Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

СУДЬБА

Отложив книгу, я спросил Кушум:

– Что это за место, куда мы направляемся? Почему оно называется Горджонтула?

– Из-за дерева горджон, которое в изобилии растет там.

– Да? – Я не увидел этой связи, мне-то казалось, что название места происходит от другого значения слова «горджон» – «рычать».

– Значит, это не из-за рыка тигра?

– Может, и из-за этого, – рассмеялась она.

– А почему мы плывем на Горджонтулу? Почему именно туда, а не куда-то еще?

– Из-за моего отца, Саар.

– Твоего отца?

– Да. Однажды, много лет назад, его жизнь была спасена на этом острове.

– Как это? Что произошло?

– Хорошо, Саар, раз вы спрашиваете, я расскажу вам эту историю, но знаю, что вы, наверное, будете смеяться. Вы мне не поверите.

Это случилось очень-очень давно, еще до моего рождения. Мой отец рыбачил в одиночестве, и его застиг шторм. Ветер бушевал как одержимый, лодку разломало, руки его ухватились за бревно, и каким-то образом отец удержался на плаву. Унесенный течением, он добрался до Горджонтулы, там он забрался на дерево и привязал себя гамчой. Привязанный к стволу, он сопротивлялся буре, пока внезапно ветер не стих и не воцарилась тишина. Волны утихли, дерево снова выпрямилось, но луны не было, и вокруг ничего было не разглядеть.

И вдруг во тьме ночи он услышал горджон [108]108
  Рев, рык.


[Закрыть] , а вскоре почуял необъяснимый запах. Ужас охватил его сердце, и он потерял сознание и упал бы, не удерживай его гамча. И в забытьи ему явилась Бон Биби.

«Глупец! – сказала она. – Не бойся, верь в меня. Это место, куда ты попал, я считаю его своим, если ты добр сердцем, здесь ты никогда не будешь одинок. Когда наступит день, ты увидишь, что пришло время отлива. Иди через остров к его северной оконечности. Не отводи взгляда от воды, будь терпелив и увидишь: ты не один, ты недалеко от меня. Ты узришь моих вестников, они мои глаза и уши, они будут с тобой, пока вода не поднимется. Тогда ты поймешь, что спасение близко, мимо будет проплывать лодка, и она вернет тебя на твою землю».

Ну кто устоял бы перед очарованием такой легенды, да еще так прекрасно рассказанной?

– Полагаю, сейчас ты скажешь, – улыбнулся я, – что именно так все и случилось?

– Ну да, Саар, именно так. А потом мой отец вернулся туда и построил на острове святилище Бон Биби. И до конца его дней мы каждый год ездили на остров в этот самый день, когда наступает время творить пуджу Бон Биби.

Я улыбнулся.

– А вестники? Скажешь, они тоже были настоящими?

– Ну да, Саар, – удивилась она, – были. И даже вы их скоро увидите.

– Даже я? – Тут я уже рассмеялся в голос. – Неверующий атеист? И мне тоже будет оказана такая честь?

– Да, Саар, – настаивала она, вопреки моему скептицизму. – Каждый может увидеть вестников Бон Биби, если знает, куда смотреть.

Я постепенно задремал под тенью своего зонта, а проснулся от звука голоса Кушум, сообщавшей, что мы прибыли.

Я с нетерпением ждал момента, когда смогу опровергнуть ее доверчивость. Я торопливо сел. Был отлив, и мы оказались в полном штиле на участке спокойной воды, берег все еще находился на некотором отдалении. Ничего не было видно – ни вестников, ни иных проявлений божественного. Я невольно напыжился, наслаждаясь своим триумфом.

– Ну и где же они, Кушум, – заявил я, – эти твои вестники?

– Погодите, Саар. Вы их увидите.

Внезапно раздался звук, как будто кто-то высморкался. Я изумленно повернулся – как раз вовремя, чтобы заметить, как под водой скрывается пятно черной блестящей кожи.

– Что это было? – воскликнул я. – Откуда оно взялось? И куда делось?

– Смотрите, – сказал маленький Фокир, указывая в другую сторону, – вон там.

Обернувшись, я увидел этих созданий, резвящихся в воде. На этот раз я заметил маленький треугольный плавник. Хотя никогда прежде я не встречал этих животных, но знал, что это, должно быть, дельфин, но точно не шушук, обычный для этих вод, потому что у них нет спинного плавника.

