Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

КАННИНГ

Канаи с любопытством смотрел вслед Пии, пока та не скрылась в толпе на платформе. Не будучи женатым, он, однако, как сам любил говорить, редко бывал одинок, за многие годы женщины то появлялись в его жизни, то исчезали из нее. Чаще всего эти отношения заканчивались – или продолжались – в духе нежной привязанности. Впрочем, самые последние, с известной юной танцовщицей Одисси, завершились неудачно. Две недели назад она пулей вылетела из его дома и запретила впредь звонить ей. Канаи не принимал это всерьез, пока не набрал ее номер и не обнаружил, что она отдала свой телефон шоферу. Это нанесло чувствительный удар его гордости, вследствие чего он попытался завязать короткий роман, который мог бы залечить рану, нанесенную его тщеславию, – иными словами, искал (безуспешно) любовную связь, начало и конец которой определил бы он сам. Направляясь в Лусибари, Канаи смирился с мыслью, что придется ненадолго прервать поиски, но если жизнь и научила его чему-то, то именно тому, что возможности зачастую возникают непредсказуемо. Пия, похоже, была как раз таким случаем. Нечасто складывается настолько идеальная ситуация: отъезд, предстоящий уже через девять дней, гарантировал ему побег. Если Пия решит воспользоваться его приглашением, почему бы не получить все возможные удовольствия, которые это сулит?

Канаи подождал, пока толпа немного рассеется, прежде чем выйти на платформу. Затем, поставив чемодан у ног, он помедлил, неспешно окидывая взором станцию.

Заканчивался ноябрь, воздух был свеж и прохладен – мягкий ветерок, ласковое солнце. Однако станция своим унылым видом напоминала затрапезный и обшарпанный городской парк с вытоптанной травой, где почва утрамбована под торопливо бегущими ногами, – рельсы поблескивали под слоями дерьма, мочи и отходов, а платформа выглядела так, словно давно вдавлена в землю тяжестью проезжающего транспорта.

Прошло больше тридцати лет с тех пор, как он впервые ступил на эту станцию, но он до сих пор живо помнил изумление, с которым заявил дяде с тетей: «Но здесь так много людей!»

Нирмол тогда улыбнулся: «А чего ты ожидал? Джунгли?»

«Ну да».

«Знаешь, это только в кино бывают безлюдные джунгли. Здесь есть места, где толпа не меньше, чем на базаре в Колкате. А на некоторых реках лодок больше, чем грузовиков на Уттарапата[10]10
  Великая магистраль, одна из старейших дорог в мире, которая проходит через Бангладеш, Индию, Пакистан и Афганистан.


[Закрыть]».

Из всех своих достоинств Канаи больше всего гордился своей памятью. Когда его превозносили за лингвистический дар, он обычно отвечал, что для изучения языка нужны только хороший слух и хорошая память и ему посчастливилось обладать обоими качествами. Сейчас он испытывал приятное чувство удовлетворения при мысли, что до сих пор может вспомнить тембр и звук голоса Нирмола, несмотря на десятилетия, прошедшие с того дня, как он слышал его в последний раз.

Канаи улыбнулся, припоминая свою последнюю встречу с Нирмолом, в конце 1970-х, когда Канаи был студентом колледжа в Калькутте. Он торопился на лекцию и, пробегая мимо лотков со старыми книгами, стоящими на университетских аллеях, врезался в кого-то, разглядывавшего книгу у прилавка. Книга взмыла в воздух и приземлилась в лужу. Канаи уже собрался было обругать человека, на которого натолкнулся («Бо́качо́да![11]11
  Очень грубое бенгальское ругательство, абсолютно недопустимое в приличном обществе.


[Закрыть] Что торчишь тут у меня на дороге?»), когда узнал широко раскрытые глаза дяди, удивленно моргавшие за стеклами очков в толстой оправе.

– Канаи? Это ты?

– Аре туми![12]12
  Приветствую вас! (бенг.)


[Закрыть] – Склоняясь, чтобы коснуться стоп дяди, Канаи попутно подхватил книгу, оброненную Нирмолом. Взгляд упал на поврежденный теперь корешок, это был перевод «Путешествия в империю Моголов» Франсуа Бернье.

