Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

ВСЛУШИВАЯСЬ

Тихое размеренное дыхание дельфинов убаюкало, Пия погрузилась в дремоту, от которой ее пробудил звук, словно пророкотавший из сна. Когда она открыла глаза и села, лес опять затих и эхо уже растаяло. Река мягко плескала в борт лодки, а звезды над головой превратились в мерцающие булавочные головки, свет их потускнел в сиянии луны.

Потом лодка качнулась, и она поняла, что Фокир тоже проснулся. Приподняв голову, Пия увидела, что он сидит, завернувшись в одеяло. Тогда и она встала и поползла крабом вдоль борта, уселась рядом с ним.

«Что случилось?» – жестом изобразила она вопрос, приподняв брови и чуть склонив голову набок. Он улыбнулся, но не дал прямого ответа, лишь неопределенно повел рукой, показывая на воду. Потом, опустив подбородок на колени, устремил взгляд на остров, где они побывали, сейчас казавшийся тонкой серебряной паутинкой над водой.

Некоторое время они сидели, вместе прислушиваясь к Orcaella, кружащим вокруг лодки. Затем Пия расслышала, как он вполголоса напевает мелодию, рассмеялась и попросила:

– Пой. Громче. Пой.

Пришлось попросить еще несколько раз, прежде чем он запел чуть громче. Мелодия отличалась от той, что звучала накануне, то живая, то задумчивая, она будто отражала настроение Пии, и ее охватило чувство абсолютного умиротворения – вот так сидеть и слушать его голос на фоне ритмичного контрапункта дыхания дельфинов. Что может быть большим счастьем, чем находиться на воде вместе с человеком, которому доверяешь, в этот волшебный час, прислушиваясь к безмятежным звукам, которые издают эти животные?

Они сидели в тишине, и вскоре Пия почувствовала, что Фокир смотрит вовсе не на дальний берег. Может, он дремлет, как часто бывает, даже если люди кажутся бодрствующими? Или глубоко задумался, и разум его силится отыскать почти забытые обрывки воспоминаний из прошлого?

Что он видит, оглядываясь назад? Пия представила хижину, подобную тем, что теснились на окраинах Каннинга, с глинобитными стенами, соломенными крышами и ставнями из плетеного бамбука. Его отец тоже был рыбаком, с такими же длинными жилистыми ногами и руками, с лицом, обожженным солнцем и ветром, а мать – крепкой, но уставшей женщиной, вымотанной ежедневной работой и тасканием на рынок корзин с рыбой и крабами. Много детишек, много товарищей по играм для маленького Фокира, и хотя они были бедны, в жизни их хватало тепла и дружбы, это была семья, похожая на те, о которых рассказывал ей отец, – семья, в которой нужда и лишения делали людей гораздо ближе друг к другу.

Видел ли он свою жену до свадьбы? Ее собственным родителям, вспомнила она, позволили встретиться и поговорить друг с другом, однако в присутствии многочисленной родни, но они-то были горожанами, образованными представителями среднего класса. В деревне, где жил Фокир, наверняка ведь не разрешили бы встречу до брака? Супруги впервые увидели бы друг друга, сидя перед священным огнем, и даже тогда девушка не смела бы поднять глаз, она сидела бы с опущенной головой, пока не наступила ночь и они не легли бок о бок в своей хижине с глиняными стенами. Только тогда она позволила бы себе взглянуть на этого юношу, который стал ее мужчиной, и поблагодарить судьбу за то, что подарила ей мужа молодого, что у него стройные чистые ноги и руки, большие серьезные глаза, – поблагодарить за того, кто мог стать темным божеством ее молитв и снов.

Пия встала и пробралась к своему ложу, которое соорудила на носу лодки. Она улеглась на живот, устремила взгляд на дельфинов. Они по-прежнему плавали в бассейне, хотя прилив был в самом разгаре, – очевидно, это означало, что ночью они предпочитали не охотиться. Оставалось только выяснить, покинут ли они заводь на следующий день, когда опять начнется прилив.

Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины – образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться.

И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает – и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь – всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа.

ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ

Итак, мы добрались до Кумирмари. В тот день я впервые услышал о событиях, разворачивающихся на Мориджапи. Острова расположены рядом, и в той школе, что я посещал, было много учителей, которые стали свидетелями исхода, они видели десятки тысяч поселенцев, перебиравшихся на остров в лодках, шлюпках и бхатботи. Многие из местных тоже присоединились к движению, привлеченные перспективой получения бесплатной земли. Но хотя они и восхищались отвагой беженцев, были те, кто предсказывал неприятности, дескать, остров принадлежит Лесному департаменту и правительство не позволит самовольным захватчикам остаться там.