– Что это? – спросил я. – Какая-то разновидность шушук?

Теперь настал черед Кушум улыбаться.

– У меня для них собственное название, – сказала она. – Я зову их вестниками Бон Биби.

Вот он, момент ее триумфа, и я не мог ей в этом отказать.

Все время, что наша лодка оставалась в этом месте, животные рассекали воду вокруг нас. Что их там удерживало? Что заставляло выжидать? Я не представлял. Затем настал момент, когда один из них высунул голову над поверхностью и посмотрел прямо на меня. И я понял, почему Кушум с такой легкостью поверила, что эти животные – нечто иное, чем то, кем являются на самом деле. Ибо там, где она увидела знак Бон Биби, я увидел взгляд Поэта. Как будто он сам говорил мне:

 
Сквозь нас безмолвный зверь глядит спокойно.
Не в этом ли судьба…[109]109
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия восьмая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть]
 

«МЕГХА»

Наутро Пия с Канаи наняли велогрузовичок, чтобы доехать на другой конец острова взглянуть на бхатботи, добытый Фокиром. По пути, пока они тряслись на вымощенной кирпичом дорожке, ведущей к деревне, Пия попросила:

– Расскажите мне о владельце этой лодки. Вы сказали, что хорошо его знали?

– Мы познакомились, когда я мальчишкой приехал сюда, – объяснил Канаи. – Его зовут Хорен Наскор. На самом деле не могу сказать, что хорошо знаю его, но он был близок с моим дядей.

– А какое он имеет отношение к Фокиру?

– О, он ему как приемный отец. Фокир жил у него после того, как его мать погибла.

Хорен ждал у подножия дамбы, Фокир стоял рядом. Канаи сразу узнал Хорена: приземистый и широкоплечий, в точности как он помнил, но теперь торс был куда шире из-за внушительного живота. С возрастом складки на лице Хорена углубились так, что глаза его, казалось, почти исчезли. Однако годы, очевидно, добавили ему и солидности, ибо теперь он держался как патриарх, человек, внушающий уважение всем, кто его знал. И одежда его была одеждой состоятельного человека: полосатое лунги накрахмалено и тщательно выглажено, на белоснежной рубашке ни пятнышка. На запястье поблескивали тяжелые часы с металлическим браслетом, а из кармана рубашки торчали солнцезащитные очки.

– Ты помнишь меня, Хорен-да?[110]110
  Обращение к мужчине, немного старше по возрасту.


[Закрыть] – поздоровался Канаи, складывая ладони в приветствии. – Я племянник Саара.

– Конечно, – как ни в чем не бывало отозвался Хорен. – Вы приезжали сюда в наказание в семидесятом. Это был год великого циклона Агунмукха, но вы, я помню, уехали раньше.

– Верно. Как поживают твои дети? У тебя их, кажется, было трое?

– У них самих уже дети выросли, – ответил Хорен. – Глядите, вон один. – Хорен кивнул на долговязого подростка в джинсах и модной голубой футболке. – Его зовут Ноген, он только что вернулся из школы. Он поедет с нами.

– Отлично. – Канаи повернулся представить Пию: – А это ученая, которая хочет нанять бхатботи, – Шримати Пияли Рой.

Хорен кивнул, приветствуя Пию.

– Пойдемте, – предложил он, подтягивая лунги. – Моя бхатботи ждет.

Поднявшись следом за ним на дамбу, Пия с Канаи увидели, что он показывает на судно, стоявшее на якоре у песчаной косы, которая служила пристанью Лусибари. На носу белыми буквами была нанесена надпись: «М. В. Ме́гха».

С первого взгляда судно не внушало доверия – оно неуклюже держалось на воде, а корпус был помят и исцарапан, как жестяная игрушка. Но Хорен им гордился и пространно перечислял его достоинства. «Мегха» перевезла великое множество пассажиров, сообщил он Канаи, и никто никогда не жаловался. Он принялся рассказывать истории о любителях пикников, которых он возил на Па́киралой[111]111
  Популярное живописное место для отдыха в Западной Бенгалии, птичий заповедник.


[Закрыть], о женихах и бо́рджа́три[112]112
  Гости со стороны жениха (бенг.).