Продавец меж тем начал орать:

– Ты должен заплатить – это дорогая книга, теперь она испорчена.

Взгляд на растерянное лицо дяди подсказал Канаи, что у того нет денег на книгу. Так случилось, что Канаи как раз заплатили за статью в газете. Канаи плавным движением извлек из кармана бумажник, расплатился с торговцем и вручил дяде книгу. Затем, предупреждая неловкие изъявления благодарности, пробормотал:

– Я опаздываю, нужно бежать, – и умчался, перепрыгнув через лужу.

С тех пор он много лет представлял, что когда в следующий раз столкнется с Нирмолом, все будет точно так же – Нирмол будет стоять в книжной лавке, мечтая о книге, которую не может себе позволить, и тут он, Канаи, потихоньку сунет руку в карман и купит дяде книгу. Но вышло иначе: через два года после той случайной встречи Нирмол умер в Лусибари, после долгой болезни. Нилима тогда рассказала Канаи, что дядя вспоминал его на смертном одре, бормотал про какие-то записи, которые хотел ему передать. Но Нирмол уже много месяцев заговаривался, и Нилима не могла понять, как относиться к его словам. После его смерти она все обыскала, просто на всякий случай. Ничего не нашлось, поэтому она решила, что Нирмол просто бредил, как частенько с ним случалось.

А однажды утром, два месяца назад, Нилима позвонила Канаи в его квартиру в Нью-Дели, в Читтаранджан-парк, она была в Госабе, городке возле Лусибари, звонила из телефонной будки. Канаи сидел за столом, ждал, пока кухарка принесет завтрак, когда затрезвонил телефон.

– Канаи-ре?

Последовал обмен обычными приветствиями и вежливые расспросы, но он уловил странные напряженные нотки в тетином голосе.

– Что-то случилось? – встревожился он. – Ты звонишь не просто так?

– Вообще-то, да, – чуть смущенно призналась тетушка.

– В чем дело? Рассказывай.

– Думаю, было бы хорошо, если бы ты приехал в Лусибари, Канаи. Сможешь?

Канаи растерялся. У Нилимы не было своих детей, и так получилось, что он остался ее ближайшим родственником, хотя не мог припомнить случая, когда бы тетя обратилась с подобной просьбой. Она всегда была чрезвычайно самостоятельна, и не в ее характере было просить об одолжении.

– Почему ты хочешь, чтобы я приехал в Лусибари? – удивленно спросил Канаи.

В телефонной трубке на некоторое время повисла тишина, но затем тетя продолжила:

– Помнишь, Канаи, много лет назад я сказала, что Нирмол оставил для тебя какие-то записи?

– Да, – подтвердил Канаи. – Конечно, помню. Но их ведь так и не нашли, верно?

– В том-то и дело, – вздохнула Нилима. – Кажется, я их обнаружила – конверт, адресованный тебе.

– Где?

– В кабинете Нирмола, на крыше здания, где я живу, над хостелом нашего фонда. Все эти годы после его смерти кабинет был заперт. Но пришло время его снести, поскольку нам нужно надстроить еще один этаж. Я прибиралась там и вот тогда и нашла конверт.

– И что было внутри?

– Должно быть, эссе и стихи, которые он написал за многие годы. Но, откровенно говоря, точно сказать не могу. Я не распечатала конверт, потому что знаю – дядя хотел, чтобы ты первым увидел его бумаги. Он никогда не доверял моему литературному вкусу – и я в самом деле не очень хорошо разбираюсь в такого рода вещах. Поэтому надеюсь, что ты сможешь приехать. Возможно, ты даже смог бы опубликовать их. Ты же знаком с издателями, правда?

– Ну да, – смутился Канаи. – Но вот приехать в Лусибари… Это ведь ужасно далеко, от Нью-Дели добираться целых два дня. В смысле, я, конечно, с радостью бы, но…

– Я была бы очень признательна, Канаи.

Это было сказано спокойным, но твердым голосом, который Нилима использовала, когда решительно была намерена добиться своего. Канаи понял, что она настроена серьезно и легко ему не отделаться. В их семье Нилима была известна своей легендарной настойчивостью – именно ее упорство и решительность превратили Фонд Бадабон в то, чем он является, – в образец, по всеобщему признанию, для некоммерческих организаций, работающих в сельской местности в Индии.

