Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

«ПОЧТА В ПРАЗДНИК»

Пия слишком рано легла спать и, проснувшись уже около полуночи, села в кровати. Она попыталась было задремать опять, но спустя несколько минут сдалась. Завернувшись в одеяло, она вышла на палубу. Свет растущей луны был таким ярким, что Пия замерла на мгновение, моргая. А затем, к своему удивлению, увидела, что Канаи тоже здесь. Он читал при свете керосиновой лампы. Пия прошла на нос и опустилась в соседнее кресло.

– Вы засиделись, – заметила она. – Читаете записи вашего дяди?

– Да. Вообще-то уже закончил. Просто еще раз просматриваю.

– Можно мне взглянуть?

– Конечно.

Канаи закрыл тетрадь и протянул ей. Пия осторожно взяла тетрадку, раскрыла на случайной странице.

– Почерк очень мелкий, – сказала она.

– Да, читать непросто.

– И все на бенгали?

– Совершенно верно.

Пия аккуратно закрыла тетрадку и вернула Канаи.

– И о чем там написано?

Канаи почесал в затылке, прикидывая, как точнее описать содержание.

– Обо всем понемногу: о местах, людях…

– Вы кого-то из них знаете?

– Некоторых. Вообще-то там очень много о матери Фокира. И о самом Фокире – хотя Нирмол знал его, только когда тот был совсем маленьким.

– О Фокире и его матери? – изумилась Пия. – Почему они там оказались?

– Я ведь рассказывал вам, что Кушум, мать Фокира, участвовала в попытке заселить один из здешних островов?

– Да, я помню.

– Думаю, – улыбнулся Канаи, – мой дядя, сам того не сознавая, был отчасти влюблен в Кушум.

– Он говорит об этом в записях?

– Нет. Но он и не стал бы этого делать.

– Почему?

– Будучи человеком своего времени и происхождения, – сказал Канаи, – и с его убеждениями, он посчитал бы это вольностью.

Пия провела ладонью по коротким кудрявым волосам.

– Не понимаю, – задумчиво проговорила она. – Каковы были его убеждения?

Канаи, размышляя, откинулся на спинку кресла.

– Одно время он был радикалом. Вообще-то, если бы спросили тетушку Нилиму, она рассказала бы, что причина, по которой дядя связался с поселенцами на Мориджапи, заключалась в том, что он не мог отказаться от идеи революции.

– Полагаю, вы с ней не согласны?

– Нет. Думаю, она ошибается. Насколько я понимаю, Нирмол был больше увлечен словами, нежели политикой. Есть люди, которые живут поэзией, и он был как раз из таких. Нилиме это трудно понять, но именно таким человеком был ее муж. Он обожал Райнера Марию Рильке, великого немецкого поэта, чьи стихи переведены на бангла нашими знаменитыми поэтами. Рильке сказал, что «жизнь проживается в преображении», и, думаю, Нирмол впитал эту мысль, как ткань впитывает чернила. Для него то, что олицетворяла собой Кушум, было воплощением идеи Рильке о преображении.

– Марксизм и поэзия? – сухо переспросила Пия, приподняв брови. – Странное сочетание.

– Верно, – согласился Канаи. – Но такие противоречия типичны для его поколения. Нирмол был, пожалуй, наименее материалистичным человеком из всех, кого я знал. Но ему очень важно было считать себя историческим материалистом.

– А что именно это значит?

– Для него это означало, что все существующее взаимосвязано: деревья, небо, погода, люди, поэзия, наука, природа. Он выискивал факты, подобно сороке, собирающей блестящие предметы. И все же когда он связывал их воедино, каким-то образом они превращались в истории – в некотором роде.

Пия подперла кулаком подбородок.

– Можете привести пример?

Канаи на минуту задумался.

– Помню один из его рассказов, он навсегда засел у меня в памяти.

– О чем?

– Помните Каннинг, город, где мы сошли с поезда?

– Конечно же, я помню Каннинг. Там я получала разрешение. Не самое примечательное место.