[Закрыть], которых доставлял на свадьбы. В эти рассказы нетрудно было поверить, поскольку, несмотря на общую ветхость, судно определенно предназначалось для перевозки большого, если усадить потеснее, количества народу. Нижняя палуба представляла собой пространство, пересеченное деревянными лавками и разгороженное занавесками из желтого брезента, камбуз и машинное отделение располагались в противоположных концах. Наверху находилась небольшая верхняя палуба, с рулевой рубкой и двумя крошечными каютами. За кормой над водой нависал «туалет» – жестяная конструкция. И хотя из удобств там была лишь дыра, смотревшая в воду, внутри было чисто.

– Смотреть особо не на что, – признал Канаи. – Но для нас, пожалуй, в самый раз. Мы с вами можем занять по каюте на верхней палубе, там будет не шумно и не дымно.

– А Фокир? – спросила Пия.

– Он разместится на нижней палубе, – решил Канаи. – Вместе с Хореном и помощником, которого они с собой берут, – тем пятнадцатилетним внуком, полагаю.

– И это вся команда? – удивилась Пия. – Только они двое?

– Ну да. Не будем тесниться.

Пия с сомнением посмотрела на «Мегха».

– Это, конечно, не исследовательское судно моей мечты, – сказала она, – но я могла бы с ним смириться. За исключением одного.

– Чего же?

– Не представляю, как эта старая посудина сможет следовать за дельфинами. Как она сможет зайти во все эти мелководные протоки?

Канаи адресовал Хорену вопрос Пии, а затем перевел ей ответ: в путешествии их будет сопровождать лодка Фокира, «Мегха» поведет ее на буксире, а на месте назначения бхатботи останется на якоре, пока Пия и Фокир поплывут следом за дельфинами на лодке.

– Вот как? – Именно это и надеялась услышать Пия. – Фокир, видимо, все предусмотрел.

– Что думаете? – спросил Канаи. – Годится?

– Да, отличная идея. С его лодки будет гораздо проще наблюдать за дельфинами.

Благодаря переводу Канаи условия найма бхатботи были быстро согласованы. Пия не позволила Канаи вложиться в арендную плату, однако согласилась разделить стоимость провизии для путешествия. Они вручили Хорену деньги на покупку риса, дала, масла, чая, бутилированной воды, пары цыплят и, специально для Пии, солидного запаса сухого молока.

– Как здорово, – призналась Пия на обратном пути в гостевой дом. – Не могу дождаться отплытия. Надо сегодня перестирать всю одежду.

– А мне надо сообщить тетушке, что я намерен отсутствовать пару дней, – сказал Канаи. – Уж не знаю, как она это воспримет.

Дверь к Нилиме была открыта, и Канаи, войдя, застал тетушку сидящей у стола с чашкой чая. Гостеприимная улыбка быстро сменилась хмурым недоумением.

– В чем дело, Канаи? Что-то случилось?

– Нет, ничего не случилось, – замялся Канаи. – Я просто хотел сказать тебе, Машима, что уеду на несколько дней.

– Уедешь? Но ты только что приехал.

– Понимаю, но надеюсь, что ты не станешь возражать. Пия наняла бхатботи следить за своими дельфинами. Ей нужен переводчик.

– А, понятно! – по-английски протянула Нилима. – И ты, значит, едешь с ней?

Понимая, как драгоценна для нее память о Нирмоле, Канаи мягко проговорил:

– И я думал взять с собой тетрадь. Ты не возражаешь?

– Ты же будешь аккуратно с ней обращаться?

– Да, конечно.

– Много ты уже прочел?

– Довольно много. К моменту возвращения закончу.

– Тогда ладно. Больше пока не буду тебя об этом расспрашивать. Но скажи вот что, Канаи. Куда именно вы направляетесь?

Канаи почесал в затылке. Дело в том, что он и сам не знал и не догадался спросить у Пии. Но привычное нежелание признавать собственное невежество привело к тому, что он выбрал название реки наобум:

– Кажется, мы поплывем вниз по реке Таробаки – в леса.

– То есть вы направляетесь в джунгли? – уточнила Нилима, пытливо разглядывая его.

– Полагаю, так, – неуверенно пробормотал Канаи.

Нилима встала из-за стола и вплотную подошла к племяннику:

– Канаи, надеюсь, ты все хорошо обдумал.

– Ну конечно, обдумал. – Канаи вдруг почувствовал себя школьником.

– Вовсе нет, Канаи. – Нилима уперла руки в бока. – И я не виню тебя. Я понимаю, что чужакам крайне трудно оценить опасность.