Канаи предпринял еще одну попытку увильнуть:

– А ты не можешь послать конверт почтой?

– Я не могу доверить подобные вещи почте. – Тетушка не сумела скрыть, что шокирована таким предложением. – Кто знает, что может случиться?

– Просто сейчас очень напряженное время, – пробормотал Канаи. – У меня столько дел.

– Но, Канаи, у тебя всегда напряженное время.

– Это верно.

Канаи был основателем и руководителем маленького, но процветающего бизнеса. Он возглавлял переводческое бюро, которое специализировалось на обслуживании экспатов в Нью-Дели: иностранные дипломаты, сотрудники гуманитарных и благотворительных организаций, международные компании и тому подобное. Поскольку это была единственная в городе контора подобного рода, услуги агентства Канаи были чрезвычайно востребованы. Это означало, что все его сотрудники были перегружены работой – и в первую очередь сам Канаи.

– Итак, ты приедешь? – уточнила тетя. – Четыре года ты твердишь, что навестишь меня, но так ни разу и не появился. А я не молодею.

Он уловил молящие нотки в голосе и осадил свой порыв отделаться от тетушки. Он всегда любил Нилиму, и привязанность лишь стала сильнее после смерти его матери, на которую Машима была очень похожа – если не характером, то внешностью. Его восхищение тетей было искренним: создавая собственный бизнес, он по-новому оценил, чего стоит наладить и поддерживать работу такой организации, как у нее, – особенно учитывая, что, в отличие от его агентства, фонд тетушки работал не для прибыли. Еще со времени своего первого визита Канаи помнил ужасающую нищету страны отливов, и ему казалось одновременно необъяснимым и замечательным, что тетя решила посвятить свою жизнь работе на благо людей, живших там. Нельзя сказать, что ее труды остались неоцененными, – годом раньше президент отметил ее одной из высших наград страны. Но Канаи все равно поражало, что человек с ее прошлым продержался в Лусибари так долго, – из рассказов матери он знал, что они происходили из семьи, отличавшейся привязанностью к мирским благам. А в Лусибари, как ему было известно по опыту, с комфортом и удобствами туго.

Канаи всегда расхваливал Нилиму перед своими друзьями как человека, который многое принес в жертву общественным интересам, как отголосок прежней эпохи, когда люди со средствами и образованием были менее ограниченны, менее эгоистичны, чем сейчас. Из-за всего этого невозможно было взять и отказать Нилиме в ее простой просьбе.

– Ну, если ты хочешь, чтобы я приехал, так тому и быть. Я постараюсь – может, дней на десять. Хочешь, чтобы я выехал немедленно?

– Нет-нет, – торопливо ответила Нилима. – Необязательно прямо сразу.

– Тогда это немного проще, – с облегчением произнес Канаи.

Его бурные, но обременительные отношения с танцовщицей Одисси в тот момент еще развивались в интересном направлении. Прервать естественную траекторию этих отношений было бы слишком большой жертвой, и он был рад, что не придется подвергать себя подобному испытанию.

– Приеду через пару месяцев. Дам знать, как только все устрою.

– Я буду ждать.

И вот она, Нилима, сидит на лавочке в тенистом уголке перрона, потягивает чай, окруженная плотной толпой, кто-то пытается добиться ее внимания, а ее свита столь же упорно пытается оттеснить просителей. Канаи приблизился к толпе, прислушался. Кто-то просил о работе, а кто-то – будущие политики, должно быть, – надеялся заручиться ее поддержкой. Но в основном вокруг тетушки столпились ее искренние и преданные поклонники, которые стремились всего лишь взглянуть на Нилиму, погреться в ее благодетельном сиянии.

В свои семьдесят шесть Нилима Боус стала почти круглой, лицо ее в неглубоких ямочках чем-то напоминало луну. Голос у нее был мягкий и чуть хрипловатый, словно звук, извлеченный из треснувшей бамбуковой щепки. Роста она была невысокого, а волосы, собранные в узел на затылке, лишь чуточку тронула седина. Нилима предпочитала носить сари, сотканные и сшитые в мастерских Фонда Бадабон, – хлопковые, с тончайшей каймой, выполненной батиком. Именно в таком простом белом вдовьем сари, изысканно отороченном черной каймой, она пришла на станцию встречать Канаи.