– Это точно. Впервые я оказался там в семидесятом, когда Нирмол и Нилима привезли меня в Лусибари. Каннинг показался мне отвратительным – мерзкий грязный городишко. Что-то я ляпнул случайно по этому поводу, и Нирмол возмущенно взорвался. «Место таково, каким ты его делаешь», – прикрикнул он на меня. А потом рассказал историю настолько невероятную, что я решил, что он ее выдумал. Но, вернувшись домой, я дал себе труд проверить и обнаружил, что это была чистая правда.

– Так что за история? Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.

– Ладно, – кивнул Канаи. – Я попытаюсь рассказать так, как рассказал бы он. Только учтите, что я буду переводить в уме, а он рассказывал бы на бангла.

– Разумеется. Начинайте же.

Канаи поднял палец и указал в небо.

– Что ж, товарищи, слушайте: я расскажу вам о реке Матла и о пораженном бурей мата́ле[118]118
  Пьяный, одержимый, безумец (бенг.).


[Закрыть], человеке, которого звали Каннинг, и о его ма́тлами[119]119
  Пьянство, одержимость, безумство (бенг.).


[Закрыть]. Навострите уши, дабы ничего не упустить.

Как и многим другим местам в стране приливов, имя Каннингу дал ингредж[120]120
  Искаженное «англичанин».


[Закрыть], но в данном случае не рядовой англичанин. Тот, кто нарекал его, был не просто лордом, он был большой лаат[121]121
  Искаженное «лорд».


[Закрыть] – не кто иной, как сам вице-король, лорд Каннинг. Этот лаат и его леди рассыпали свои имена по стране с той же щедростью, что более позднее поколение политиков – свой прах, на них натыкаешься в самых неожиданных местах – тут дорога, там тюрьма, а то какая-нибудь психиатрическая лечебница. И неважно, что леди Каннинг была высокой, тощей и желчной, все равно одному калькуттскому кондитеру взбрело в голову назвать в ее честь новый десерт. Лакомство вышло черным, круглым и приторно сладким – другими словами, полная противоположность своей тезке, на радость кондитеру, потому что творение его быстро стало успешным. Люди расхватывали и уминали сладости с такой скоростью, что даже не успевали выговорить «леди Каннинг». И вскоре название сократилось до ледикени[122]122
  Популярное в Западной Бенгалии лакомство из обжаренного творожного теста, пропитанного сладким сиропом.


[Закрыть].

Должен существовать закон о языке, предписывающий, что если «леди Каннинг» превращается в «ледикени», то «Порт Каннинг» должен стать «Потукени» или, к примеру, «Подкени». Но смотрите, название порта не пострадало, и никто никогда не называет его никак иначе, как именем лорда, «Каннинг».

Но почему? Стоит ли лаату покидать комфортное место своего трона, чтобы насаждать свое имя в илистых землях Матлы?

Впрочем, помнишь Мухаммада ибн Туглака[123]123
  Делийский султан середины XIV века, при котором государство достигло максимальных размеров в своей истории. В его правление столицу на некоторое время переносили на юг, на плоскогорье Декан.


[Закрыть], сумасшедшего султана, который перенес свою столицу из Дели в деревню бог знает где? Это была пчела из того же улья, что ужалила британцев. Им взбрело в голову, будто нужен новый порт, новая столица Бенгалии, – по их словам, калькуттская река Хугли заиливалась, и ее доки будто бы скоро утонут в грязи. И вот, джотарити[124]124
  Как принято, согласно обычаю, как заведено (бенг.).


[Закрыть], группа землемеров и землеустроителей отправилась по стране; странствуя в своих париках и бриджах, они составляли карты и проводили замеры. Наконец на берегах Матлы они набрели на место, которое им понравилось, – маленькую рыбацкую деревушку, которая выходила к реке столь широкой, что казалась шоссе, ведущим к морю.

Сейчас уже все знают, что слово «матла» означает на бангла «безумный», и всем, кому известна эта река, известно также, что свое имя она получила недаром. Но эти ингреджи-градостроители были людьми занятыми, им не хватало времени еще и на слова и названия. Они вернулись к лаату и рассказали про чудесное место, которое они нашли. Описали широкую могучую реку, обширную равнину и глубокий канал, ведущий прямо к морю; они показали ему свои планы и карты и перечислили все удобства, которые построят, – отели, набережные, парки, дворцы, банки, аллеи. О, она должна была стать грандиозной, эта новая столица на берегах безумной Матлы, – там всего было бы в достатке.