– Ты имеешь в виду тигров? – Улыбка тронула его губы. – С чего бы тигру польститься на меня, когда есть такой лакомый юный кусочек, как Пия?

– Канаи! – рявкнула Нилима. – Это не шутки. Я понимаю, что в наше время, в двадцать первом веке, трудно представить, что на тебя нападает тигр, но, уж поверь, здесь это вовсе не редкость. И случается несколько раз в неделю.

– Так часто?

– Да. И даже чаще. Давай-ка покажу тебе кое-что. – Она подхватила Канаи под локоть и подвела его к одной из книжных полок, тянущихся по стенам. – Смотри, – показала Нилима на стопку папок, – я годами собирала неофициальные сведения, основанные на устных сообщениях. По моим наблюдениям, каждый год более сотни человек погибают здесь от нападения тигра. И заметь, я говорю только об индийской части Шундарбун. Если считать еще и Бангладеш, число, вероятно, удваивается. Если суммировать все данные, получается, что в Шундарбун тигр убивает человека каждые два дня – как минимум.

Канаи удивленно приподнял брови.

– Я знал, что есть жертвы, – признался он, – но никогда не думал, что так много.

– В этом-то и проблема, – вздохнула Нилима. – Никто точно не знает, сколько людей погибает. Нет надежных данных. Но в одном я уверена: смертей гораздо больше, чем признают власти.

Канаи опять поскреб затылок.

– Это, должно быть, недавняя тенденция, – предположил он. – Возможно, это каким-то образом связано с перенаселенностью, или посягательством на среду обитания, или что-то в таком роде?

– Да ладно, – презрительно бросила Нилима. – Эти нападения продолжаются веками, они происходили всегда, даже когда население было в разы меньше, чем сегодня. – Приподнявшись на цыпочки, она сняла папку с полки и перенесла ее на стол. – Посмотри сюда – видишь это число?

Канаи перевел взгляд на страницу и увидел, что кончик ее пальца указывает на число: 4218.

– Смотри на эти цифры, Канаи, – продолжала Нилима. – Это число людей, которые были убиты тиграми в нижней Бенгалии за шесть лет, с 1860-го по 1866-й. Данные были собраны Дж. Фейрером – английским натуралистом, который придумал термин «королевский бенгальский тигр». Только подумай, Канаи, – больше четырех тысяч погибших людей. Почти ежедневно по два человека на протяжении шести лет! Сколько бы это составило за столетие?

– Десятки тысяч, – помрачнел Канаи. – Трудно поверить.

– К сожалению, это правда.

– А почему, как думаешь, это происходит? – спросил Канаи. – Что стоит за этим?

Нилима со вздохом уселась за стол.

– Я слышала столько теорий, Канаи. Не знаю, какой из них верить.

Единственное, в чем сходились все теории, сказала Нилима, это что тигры страны приливов отличаются от тигров других мест. В других ареалах обитания тигры нападали на людей только в исключительных обстоятельствах – если были покалечены или по иным причинам не могли охотиться на другую добычу. Но к тиграм страны приливов это не относилось; даже молодые и здоровые особи набрасывались на людей. Некоторые утверждали, что эта склонность обусловлена особыми условиями приливной экологии, в которой большие участки леса регулярно подвергались затоплению. Это якобы понижало порог агрессии у животных, поскольку вода смывала их метки, нарушая территориальные инстинкты. Это была, пожалуй, самая убедительная теория из тех, что слышала Нилима, но проблема заключалась в том, что даже если она верна, с этим явлением ничего нельзя поделать.

Каждые несколько лет появлялась новая теория, а затем и новое, еще более хитроумное решение. В 1980-х один немецкий натуралист предположил, что тигры предпочитают человеческую плоть из-за недостатка пресной воды в Шундарбун. Эта идея была с большим энтузиазмом воспринята Лесным департаментом, и они даже выкопали несколько водоемов, чтобы обеспечить тигров пресной водой.

– Только представь! – фыркнула Нилима. – Они обеспечили водой тигров! Там, где никто не задумывается, что от жажды страдают люди!

Однако земляные работы не принесли никакой пользы. Водоемы ничего не изменили. Нападения продолжались как и раньше.

– Потом появилась еще идея с электрошоком, – с усмешкой в глазах рассказывала Нилима.