Обычно Нилима держалась сдержанно, если не сказать кротко. Однако, когда того требовали обстоятельства, она способна была и раздавать категорические распоряжения, и требовать беспрекословного подчинения, и мало кто осмелился бы перечить ей, поскольку было хорошо известно, что Машима, как многие заботливые матери, может быть столь же изобретательна в возмездии, как и в раздаче благословений. И теперь при виде Канаи ей потребовалось лишь щелкнуть пальцами, чтобы люди, сгрудившиеся вокруг, мгновенно умолкли. Толпа расступилась, пропуская Канаи.

– Канаи! – воскликнула Нилима. – Куда ты запропастился? – Тетушка провела ладонью по его голове, когда он склонился к ее стопам. – Я уж начала думать, что ты опоздал на поезд.

– Я приехал.

Нилима выглядела куда более немощной, чем помнил Канаи, и он приобнял ее, помогая подняться. Люди из ее свиты подхватили багаж Канаи, а он, придерживая тетушку под руку, повел ее к выходу со станции.

– Тебе не следовало беспокоиться и приезжать сюда, – пожурил он. – Я и сам нашел бы дорогу в Лусибари.

Это была вежливая ложь, Канаи совершенно не представлял, как он доберется в Лусибари. Более того, он был бы крайне раздражен, если бы в Каннинге ему пришлось полагаться только на себя.

Но Нилима приняла его слова за чистую монету.

– Но я хотела приехать, – возразила она. – Так приятно хоть иногда выбраться из Лусибари. Ладно, расскажи, как ты добрался? Надеюсь, не скучал в поезде.

– Нет, вовсе нет. На самом деле я встретил интересную молодую женщину. Американку.

– О? – удивилась Нилима. – И что она здесь делает?

– Изучает дельфинов и им подобных. Я пригласил ее к нам в Лусибари.

– Прекрасно. Надеюсь, она приедет.

– Да, я тоже надеюсь.

Нилима внезапно остановилась и вцепилась в локоть Канаи.

– Я отправила тебе несколько страниц, написанных Нирмолом, – взволнованно сказала она. – Ты их получил?

– Да, – кивнул он. – Я читал их в дороге, в поезде. Это из того самого конверта?

– Нет-нет. Это он написал давным-давно. Был период, когда он впал в такую депрессию, что, думаю, ему нужно было что-то, чтобы поддержать себя. И я попросила его написать что-нибудь о Шундарбун. Я надеялась использовать эти тексты в наших брошюрах, но они не подошли. Но я подумала, что тебя это могло бы заинтересовать.

– А, – вздохнул Канаи. – А я почему-то решил, что это часть того, что он завещал мне.

– Нет. Что в том конверте, я не ведаю, он запечатан. Я знаю, Нирмол хотел, чтобы ты первым это увидел. Он так и сказал, прямо перед самой кончиной.

– И тебе не было любопытно? – спросил Канаи.

Нилима помотала головой.

– Когда доживешь до моих лет, Канаи, – сказала она, – поймешь, что нелегко иметь дело с тем, что напоминает о дорогих людях, которые ушли и оставили тебя одного. Потому я и хотела, чтобы ты приехал.

Они вышли на пыльную улицу, где лотки с едой и па́аном[13]13
  Бетель или специи, завернутые в лист бетеля, который в Индии жуют после еды.


[Закрыть] теснились среди крошечных лавчонок.

– Канаи, как я рада, что ты наконец здесь, – сказала Нилима. – Но одного я не могу понять.

– Чего?

– Почему ты настаивал, что поедешь через Каннинг? Было бы гораздо проще добираться через Басанти. Сейчас никто уже не ездит этим путем.

– Правда? А почему?

– Из-за реки. Она изменилась.

– Как это?

– Погоди. – Нилима подняла на него взгляд. – Скоро увидишь.

«На берегах каждой великой реки вы найдете памятник человеческой неумеренности».

Канаи вспомнил список примеров, которые отыскал Нирмол в подтверждение этого тезиса: здание оперы в Манаусе, храм в Карнаке, десять тысяч пагод Пагана. За прошедшие годы Канаи посетил многие из этих мест и рассмеялся при мысли, что дядя настаивал, будто Каннинг тоже следует внести в этот список: «Величественный памятник на реке Матла – порт Каннинг».