Были выданы подряды, и работа началась: тысячи ми́cтри[125]125
  Ремесленник (бенг.).


[Закрыть] и мо́хаджу́н[126]126
  Мелкий ростовщик (бенг.).


[Закрыть], а с ними и надсмотрщики двинулись к берегам Матлы и принялись копать. Они пили воду из Матлы и работали так, как работают безумцы, ничто не могло их остановить, даже мятеж 1857 года. Будь вы тогда здесь, на берегах Матлы, вы никогда не узнали бы, что в Северной Индии передавали чапати от деревни к деревне[127]127
  Средневековый знак тревоги; накануне восстания стал символом перемен и призывом к борьбе.


[Закрыть], что Мангал Панди[128]128
  Индийский солдат, сыгравший ключевую роль в событиях начала восстания 1857 года. Ныне он герой Индии.


[Закрыть] направил оружие на своих офицеров, что женщин и детей жестоко убивали, а повстанцев привязывали к жерлам пушек. Здесь, на берегах улыбающейся реки, продолжались работы: возвели дамбу, заложили фундаменты, устроили набережную и проложили железную дорогу.

И все это время Матла, затаившись, выжидала.

Но даже река не может скрыть все свои секреты, и так случилось, что в то же время в Колкате жил человек примерно такого же склада, что и Матла. Это был скромный инспектор судоходства по имени Генри Пиддингтон. До того как приехать в Индию, Пиддингтон-шахеб жил на Карибах, и где-то там на островах он и влюбился – но не в женщину и даже не в собаку, как зачастую случается с одинокими англичанами в отдаленных землях. Нет, мистер Пиддингтон влюбился в бури. Там их, конечно, называют ураганами, и любовь Пиддингтона-шахеба к ним не знала границ. Он любил их не так, как вы могли бы любить горы или звезды, нет, для него они были подобны книгам или музыке, и он испытывал к ураганам такую же привязанность, какую поклонники испытывают к любимым артистам или музыкантам. Он читал их, слушал их, изучал и пытался их понять. Он любил их так сильно, что даже придумал для них новое слово: «циклон».

Наша Колката, может, и не такое романтичное место, как Вест-Индия, но для взращивания любовного романа Пиддингтона-шахеба она ничуть не хуже. В ярости своих штормов Бенгальский залив, надо сказать, не имеет себе равных – c ним не сравнятся ни Карибы, ни Южно-Китайское море. Разве не наш ту́фаан[129]129
  Шторм со шквальным ветром (бенг.).


[Закрыть], в конце концов, породил слово «тайфун»?

Когда мистер Пиддингтон узнал про новый порт вице-короля, он сразу понял, какое сумасбродство задумала река. Стоя на берегу ее, он высказался начистоту.

– Может, ты и смогла обдурить этих землемеров, – сказал он, – но меня тебе не перехитрить. Я раскусил твою игру и позабочусь о том, чтобы о ней узнали все.

А Матла мысленно рассмеялась и сказала:

– Валяй, говори. Прямо сейчас скажи им. И они назовут Матла тебя – человека, который думает, будто может заглянуть в душу рек и бурь.

Сидя у себя дома в Колкате, Пиддингтон-шахеб составил десятки писем. Он написал землеустроителям и предупредил об опасности, он объяснял им, что это безумие – строить город в глубине приливной зоны. Мангровые леса защищают Бенгалию от Залива, говорил он, – они служат барьером против ярости природы, поглощая первый натиск циклонных ветров, волн и прилива. Если бы не приливная зона, долины давно затопило бы, именно мангры сохраняют жизнь в глубине материка. Длинный извилистый водный путь был, таким образом, естественной защитой от бурных энергий залива, а вот новый порт, напротив, оказался опасно уязвим. При неудачном стечении обстоятельств, совпадении ветра и прилива, даже небольшой шторм мог смыть его напрочь, для этого достаточно лишь волны, поднятой циклоном. Доведенный до отчаяния мистер Пиддингтон написал даже вице-королю. Умоляя его пересмотреть свое решение, он предсказал даже, что если порт выстроят на этом месте, тот просуществует не более пятнадцати лет. Наступит день, когда в сердце циклона поднимется огромная масса соленой воды и затопит все поселение, он поставил на это свою репутацию – и как человек, и как ученый.