Кто-то решил, что тигров можно дрессировать, используя методы, которые Павлов применял к собакам. Глиняные фигуры, изображавшие людей, опутали проволокой и подключили к автомобильным аккумуляторам. Эти хреновины расставили по всем островам. Некоторое время казалось, что они работают, и воцарилось ликование.

– Но потом нападения возобновились. Тигры плевать хотели на глиняных истуканов и вели себя как прежде.

В другой раз некий лесник выступил с не менее остроумным предложением: что, если люди будут носить маски на затылке? Тигры всегда нападают на людей сзади, рассуждал он, поэтому они перепугаются, если внезапно наткнутся на пару нарисованных глаз. Эту идею тоже восприняли с великим энтузиазмом. Наделали и раздали кучу масок и распространили информацию, что в Шундарбун затеяли новый невиданный эксперимент. В этой идее было нечто настолько колоритное, что она завладела воображением публики, тут же набежали телевизионщики, киношники снимали фильмы.

Тигры, увы, отказались сотрудничать.

– Очевидно, у них не было проблем с различением масок и лиц.

– То есть ты хочешь сказать, что тигры действительно способны продумывать подобные штуки? – удивился Канаи.

– Не знаю, Канаи. Я живу здесь больше пятидесяти лет и никогда не видела тигра. И не хочу видеть. Я пришла к убеждению, которого придерживаются люди в этих местах: если ты увидишь тигра, то едва ли выживешь, чтобы об этом рассказать. Вот о чем я толкую тебе, Канаи, нельзя лезть в джунгли с бухты-барахты. Прежде чем идти, спроси себя, нужно ли это тебе на самом деле.

– Но я не собираюсь лезть в джунгли, – возразил Канаи. – Я намерен сидеть на бхатботи, далеко от опасности.

– И ты думаешь, что бхатботи убережет тебя?

– Мы будем на воде, вдали от берега. Что там может случиться?

– Канаи, позволь я расскажу тебе кое-что. Девять лет назад тигр убил маленькую девочку, прямо здесь, в Лусибари. Позже выяснилось, что он переплыл всю мохону Бидья, туда и обратно. Ты знаешь, сколько это?

– Нет.

– Шесть километров в одну сторону. И в этом нет ничего необычного – известно, что они проплывали до тринадцати километров за раз. Так что ни на секунду не надейся, будто вода обеспечит тебе безопасность. На лодки и на бхатботи постоянно нападают, даже посреди реки. Это случается несколько раз в год.

– Правда?

– Да, – кивнула Нилима. – А если не веришь мне, просто присмотрись к любой из лодок Лесного департамента. Увидишь, что они похожи на плавучие крепости. На окошках стальные решетки толщиной с мое запястье. И это несмотря на то, что лесные инспекторы вооружены. Скажи мне, у вашей бхатботи есть решетки на иллюминаторах?

– Не помню, – озадаченно ответил Канаи.

– Вот, – назидательно заметила Нилима, – ты даже не обратил внимания. Похоже, ты сам не знаешь, во что ввязываешься. Забудем о животных – сами эти лодки и бхатботи представляют опасность. Каждый месяц мы слышим, что затонули одна или две.

– Тебе не о чем беспокоиться, – заверил Канаи, – я не буду рисковать.

– Канаи, ты что, не понимаешь? С нашей точки зрения, ты уже рискуешь. Остальные идут в джунгли в силу необходимости – но не ты. Ты идешь из прихоти, кхеял[113]113
  Фантазия (бенг.).


[Закрыть]. У тебя нет веской причины идти.

– Неправда, у меня есть причина, – выпалил Канаи и сам себя оборвал на полуслове.

– Канаи? – насторожилась Нилима. – Ты что-то утаил?

– Ну, это просто…. – Он не мог придумать, как сказать, и повесил голову.

Нилима проницательно взглянула на него.

– Это все та девушка, да? Пия?

Канаи молча отвел глаза, и с горечью, которой Канаи никогда прежде не слышал в ее голосе, Нилима произнесла:

– Все вы одинаковы, мужчины. Кто может винить тигров, когда хищники вроде вас считаются человеческими существами?

Она взяла Канаи за локоть и подвела к двери:

– Будь осторожен, Канаи, просто будь осторожен.