Больше я об этом не думал, меня это не касалось.

В полдень состоялся обед, а вскоре мы с Хореном отплыли обратно на Лусибари. Мы уже были на реке, направляясь домой, когда внезапно поднялся ветер. Через несколько мгновений он настиг нас – обрушился с тем особым своенравным злорадством, которое заставляет людей думать о таких штормах как о чем-то ином, нежели природное явление. Только что река была спокойна, но вот уже огромные волны подхватили и принялись сотрясать лодку. Если раньше Хорену приходилось попотеть, чтобы сдвинуть лодку, то теперь нас несло вперед помимо нашей воли.

– На этот раз нам конец? – спросил я.

– Нет, Саар, – отозвался он. – Я видал и похуже.

– Когда?

– В семидесятом, Саар, во время циклона на Агунмукха [73]73
  Река в Бангладеш.


[Закрыть] . Если бы вы его видели, нынешнее вообще не приняли бы за шторм. Но это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Сейчас нам важнее двигать к берегу. – Он указал направо: – Мориджапи, Саар. Мы можем найти там укрытие, подождать, пока шторм не утихнет.

На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал:

– Саар, нам нужно спрятаться под крышей.

– Но куда идти, Хорен?

– Туда, Саар. Я знаю жилище.

Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена.

Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины – обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул:

– Эйдже́ – кейа́чи́ш? [74]74
  Эй, кто там? (бенг.)


[Закрыть] Есть кто там?

Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал:

– Саар? Это вы?

Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние.

– Саар, – сказала она, – я Кушум.

Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней.

– Невозможно…

Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок.

– А это кто?

– Это мой сын, Фокир.

Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону.

– Он очень стеснительный, – рассмеялась Кушум.

Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию.

Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем.

– Что с тобой, Хорен? – возмутился я. – Заходи. Не время для церемоний.

Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва.

– Ты? – выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: – Это Фокир, мой сын.

Хорен ласково взъерошил волосы мальчику:

– Беш! [75]75
  Хорошо, вот и славно (бенг.).


[Закрыть] Хорошо.

– А как твоя семья? – спросила она. – Твои дети уже, наверное, совсем взрослые.

– Моему младшему пять, – ответил Хорен. – А старшему четырнадцать.

Кушум лукаво улыбнулась:

– То есть почти пора жениться?

– Нет, – с внезапным негодованием воскликнул Хорен. – Я не поступлю с ним так, как поступили со мной.

Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках.

– Да посмотрите на себя, – не выдержал я. – Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, – а мы говорим про Хорена и его детей.

На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи.

– Что мне сказать вам, Саар? – вздохнула она. – Слишком долго рассказывать.

Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра.

– Все равно сейчас больше делать нечего, – сказал я. – Так что я готов выслушать.

Она рассмеялась.

– Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло.

Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она – муза, а я всего лишь писец.

– Куда пропала моя мать? Я знала только то, что слышала, – потому из Лусибари я направилась словно во тьму: говорили, что ее увезли в город под названием Дханба́д. Я немножко расспросила и выяснила, куда ехать; пересаживаясь с поезда на поезд, я добралась туда.

На вокзале я растерялась: что делать дальше? Это был шахтерский город, в воздухе стоял дым, люди были незнакомые, я таких никогда не видела, слова их были как металл, звенели, когда они говорили, а когда взгляд их обращался на тебя, глаза тлели, словно угли. Я была совсем одна, девочка в рваном платье, до той поры я ничего не боялась, но теперь моя отвага иссякла.

Но мне повезло, хотя я и не догадывалась, высшая сила присматривала за мной, она и показала мне, куда идти. На станции был мужчина, он продавал гу́гни [76]76
  Похлебка из нута.


[Закрыть] . Я заговорила с ним, и оказалось, что он из страны приливов! Дом его был в Басонти, а звали его Раджен; его семья была бедной, и еще мальчиком он ушел из дома. В Калькутте он покалечился, попав под колеса автобуса; начал торговать едой на вокзалах и в поездах. Случай привел его в Дханбад, там он нашел жилище; его хижина находилась в бо́сти [77]77
  Трущобы (бенг.).


[Закрыть] , прямо возле железной дороги. Услышав, зачем я оказалась там, он сказал, что поможет мне, – но что мне делать сейчас? «Пойдем со мной, – сказал он. – В моей лачуге тебе будет хорошо. Я, как и ты, одинок. Места хватит для нас обоих». И я пошла за ним, вдоль железнодорожной насыпи. Войдя туда, я испугалась: безопасно ли здесь? Всю ночь я не спала и прислушивалась к шуму поездов.