Базары в Каннинге остались такими же, как он помнил, – путаница из узких переулков, тесных лавок и почерневших от плесени построек. И множество лотков, где продавались патентованные лекарства от невралгии и диспепсии – концентрированная бурда с названиями вроде «Хаджмозин» и «Дардоцитин»[14]14
  Суррогаты популярных в Индии препаратов «Хаджмола» и «Дард».


[Закрыть]. Единственными примечательными зданиями были кинотеатры – неуклюжие и непомерно громадные, они высились над городом, как мешки с песком, словно предохраняя от опасности быть смытым водой.

Базары заканчивались дамбой, которая вела от города к реке Матла. Довольно длинная, дамба, однако, обрывалась, не доходя до реки, и, добравшись до конца ее, Канаи увидел, что имела в виду Нилима, когда сказала, что река изменилась. Он помнил Матлу как обширный водный путь, одну из самых грандиозных рек, что он видел. Но сейчас был отлив, и река превратилась в узкую канаву посередине русла шириной в километр. Отложения ила блестели на солнце, будто дюны из растопленного шоколада. Время от времени из илистых недр поднимались пузыри воздуха и прорывались наружу, оставляя круги на глянцевой поверхности. Издаваемые при этом звуки казались почти членораздельными, словно то был голос самих земных глубин.

– Взгляни туда. – Нилима указала на лодку ниже по течению, которая ползла по остаткам реки.

Хотя длина судна не превышала девяти метров, оно перевозило около сотни пассажиров и было до того нагружено, что вода плескалась сантиметрах в пятнадцати от планшира. Лодка остановилась, и пара матросов, выдвинув длинные сходни, бросили их прямо в ил.

Канаи замер, не веря глазам. Что сейчас будет? Как пассажиры переберутся через огромное пространство бурлящей грязи?

А на лодке уже шла подготовка к переправе. Женщины подбирали сари, а мужчины закатывали лу́нги[15]15
  Мужская одежда: полоса ткани, обернутая вокруг талии.


[Закрыть] и штаны. При сходе с трапа наступал долгий томительный момент, в течение которого человек медленно погружался в ил, как ложка, тонущая в миске с очень густым да́лом[16]16
  Чечевица и похлебка из чечевицы.


[Закрыть]; только когда ил доходил до бедер, погружение останавливалось и начиналось движение вперед. Ноги скрывались полностью, над илом торчал лишь извивающийся от усилий торс человека.

Нилима нахмурилась, глядя на мужчин и женщин, барахтавшихся в грязи.

– У меня от одного взгляда на это колени разболелись, – сказала она. – Раньше и я была на такое способна, но теперь уже нет, для моих ног это чересчур. В этом-то и проблема, видишь: в реке гораздо меньше воды, а во время отлива она становится совсем мелкой. Мы взяли катер фонда, чтобы доставил тебя в Лусибари, но пройдет не меньше двух часов, прежде чем он сможет добраться сюда и забрать нас. – Она бросила обвиняющий взгляд на Канаи: – Было бы гораздо проще, если бы ты приехал через Басанти.

– Я не знал, – уныло протянул Канаи. – Тебе следовало подсказать мне. Я поехал через Каннинг только по той причине, что именно этим путем вы привезли меня в Лусибари тогда, в семидесятом.

Оглядываясь по сторонам и любуясь видами, Канаи живо представил силуэт Нирмола на фоне неба. Нирмол напомнил ему тогда длинноногую водоплавающую птицу – может, цаплю или аиста. Впечатление усиливала его одежда и зонт: свободные белые складки развевались на ветру, как мантия из птичьих перьев, а форма ча́тта[17]17
  Зонт (бенг.).


[Закрыть] напоминала длинный острый клюв.

– Я помню, как он стоял здесь, пока мы ждали лодку.

– Нирмол?

– Да. В своем обычном белом дхо́ти-пенджа́би[18]18
  Дхоти – длинное несшитое полотнище ткани, обертываемое вокруг ног и талии; пенджаби – длинная свободная рубаха.


[Закрыть], а в руках у него был зонтик.

Нилима сжала его локоть.

