли в слова.

– Почему это чужому человеку должно быть легче, чем тебе?

– Потому что слова – они как дуновение ветра, Канаи-бабу. Когда ветер дует на воду, мы видим рябь и волны, но сама река остается под ними, невидимая и неслышимая. Нельзя подуть на поверхность воды снизу, Канаи-бабу. Только тот, кто снаружи, может сделать это, кто-то вроде вас.

– Слова, может, и дуновение ветра, Мойна, – улыбнулся Канаи, – но ты пользуешься ими очень красиво. – Он встал на ноги и подошел к столу. – Скажи, Мойна, ты никогда не задумывалась, каково это – быть с другим мужчиной? Тебе никогда не было любопытно?

Он произнес это небрежным, игривым тоном, и на этот раз ему удалось ее задеть.

Мойна разгневанно вскочила на ноги.

– Канаи-бабу, вы ведь просто смеетесь надо мной, да? Хотите, чтобы я ответила да, а потом расхохочетесь мне в лицо. Всем расскажете, что я сказала. Я, может, и деревенская девчонка, Канаи-бабу, но я не такая дурочка, чтобы отвечать на подобные вопросы. Я понимаю, что с каждой женщиной, что попадается на вашем пути, вы играете в такие игры.

Удар попал в цель, и Канаи вздрогнул.

– Не сердись, Мойна, – сказал он. – Я не имел в виду ничего дурного.

Он услышал, как зашуршало ее сари, когда она открывала дверь. А потом, из темноты, она проговорила:

– Канаи-бабу, надеюсь, у вас все сложится с американкой. Так будет лучше для всех нас.

ПРЕСТУПНИКИ

Осада продолжалась много дней, а мы были бессильны повлиять на последствия. До нас доходили лишь слухи: что, несмотря на строгое нормирование, продовольствие закончилось и поселенцы вынуждены питаться травой. Полиция разрушила колодцы, и питьевой воды не осталось, поселенцы пили воду из прудов и луж, и началась эпидемия холеры.

Один из поселенцев сумел прорваться через полицейские кордоны, перебравшись через реку Горал вплавь, – само по себе невероятный подвиг. Но, не удовлетворившись этим, молодой человек каким-то образом добрался до Калькутты, где долго беседовал с журналистами. Разразился скандал, группы граждан подали петиции, посыпались запросы в законодательные органы, и в итоге Верховный суд постановил, что блокирование поселенцев было незаконным и что осаду придется снять.

Казалось, поселенцы одержали славную победу. На следующий день после того, как новости дошли до нас, я увидел, что Хорен ждет возле бад. Ни ему, ни мне не нужно было ничего говорить, я собрал сумку, направился к его лодке, и мы отплыли.

Сейчас на сердце у нас было легко, и мы думали, что застанем людей на Мориджапи ликующими и торжествующими. Но ничего подобного. Добравшись туда, мы увидели, что осада нанесла поселенцам чудовищный урон. И хотя осаду сняли, полицейские продолжали патрулировать остров, призывая поселенцев покинуть свои дома.

Кушум выглядела ужасно: кости выпирали, как ребра барабана, она так ослабла, что не могла подняться с циновки. Фокир, несмотря на юный возраст, кажется, пережил осаду лучше, и это он заботился о матери.

Анализируя ситуацию, я предположил, что Кушум морила себя голодом, чтобы кормить Фокира. Но правда оказалась гораздо сложнее. Большую часть времени Кушум не выпускала Фокира из дома, опасаясь полицейских, роившихся вокруг. Однако время от времени мальчик выбирался наружу и умудрялся поймать пару крабов или рыбу. Их, по настоянию Кушум, он ел сам, а она питалась в основном дикой травой, известной как джоду-палонг. Поначалу вполне питательные, в итоге эти листья оказались ядовитыми, поскольку вызывали тяжелое расстройство желудка. Именно это вкупе с недоеданием истощило организм.

К счастью, мы предусмотрительно купили по дороге необходимые продукты – рис, дал, масло – и теперь занесли все это в жилище Кушум. Но Кушум категорически возражала. Она поднялась с циновки и взвалила на плечи несколько сумок. Фокиру и Хорену велела взять остальные.

– Погоди, – вмешался я, – что ты делаешь? Куда ты это тащишь? Это же для тебя.

– Я не могу оставить это, Саар, мы все делим на всех. Я должна отнести это руководству квартала.

Хотя я и понимал смысл такого решения, но убеждал ее, что нет необходимости делить каждую пригоршню риса и дала. Вовсе не безнравственно оставить немного для себя, учитывая, что она мать и должна заботиться о ребенке.

Когда мы отмеряли чашками то, что она оставит себе, Кушум расплакалась. Вид ее слез поверг в шок нас обоих, и Хорена, и меня. Никогда прежде Кушум не показывала ни малейших признаков слабости и неуверенности, потому видеть, как она рыдает, было невыносимо. Фокир подошел сзади, обнял ее за шею, а Хорен присел рядом и гладил по плечу. И только я застыл на месте, не в силах поддержать ничем, кроме слов.

– Что с тобой, Кушум? – спросил я. – О чем ты думаешь?

– Саар, – всхлипнула она, вытирая глаза, – самым тяжелым был не голод и не жажда. А сидеть тут, беспомощной, и слушать крики полицейских, слышать, как они говорят, что наша жизнь, наше существование ценится меньше, чем пыль или грязь. «Этот остров нужно сохранить ради его деревьев, он должен быть сохранен ради животных, он часть заповедного леса, он является частью проекта по спасению тигров, который финансируется людьми со всего мира». Каждый день мы сидели здесь, и голод терзал наши внутренности, а мы снова и снова слушали эти слова. Кто, интересно, эти люди, которые так сильно любят животных, что готовы ради них убить нас? Они знают, что творится от их имени? Где они живут, эти люди? Есть ли у них дети, есть у них матери и отцы? Когда я думала обо всем этом, мне казалось, что весь этот мир превратился в обитель для животных, а наша вина, наше преступление в том, что мы просто человеческие создания, пытающиеся жить так, как всегда жили люди, за счет воды и земли. Никто не считал бы это преступлением, если бы они не забыли, что именно так всегда и жили люди – ловили рыбу, расчищали землю и засевали почву.

Ее слова и вид ее изможденного лица так сильно подействовали на меня – бесполезного директора школы, – что голова у меня закружилась и мне пришлось прилечь на циновку.