Прошло много дней, и он не давал мне ни малейшего повода для стыда, он был хорошим, добрым человеком – много ли там таких? Правда, некоторые говорили: «Смотрите, кто живет с хромым Радженом», но я не спорила, пускай говорят что хотят. Какая мне разница?

Это Раджен принес мне весточку от матери; она работала в таком месте, куда приходят водители-дальнобойщики, поспать на ча́рпай [78]78
  Традиционная индийская кровать: рама, на которую натянута плетеная веревочная сетка.


[Закрыть] и купить женщину на ночь. Я пошла туда с Радженом, и мы с ней тайком встретились, я упала на грудь Ма, но не в силах была заговорить. Я так долго ждала, но теперь сердце мое разрывалось: она исхудала, лицо ее было иссохшим и изможденным. «Не смотри так, Кушум, – сказала она. – Не ощупывай меня глазами, вспомни меня, какой я была до смерти твоего отца. Будь проклят этот Дилип, он демон, а не человек. Он сказал, что найдет для меня работу, и смотри, куда он меня привел. Уж лучше было дома питаться одними листьями. Он продал меня, этот дано́б [79]79
  Грубое слово, означающее «дубина, громила» (бенг.).


[Закрыть] , другим таким же. Тебе здесь не место, Кушум. Ты должна вернуться домой. Но задержись на несколько дней, зайди повидаться со мной еще разок».

В тот вечер мы вернулись домой, а через неделю пришли к ней опять. Тогда Раджен сказал нечто, от чего сердце у меня замерло: «Пускай Кушум выйдет за меня замуж, позволь ей стать моей женой. Она останется со мной навсегда, я посвящу ей свою жизнь». И я наконец-то увидела, как Ма улыбается: что может быть лучше такой новости? «Счастливая ты, Кушум, Бон Биби благословила тебя». – «Ты тоже пойдешь с нами», – сказал Раджен. «Ма, мы украдем тебя. Тебе тут не место, ты погибнешь, если останешься». И мы вместе вернулись в хижину Раджена; в присутствии Ма мы поженились, Раджен и я. Кто мог знать, что это будет бидаи [80]80
  Прощание (бенг.).


[Закрыть] с Ма? Встреча со мной стала для нее освобождением, а три месяца спустя она умерла. Такова была ее судьба, с этим ничего не поделаешь. Проживи она еще хотя бы два года, она увидела бы Фокира, нашего сына.

Прошло много месяцев, и мы заговорили о возвращении сюда: то место не было домом, там для нас ничего не было. Ступая ногами по металлу, мы тосковали по прикосновению ила; окруженные рельсами, мы мечтали о Раймонголе во время прилива. Мечтали о терзаемых штормами островах, рвущихся с якорей, и о реках, что удерживали их в золотых оковах. Мы думали о высоких волнах и бурных мохонах, об островах, опускающихся в прилив, словно подводные облака. По ночам мы вспоминали, разговаривали и мечтали – а днем наша жизнь состояла из угля и металла.

Прошло четыре года, а потом жизнь закончилась. Поезд тронулся, а Раджену еще не заплатили. Локомотив набирал скорость, Раджен побежал, чтобы не отстать, а потом его больная нога подкосилась, и он оступился. Его затянуло под платформу, прямо под колеса. Что сказать? Его забрали прежде срока. Он сдержал слово – отдал мне всю свою жизнь. Не думала никогда, что он покинет меня вот так, но, в конце концов, у меня был Фокир, сын, его дар мне. Вновь я задумалась о том, чтобы вернуться домой, но теперь, с ребенком на руках, духу у меня не хватало. К кому я там пойду? Кого мне просить о помощи? Что, если я не справлюсь и все станет только хуже? Что, если мне придется упасть в ноги Дилипу?

Наверное, Бон Биби продолжала присматривать за мной, потому что однажды я услыхала про великий поход на восток. Они прошли мимо нас на следующий день, эти люди, – похожие на призраков, покрытые пылью, вытянувшись в цепочку, они брели вдоль железной дороги. Дети сидели у них на плечах, а за спиной висели узлы с имуществом. Куда они направлялись? Из какого города пришли? Они были не отсюда, для нас они были чужаками. Я увидела, как кто-то споткнулся, пожилая женщина возраста моей Ма. Вместе с другими людьми я подхватила ее и отвела к себе домой. Дала им еды и воды; я видела, что им нужен отдых. «Останься, посиди, – сказала я. – Соберись с силами». Вы обратили внимание на слова? Видите, я говорила на хинди, но они отвечали на бенгали. Я поразилась: те же слова, тот же самый язык! «Кто вы? – спросила я. – Расскажите, куда направляетесь?» – «Слушай, сестра, мы расскажем тебе. Вот наша история».