Никто, разумеется, не обратил никакого внимания, ни у кого не нашлось времени выслушать. В конце концов, мистер Пиддингтон был всего лишь скромным инспектором и стоял очень низко на кастовой лестнице ингреджей. Люди начали шептаться, что он, ну, он же псих, кто стал бы его винить, что в голове у него немножко гандогол[130]130
  Проблемы, трудности (бенг.).


[Закрыть], разве не он однажды заявил, что штормы – это «чудесные метеоры»?

Так что работы продолжились, и порт был построен. Улицы и аллеи его были вымощены, отели и дома выкрашены и отделаны, и все устроено в точности как планировалось. И в один прекрасный день, с большим шумом и под барабанный бой, сам вице-король ступил на берег Матлы и даровал городу его новое имя – Порт Каннинг.

Пиддингтона-шахеба не пригласили на церемонию. Люди на улицах Колкаты смеялись и хихикали, завидев его: «О, вон идет старый матал Пиддингтон. Это он не давал покоя лаат-шахебу из-за нового порта? Это он предсказал что-то, поставив на кон свою репутацию?»

Погодите, говорил Пиддингтон, погодите, – я сказал, пятнадцать лет.

Матла сжалилась над бедным маталом. Пятнадцать лет – долгий срок, а мистер Пиддингтон уже достаточно натерпелся. Она позволила ему подождать год, а потом еще один, и еще, пока не минуло пять долгих лет. А потом однажды, в год 1867-й, она будто приняла вызов и обрушилась на Каннинг. В считаные часы город практически исчез; остался лишь выбеленный скелет.

Катастрофа произошла в точности так, как предсказал мистер Пиддингтон, причиной стал не какой-то грандиозный туфаан, а сравнительно небольшой шторм. И не ураганный ветер разрушил город, но волна, прилив. В 1871-м, через четыре года после наводнения на Матле, порт был официально закрыт. Гавань, которая должна была стать одной из царствующих особ восточных океанов, соперницей Бомбея, Сингапура и Гонконга, превратилась в жалкого вассала Матлы – Каннинг.

– Но, как всегда у Нирмола, – сказал Канаи, – последнее слово он оставил за Рильке.

Прижав ладонь к сердцу, Канаи продекламировал:

 
Город-страданье, какой же чужой он, однако…
Ангел… Как растоптал бы он этот базар утешенья,
Ограниченный церковью. Церковь и та покупная.
Опрятная трезвая церковь закрыта, как почта
на праздник[131]131
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия десятая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].
 

– Итак, теперь вы знаете, – под смех Пии подвел он итог, – чем стал Каннинг с того дня 1867 года, когда Матла растоптала творение лаата, – почтовым отделением в праздник.

УБИЙСТВО

В каждой из кают «Мегха» был устроен небольшой помост, который можно было использовать как койку. Разложив там одеяла и подушки и застелив простынями, Канаи соорудил себе довольно удобное лежбище, пускай и не роскошное. Он крепко спал, когда его разбудили голоса, звучавшие и рядом, и в отдалении. Посветив фонариком на часы, он увидел, что три часа ночи. Голоса Хорена и его внука, возбужденно переговаривающихся, доносились с верхней палубы.

Канаи лег спать в лунги и майке и сейчас, откинув одеяло, с удивлением обнаружил, что воздух довольно холодный. Перед тем как выйти из каюты, он набросил на плечи одеяло. Хорен с внуком, облокотившись на поручни, наблюдали за берегом.

– Что случилось? – спросил Канаи.

– Непонятно, – последовал ответ. – Но, кажется, в деревне что-то происходит.