– Перестань, Канаи. Не говори об этом. Я не в силах вынести.

Канаи осекся.

– Для тебя это до сих пор болезненно? После стольких лет?

Нилима поежилась:

– Просто само это место – здесь его нашли, ты же знаешь. Прямо тут, на дамбе в Каннинге. После этого он прожил всего пару месяцев. Он, должно быть, попал под дождь, потому и подхватил пневмонию.

– Я не знал, – признался Канаи. – А что его понесло в Каннинг?

– Я до сих пор гадаю. Он стал совершенно непредсказуемым, как бывало с ним в состоянии стресса. Несколькими месяцами раньше он ушел с поста директора школы и очень изменился. Исчезал, не сказав ни слова. Это было примерно во время событий на Мо́риджа́пи, и я места себе не находила от беспокойства.

– А в чем там было дело? – спросил Канаи. – Я не слишком хорошо помню.

– Беженцы заняли один из островов в джунглях, – начала рассказывать Нилима. – Случился конфликт с властями, который привел к вспышке насилия. Правительство хотело заставить беженцев вернуться в специальные лагеря в Центральной Индии. Их затолкали в грузовики и автобусы и увезли. Меж тем весь департамент бурлил от слухов. Я страшно переживала, что может случиться с Нирмолом, если его найдут бродящим там в одиночку, его вполне могли силой усадить в автобус и увезти отсюда.

– Так и произошло?

– Это только мои подозрения, – сказала Нилима. – Но, наверное, кто-то его узнал и где-то выпустил. Он сумел вернуться в Каннинг – там его и нашли, прямо на дамбе.

– Ты не спросила его, где он был?

– Ну конечно, спросила, Канаи. Но к тому моменту он был не в состоянии отвечать разумно, от него невозможно было добиться никаких объяснений. Единственный миг просветления случился, когда он упомянул о конверте, оставленном для тебя. Я подумала, что он опять бредит, однако, как выяснилось, вовсе нет.

Канаи обнял тетю за плечи:

– Тебе, наверное, было очень тяжело.

Нилима смахнула слезы.

– Я до сих пор помню, как пришла сюда за ним. Он стоял и кричал: «Матла поднимется! Матла поднимется!» Вся одежда в грязи, и лицо измазано грязью. Не могу избавиться от этой картины.

В голове Канаи зашевелились давно забытые воспоминания.

– «Матла поднимется». Так ведь он говорил? Должно быть, думал о той истории, которую рассказывал раньше.

– Что за история? – настроженно спросила Нилима.

– Ты не помнишь? Про вице-короля, который построил этот порт, и про мистера Пиддингтона, человека, который изобрел слово «циклон», и как он предсказал, что Матла поднимется и затопит Каннинг.

– Прекрати! – Нилима закрыла уши ладонями. – Прошу, не говори об этом, Канаи. Я не могу об этом вспоминать. Потому и хотела, чтобы ты разобрался с этими его бумагами. У меня просто не хватит сил.

– Ну конечно, – примирительно проговорил Канаи. – Я понимаю, как тебе тяжело. Больше не буду об этом.

А потом Канаи вспомнил, что тогда на дамбе тоже пришлось долго ждать. Не из-за отлива или ила, а просто потому, что не хватало лодок, плывущих в ту сторону. Они с Нилимой сели возле лотка с чаем, а Нирмола отправили на дамбу, высматривать лодку.

Нирмол не слишком рьяно отнесся к своим обязанностям. В свой последний визит в книжный магазин в Калькутте он купил «Дуинские элегии» Райнера Марии Рильке в переводе на бангла – с переводчиком, поэтом Буддхадебом Бошу, он был знаком. И все то время, что должен был следить за лодками, Нирмол постоянно возвращался мыслями к своему приобретению. Из страха перед Нилимой он не решался раскрыть книгу, но держал ее у груди и при каждой возможности украдкой заглядывал в нее.

К счастью, им не пришлось зависеть от Нирмола в поисках лодки.

– Аре, Машима! Это вы? – Прежде чем они успели обернуться, какой-то юноша подбежал коснуться стоп Нилимы.

– Хорен? – Нилима пристально вглядывалась в его лицо. – Хорен Наско́р? Это ты?