«Некогда мы жили в Бангладеш, в джи́ла [81]81
  Район (бенг.).


[Закрыть] Кхулна, мы люди страны отлива, с окраин Шундарбун. Когда разразилась война, нашу деревню сожгли дотла, мы перешли через границу, больше некуда было идти. Нас встретила полиция и арестовала, повезли нас в автобусах в лагерь для переселенцев. Никогда прежде не видали мы такого места, такой сухой пустыни, земля была так красна, что казалось, будто она пропитана кровью. Для тех, кто жил там, эта пыль была дорога, как золото, они любили ее, как мы любили илистые почвы нашей страны отлива. Но, как мы ни старались, не могли обосноваться там: реки шумели в наших головах, приливы кипели в нашей крови. Наши отцы некогда ответили на призыв Гамильтона, они отвоевали поместье у приливов и отливов. Неужели то, что они сделали для других, мы не сможем сделать для самих себя? Ведь в бхатир деш [82]82
  Страна отлива (бенг.).


[Закрыть] так много островов. Мы отправили людей вперед, и они нашли подходящее место, это большой пустой остров, именуемый Мориджапи. Долгие месяцы мы готовились, продали все, что имели. Но едва мы тронулись, полиция бросилась на нас. Они окружили поезда, поставили заслоны на дорогах, но мы все равно не хотели возвращаться – мы пошли пешком».

Я слушала их, и надежда расцветала в моем сердце, это мой народ, как я могла оставаться в стороне? Мы говорили на одном языке, мы были едины телом, их мечты не отличались от моих. Они тоже тосковали по илу нашей страны приливов, они тоже жаждали увидеть, как вода поднимается до своего предела. Если бы мы остались в Дханбаде, какое нас ждало будущее? Вся жизнь в тяжком труде в городе из ржавчины? Я собрала наши пожитки, одела Фокира, и, с Радженом в сердцах, мы вышли за порог.

Вот и все, Саар. Я рассказала вам свою историю. Вот так мы с Фокиром оказались на Мориджапи.

И мы замолчали, каждый наедине со своими мыслями, Кушум и Фокир, Хорен и я. Мысленным взором я видел, как они идут, тысячи людей, которые хотели лишь вновь погрузить руки в мягкий податливый ил страны отлива. Я видел, как они приближались, молодые и старые, ловкие и неуклюжие, со всей своей жизнью, поместившейся в узлах на их головах, и знал, что это о них говорил Поэт, когда сказал:

 
Сколько таких обездоленных на перепутии смутном!
Прошлое не для них, ближайшего им не достать[83]83
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия седьмая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].
 

ОХОТА

Поутру Фокир по-прежнему не проявлял стремления двигаться дальше, а Пия, со своей стороны, не видела причин торопить его, она рада была провести побольше времени с дельфинами.

Животные оставались в заводи все утро, до момента, когда вода начала подниматься. А затем вновь примерно в течение получаса они исчезли. Все произошло в точности так же, как накануне, за исключением времени начала прилива.

Оставалось выяснить, куда они отправились, когда покинули заводь, и Фокир, возможно, знал ответ. Посредством комбинации жестов Пия сумела донести до него мысль, что хочет проследить за дельфинами – возможно ли последовать за ними на лодке? Он с готовностью кивнул и быстро вытянул якорь.

Они вышли из заводи, когда прилив еще продолжался, и течение чуть добавило им скорости. Оставив позади Гарджонтолу, они вышли в мохону. Наблюдая с носа лодки, Пия видела, как окрестные острова с приливом постепенно погружаются под воду.

Глядя вперед в бинокль, она заметила пару плавников, довольно далеко по курсу. К тому моменту, как они пересекли мохону, плавники уже исчезли. Но Фокир, похоже, знал маршрут, потому что без колебаний свернул в узкую протоку, а затем в другую, еще более узкую. Вскоре он опустил весла и указал на берег. Оглядывая местность в бинокль, Пия увидела трех крокодилов – она пропустила их, потому что все внимание ее было сосредоточено на поверхности воды. Фокир, должно быть, видел их раньше, ровно на этом отрезке. Крокодилы лежали на виду, но покрытые коркой ила тела сливались с окружающей средой, так что оценить размеры было трудно. Один из них раскрыл пасть, и Пии показалось, что туда запросто поместится человек – примерно такого роста, как она.