Прилив начался несколько часов назад, и между лодкой, стоящей на якоре посреди реки, и берегом теперь было около километра водной поверхности. Ночь вступила в свои права, над водой плыл туман, хотя и гораздо менее плотный, чем густой рассветный туман, он все же скрывал очертания берега. Сквозь эту мерцающую завесу можно было разглядеть мечущиеся тут и там оранжевые огоньки, как будто вдоль берега бегали люди с горящими факелами. Голоса деревенских жителей отчетливо слышались вдали, несмотря на туман, приглушающий звуки. Даже Хорен с внуком растерялись, не понимая, отчего столько народу суетится посреди ночи.

Кто-то тронул Канаи за локоть, и, повернувшись, он увидел рядом Пию, которая сонно терла глаза.

– Что происходит?

– Нам всем интересно.

– Давайте спросим Фокира.

Канаи пошел на корму бхатботи, посветил фонариком вниз. Фокир не спал, сидел, нахохлившись и завернувшись в одеяло, посередине лодки. Он поднял руку, прикрывая лицо, и Канаи выключил фонарик, прежде чем наклониться через поручни и заговорить.

– Он знает, что происходит? – спросила Пия.

– Нет. Но собирается переправиться на своей лодке и разузнать. Говорит, можем поехать с ним, если хотим.

– Конечно, хотим.

Они забрались в лодку, и Хорен с ними, оставив внука присматривать за бхатботи.

Переправа заняла минут пятнадцать, и когда они подошли к берегу, стало ясно, что суматоха сосредоточена в определенном месте – похоже, толпа собиралась именно в той части деревни, где жили родственники Хорена. По мере приближения лодки к берегу голоса и крики становились все громче и вскоре слились в мерный гневный шум.

Этот шум внушал Канаи безотчетный страх, и он, не сдержавшись, сказал:

– Пия, думаю, нам не стоит идти дальше.

– А в чем дело?

– Знаете, что мне напоминают эти звуки?

– Cкопище народу?

– Я бы назвал это толпой – разъяренной толпой.

– Толпа? – изумилась Пия. – В маленькой деревушке?

– Понимаю, вы совершенно этого не ожидаете, – сказал Канаи. – Но если верить моим ушам, я бы сказал, что это бунт, а мне приходилось видеть бунты, где погибали люди. У меня такое чувство, что к чему-то подобному мы и направляемся.

Пия, прищурившись, вгляделась в туман.

– Давайте просто посмотрим.

Хотя пик прилива миновал, вода все еще стояла высоко, и Фокир без труда протолкнул нос лодки за илистую полосу. Впереди лежал влажный земляной склон, затененный мангровыми зарослями и покрытый корнями и побегами. Фокир привел лодку близко к тому месту, где собралась толпа, за тенью насыпи туман светился оранжевым отблеском множества факелов.

Канаи и Пия подирались сквозь мангры, когда Хорен сделал им знак остановиться. Он выхватил фонарик из рук Канаи и посветил под ноги. Наклонившись и приглядевшись, Канаи и Пия увидели, что луч высветил отметину на земле. Земля здесь была не сухой и не мокрой, а податливой, как глина, и сохранила трафаретный отпечаток. Ни Канаи, ни Пия не усомнились, что перед ними: ясные и отчетливые следы, как следы котенка на кухонном полу, только во много раз больше. Рисунок был настолько четким, что можно было различить даже текстуру округлых подушечек и отметины втянутых когтей. Затем Хорен направил луч света вперед, и они увидели цепочку таких же следов, ведущих от берега к дамбе. По их траектории легко было определить путь животного, оно перебралось с дальнего лесистого берега реки и выбралось на сушу почти там же, где причалила их лодка.

– Он, наверное, проплывал почти рядом с «Мегха», – прошептала Пия.

– Похоже на то. Но, поскольку мы все спали, остался незамеченным.

Недалеко от вершины насыпи Хорен показал на большой отпечаток в пыли и жестом пояснил, что это то самое место, откуда зверь наблюдал за деревней и выискивал добычу. Потом сделал знак, показывая, что, вероятно, отсюда он и ринулся в атаку. Старик был вне себя от тревоги и помчался вперед, Фокир бежал по пятам за ним, Пия с Канаи отставали на несколько шагов – и, добравшись до гребня дамбы, резко остановились, пораженные зрелищем внизу. При свете факелов было видно, что деревня – это всего лишь кучка глинобитных хижин, разбросанных параллельно дамбе. Прямо перед ними, в нескольких сотнях метров, вокруг небольшой глинобитной лачуги под тростниковой крышей собралось больше сотни людей. В основном мужчины, многие вооружены заостренными бамбуковыми кольями, они раз за разом втыкали их в стены хибары. Лица искажены, и казалось, что они охвачены одновременно диким страхом и неуправляемой яростью. Женщины и дети в толпе вопили: «Маар! Маар! Убей! Убей!»