– Да, Машима, это я. – Коренастый и очень мускулистый парень с широким плоским лицом и постоянно прищуренными от солнца глазами был одет в потертую лунги и заляпанную грязью майку.

– Что ты делаешь в Каннинге, Хорен? – удивилась Нилима.

– Джонго́л ко́рте гесла́м[19]19
  Простонародная форма фразы «Занимался работой в джунглях» (бенг.).


[Закрыть], я вчера «делал джунгли», Машима, и Бон Би́би даровала мне меда на целые две бутылки. Я пришел продать их.

Канаи мало что понял и прошептал на ухо Нилиме:

– Кто это – Бон Биби?

– Лесная богиня, – также шепотом ответила Нилима. – В этих краях люди верят, что она правит всеми животными в джунглях.

– О? – Канаи поразился, что взрослый сильный мужчина может верить в такую ерунду. И не смог сдержать веселое фырканье.

– Канаи! – тут же одернула его Нилима. – Нечего вести себя так, будто ты все знаешь. Ты не в Калькутте.

Смех Канаи привлек внимание Хорена, парню пришлось чуть нагнуться, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

– А кто это, Машима?

– Мой племянник, сын сестры, – пояснила Нилима. – У него в школе случились неприятности, и родители отправили его сюда, чтобы преподать урок.

– Вам нужно отправить его ко мне, Машима, – с улыбкой сказал Хорен. – У меня трое детей, и старший немногим моложе него. Я знаю, что нужно делать, чтобы преподать урок мальчику.

– Слыхал, Канаи? – повернулась к нему тетя. – Вот что я сделаю, если будешь говорить глупости, – отправлю жить к Хорену.

Эта перспектива мгновенно стерла улыбку с лица Канаи. Он испытал огромное облегчение, когда Хорен отвернулся от него, чтобы подхватить багаж Нилимы.

– А вы, Машима, ждете лодку?

– Да, Хорен. Давно уже тут сидим.

– Не надо больше сидеть, Машима. – Хорен взвалил на плечо одну из ее сумок. – У меня здесь лодка, я отвезу вас всех домой.

– Но это же не по пути, Хорен? – робко возразила было Нилима.

– Недалеко, – ответил Хорен. – И вы столько сделали для Кушум. Почему я не могу помочь? Просто ждите здесь – я приведу лодку.

С этими словами он убежал. Когда Хорен уже не мог их услышать, Канаи спросил у Нилимы:

– Кто этот человек? И о чем он говорил? Кто такая Кушум?

Хорен – рыбак, рассказала Нилима, он живет на острове под названием Шатджелиа, недалеко от Лусибари. Он моложе, чем кажется на вид, ему, наверное, чуть за двадцать, но, как и многие юноши страны приливов, он рано женился – лет в четырнадцать. Поэтому сейчас он уже отец троих детей.

А что касается Кушум, это девушка из его деревни, пятнадцати лет, он устроил ее под опеку Женского союза Лусибари. Ее отец погиб, собирая хворост на продажу, а мать, оставшись без средств к существованию, вынуждена была искать работу в городе.

– Одной ей жить небезопасно, – объяснила Нилима. – Разные люди пытались ею воспользоваться. Один даже попытался ее продать. Если бы Хорен не спас девочку, кто знает, что могло случиться?

Это заинтересовало Канаи.

– А что? Что могло случиться?

Глаза Нилимы стали печальны, как бывало, когда ей напоминали о тех недугах мира, которые она бессильна была исцелить.

– Ее могли силой вынудить потерять самоуважение и честь, это часто случается с бедными девушками, оказавшимися в таком положении.

– Как это? – При всей своей искушенности Канаи не мог разгадать точный смысл эвфемизмов Нилимы, однако понял достаточно, чтобы дыхание его участилось. – И где теперь эта девушка? – спросил он.

– В Лусибари. Ты познакомишься с ней. Наш Женский союз все еще заботится о ней.

Разговор закончился, вспомнил сейчас Канаи, когда он взбежал на дамбу и встал рядом с Нирмолом. Окидывая нетерпеливым взглядом реку, он высматривал лодку Хорена. Вплоть до того момента предстоящая поездка в Лусибари не вызывала ничего, кроме тоски и досады, но теперь возможная встреча с этой Кушум пробудила интерес.