Протока была относительно узкой, и будь прилив ниже, им пришлось бы пробираться почти вплотную к крокодилам, но вода стояла высоко, и рептилии оказались довольно далеко на берегу. Крокодилы никак не подали виду, что заметили приближение лодки, но чуть позже, когда Пия еще раз повернула бинокль в их сторону, она увидела только двух животных. Третий скользнул в воду, и вмятина в илистом берегу, оставшаяся от его тяжелого тела, уже начала затягиваться. За считаные минуты неровность сгладилась, и берег обрел прежнюю лакированную гладкость.

А потом Тутул невнятно вскрикнул и вытянул руку вперед. Пия повернула бинокль как раз вовремя, чтобы успеть засечь хвостовые плавники дельфина. Они почти мгновенно исчезли, и она досадовала на себя, что отвлеклась на крокодилов. Но минутой позже плавники появились опять, вертикально вытянувшись над водой, как будто животное стояло на голове. А потом рядом с первыми вынырнули еще две пары плавников, тоже торчком, и Пия узнала мать с детенышем, за которыми наблюдала раньше в заводи. Прилив создал десятки крошечных ручейков, которые тянулись вглубь берегов и островов. В одном из таких дельфины и охотились, добывая пропитание в канаве, определенно слишком мелкой даже для лодки Фокира.

Пия точно знала, что делают дельфины: они загнали стаю рыб на мелководье, и преследуемая добыча зарылась в ил в тщетной попытке ускользнуть от преследователей. А сейчас, прямо как кролики, выкапывающие морковку из грядок, дельфины выдергивали рыбу со дна реки.

Однажды на Иравади Пия уже наблюдала вариации на тему этой сцены. В ходе экспедиции она нашла время навестить двух рыбаков, живших в маленькой деревне к северу от Мандалая. Поездка состоялась по настоянию коллеги – цетолога, который утверждал, что эти двое покажут ей нечто, во что трудно поверить.

Рыбаками оказались мужчина средних лет и его сын-подросток. В одиннадцать утра вместе с Пией и переводчиком они вышли на реку в своей рыбацкой лодке. Лодка была примерно такого же размера, как у Фокира, но без навеса. Жара стояла такая невыносимая, что даже вода как будто впала в ступор, не показывая ни малейших признаков движения. Пия с облегчением выяснила, что плыть им недалеко. Метрах в двадцати от берега взрослый рыбак достал деревянную палку и начал колотить ею о борт лодки. Спустя несколько минут косой спинной плавник прорезал поверхность воды, а вскоре за ним еще несколько. Потом молодой парень подхватил рыболовную сеть и принялся греметь металлическими грузилами, привязанными к ее краю. Звук вынудил пару дельфинов отделиться от стаи. Пока остальные держались позади, эта пара приблизилась к лодке. В нескольких метрах от носа они начали плавать кругами, как будто бы гоняясь друг за другом. Рыбаки через переводчика объяснили, что дельфины загоняют стаю рыб к лодке.

Некоторое время рыбаки молча наблюдали за происходящим, а потом парнишка поднялся на ноги. Издав странный кулдыкающий крик, он раскрутил сеть над головой и забросил. Сеть опустилась прямо в центре периметра, который патрулировали дельфины. Как только сеть погрузилась, поверхность воды начала пениться. Маленькие серебристые рыбки выпрыгивали в воздух, а два дельфина-загонщика двигались все быстрее и быстрее все более суживающимися кругами. К ним присоединились остальные дельфины из стаи, они подлетали стремительными рывками, колотя по воде хвостами, чтобы загнать разбегающихся рыб обратно в сеть.

Рыбаки вытянули сеть, и подвижная серебряная масса выплеснулась и растеклась по палубе – словно пиньята взорвалась, выпустив облако мишуры. Дельфины меж тем праздновали собственную удачу. Опустившись на дно, сеть затолкала множество рыбы в мягкий ил, и сейчас дельфины могли свободно лакомиться этим подводным уловом. Они с аппетитом принялись за дело, резвясь в воде и образуя заросли из собственных вертикально вертящихся хвостов.

Пия оцепенела от восторга. Найдется ли более яркий пример симбиоза человеческих существ и популяции диких животных? Она не могла припомнить ни одного. Казалось, нет предела дару китообразных преподносить сюрпризы.