Канаи увидел, что Хорен уже присоединился к толпе, и они с Пией поспешили к нему.

– Здесь живут твои родные? – спросил Канаи.

– Да, это их дом.

– Что случилось? Что тут происходит?

– Помните буйволицу, которая рожала? – сказал Хорен. – С этого все началось. Большая кошка за рекой услышала звуки. Они-то и привели ее сюда.

Лачуга эта служила загоном для скота, рассказал Хорен. Он принадлежит его родне, которая живет по соседству в доме побольше. Всего полчаса назад семью разбудил грохот, за которым последовали неистовые визги скотины. Они выглянули в окно, но ничего не смогли разглядеть из-за темноты и тумана. Но слух подсказал, что на крышу загона запрыгнул большой могучий зверь и пытается проделать дыру в тростниковом навесе. Мгновением позже раздался грохот, свидетельствующий, что хищнику удалось вломиться в загон.

В доме находились шесть взрослых мужчин, и они понимали, что им предоставилась возможность, которая едва ли повторится. Тигр не впервые наведался в их деревню, он уже убил там двух человек и давно охотился на их скот. И сейчас, на то краткое время, что он попал в загон, тигр был уязвим, потому что сбежать мог, только прыгнув вертикально через пролом в крыше. Но даже для тигра это было бы непростой задачей, особенно с теленком в пасти.

Семейство быстро собрало побольше рыболовных сетей. Потом они выбрались наружу и набросили сети на крышу, одну на другую, и стянули внизу толстыми нейлоновыми лесками. Тигр попытался выпрыгнуть, однако запутался в сетях и метался внутри, стараясь высвободиться, но тут один из мальчишек просунул в окошко загона бамбуковый шест и ослепил зверя.

Канаи переводил синхронно, пока Хорен говорил, но на этом месте Пия прервала его. Дрожащим голосом она уточнила:

– Вы хотите сказать, что тигр все еще там?

– Да, это он и говорит. Зверь загнан в ловушку и ослеплен.

Пия тряхнула головой, словно избавляясь от ночного кошмара. Вся сцена была настолько непостижимой и в то же время настолько яркой, что она лишь сейчас поняла – внутри обездвиженное животное, в которое сейчас тычут острыми палками. Она все еще старалась осмыслить этот факт, когда тигр подал голос, в первый раз. И тут же люди вокруг побросали свои палки и разбежались, закрывая лица руками, словно от ударной волны. Звук был такой мощи, что Пия ощутила его подошвами босых ног, когда он прокатился по земле. На миг все замерли, а затем, когда стало ясно, что тигр по-прежнему заперт и беспомощен, мужчины подхватили копья и набросились на него с удвоенной яростью.

Пия вцепилась в руку Канаи и прокричала ему прямо в ухо:

– Мы должны что-то сделать, Канаи. Мы не можем этого допустить.

– Я рад бы что-то сделать, Пия, – отозвался Канаи, – но не думаю, что смогу.

– Но мы можем попытаться, Канаи! – умоляюще произнесла она. – Пожалуйста.

Тут Хорен шепнул что-то, и Канаи подхватил Пию под руку и повлек прочь.

– Послушайте, Пия, нам нужно возвращаться.

– Возвращаться? Куда возвращаться?

– Обратно на «Мегха».

– Почему? Что сейчас будет?

– Пия, – Канаи по-прежнему тянул ее за руку, – что бы ни произошло, вам лучше этого не видеть.

Пия взглянула ему в лицо, пытаясь догадаться, что у него на уме.

– Чего вы недоговариваете? Что они собираются сделать?

– Пия! – Канаи раздраженно сплюнул. – Послушайте, вы должны понять, что этот зверь охотился в деревне годами. Он убил двух человек и зарезал бесчисленное множество коров и коз…

– Это животное, Канаи, – возразила Пия. – Нельзя мстить животному.

Люди вокруг них уже выли, лица их, освещенные танцующим пламенем, были искажены предвкушением расправы. «Маар! Маар!» Канаи крепко ухватил Пию за локоть и попытался увести.

– Уже поздно, Пия. Нам обоим нужно уходить.

– Уходить? – взвилась Пия. – Никуда я не пойду. Я намерена остановить это.

– Пия, вы имеете дело с толпой. Они могут наброситься на вас. Мы чужаки здесь.

– То есть вы собираетесь просто стоять и смотреть?

– Мы ничего не можем сделать, Пия! – Канаи теперь кричал. – Будьте благоразумны. Пойдемте отсюда.

– Можете идти, если хотите. – Она стряхнула его руку. – Но я не собираюсь трусливо сбегать. Если вы не желаете ничего с этим сделать, тогда сделаю я. И Фокир – я знаю, он сможет. Где же он?

Канаи поднял палец, указывая:

– Вон там. Глядите.

Приподнявшись на цыпочки, Пия увидела Фокира в первых рядах, он помогал кому-то затачивать бамбуковый шест. Оттолкнув Канаи, Пия ринулась в толпу и пробилась к Фокиру. Внезапно люди вокруг них хлынули вперед, и ее прижало к мужчине, стоявшему рядом с Фокиром. Сейчас, с близкого расстояния, она увидела в пляшущем свете пламени, что острие копья заляпано кровью, а между щепками застряли клочки черной и золотистой шерсти. Она как будто увидела, как животное съеживается внутри загона, уворачиваясь от бамбуковых копий, зализывает раны, нанесенные его плоти. Она выхватила копье из рук мужчины и, упершись ногой, сломала его пополам.

Мужчина на мгновение замер от удивления, а потом заорал во весь голос, потрясая кулаком перед лицом Пии. К нему присоединились еще с полдюжины парней – с головами, обмотанными платками, они выкрикивали слова, которых она не понимала. Пия почувствовала, как чья-то рука схватила ее за локоть, и, оглянувшись, увидела стоявшего позади нее Фокира. Сердце ее наполнилось радостью, ее охватили надежда и чувство облегчения: он наверняка знает, что делать, он найдет способ положить конец происходящему. Но, вместо того чтобы прийти на помощь, Фокир крепко обхватил ее и, прижав к своей груди, понес прочь, отступая сквозь толпу, а она молотила его по коленям и царапала ему руки. А потом Пия увидела, как над толпой летит огненный клубок и падает на тростниковую крышу, почти мгновенно полыхнуло, и тут же вверх взметнулись языки пламени. Раздался еще один рев, ему вторили голоса толпы, вопящей в безумной кровожадности: «Убей! Убей!» Пламя взвилось выше, и люди начали подбрасывать в него палки и солому.

Пия заорала, вырываясь из хватки Фокира:

– Отпусти меня! Отпусти меня!

Но Фокир, не обращая внимания на ее сопротивление, плотнее прижал Пию к себе и полуповолок, полупонес к дамбе. В свете бушующего огня она увидела, что Канаи и Хорен уже ждут там. Окружив Пию, мужчины повели ее вниз к лодке. Ковыляя по берегу, она сумела справиться с собой и проговорила ледяным тоном:

– Фокир! Отпусти меня. Канаи, скажите ему, чтобы убрал руки.

Фокир послушался, но когда она отступила от него, сделал такое движение, словно готов был вновь удержать и помешать ей бежать обратно в деревню.

Она слышала, как за ее спиной бушует пламя, чувствовала вонь горящей шерсти и плоти. Потом Фокир сказал ей что-то прямо в ухо, и она повернулась к Канаи:

– Что? Что он сказал?

– Фокир говорит, чтобы вы не печалились.

– Как я могу не печалиться? Это самое ужасное, что я видела в жизни, – заживо сожженный тигр.

– Он говорит, что когда тигр приходит к людям, это значит, что он хочет умереть.

Пия закрыла уши ладонями:

– Прекратите. Не хочу больше ничего слышать. Просто пойдемте отсюда.