ПАМЯТЬ

После того как мы провели полчаса с дельфинами, Хорен погреб к берегу Горджонтулы. Когда мы были уже близко, Хорен с озорной улыбкой повернулся ко мне:

– Саар, приходит время ступить на берег. Скажите, Саар, вы чувствуете страх?

– Страх? – удивился я. – О чем ты, Хорен? Почему я должен бояться? Разве ты не со мной?

– Потому что именно страх защищает вас, Саар, именно он сохраняет жизнь. Без него вдвое опаснее.

– Так, получается, ты боишься, Хорен?

– Да, Саар. Посмотрите на меня. Разве вы не видите страха на моем лице?

И правда, приглядевшись внимательнее, я заметил нечто необычное в его лице – настороженность, серьезность, заостренное внимание в глазах. Напряжение было таким явным, что тотчас передавалось другим, и вскоре я готов был искренне признаться Хорену, что боюсь не меньше, чем он.

– Да. Хорен. Я чувствую.

– Хорошо, Саар. Это очень хорошо.

Когда лодка оказалась метрах в двадцати от берега, Хорен перестал грести и поднял весла. Прикрыв глаза, он принялся бормотать и жестикулировать.

– Что он делает? – спросил я Кушум.

– Вы разве не знаете, Саар? Он же ба́ул. Знает мантры, которые закрывают пасть диким кошкам. Он знает, как не дать им напасть на нас.

В иных обстоятельствах я, возможно, и посмеялся бы, но сейчас я впрямь боялся, мне вовсе не нужно было прикидываться напуганным. Пусть я прекрасно понимал, что Хорен смог бы захлопнуть пасть тигру с тем же успехом, что и вызвать бурю, но меня успокаивали его бессмысленные бормотания, отсутствие бравады. Его поведение совсем не походило на пассы волшебника, творящего заклинания, – скорее, он напоминал механика, покрепче подкручивающего гайку, чтобы ничего не отвалилось.

– Теперь слушайте меня, Саар, – сказал Хорен. – Поскольку вы раньше тут не бывали, я должен объяснить вам правило.

– Какое правило, Хорен?

– Правило, Саар, состоит в том, что когда мы сойдем на берег, вы не должны оставить там никакой частицы себя. Нельзя плевать, мочиться, нельзя присесть, чтобы справить нужду, нельзя оставить свою утреннюю еду. Если вы нарушите это правило, нам всем будет плохо.

Хотя никто даже не улыбнулся, я почувствовал себя несколько задетым.

– Брось, Хорен, – проворчал я, – я уже сделал свои дела. Если только страх мой не разрастется так, что накроет меня целиком, мне не придется ничего оставлять после себя.

– Хорошо, Саар. Я просто подумал, что надо сказать.

Затем он снова взялся за весла и, как только берег оказался совсем рядом, прыгнул через борт, чтобы подтолкнуть лодку. Фокир, к моему изумлению, почти мгновенно прыгнул следом. Хотя вода и доходила ему до шеи, мальчик торопливо подставил плечо под борт и принялся толкать. Никто больше не удивился сноровке малыша. Его мать повернулась ко мне, гордость переполняла ее:

– Видите, Саар, река у него в крови.

Я бы многое отдал, чтобы иметь возможность сказать то же самое о себе, – сказать, что и в моей крови течет река, неся в себе свое греховное бремя. Но никогда еще я не чувствовал себя настолько чужаком, как в тот момент. Я был рад хотя бы тому, что годы, проведенные в стране приливов, научили меня правильно ставить ноги в ил, потому, когда пришло время выбираться из лодки, я смог без труда поспевать за спутниками на берегу.

Мы направились к бадабону, Хорен шел первым, расчищая путь своим даа. Следом за ним Кушум, с глиняным божком на плече. Я замыкал цепочку, и ни на мгновение меня не покидала мысль, что если бы тигр бросился на меня там, в густых мангровых зарослях, я оказался бы для него лакомой и неподвижной, словно запертой в клетку, добычей.

Но никакого несчастья не случилось. Мы вышли на поляну, и Кушум устремилась к святилищу, которое представляло собой всего лишь помост с бамбуковыми стенками, крытый соломой. Здесь мы поставили изображения Бон Биби и Шаха Джонголи, а затем Кушум зажгла несколько палочек благовоний, а Фокир принес цветы и листья и положил их к ногам божеств.

До сих пор в ритуале не было ничего необычного, за исключением обстановки, в остальном он был похож на маленькие домашние пуджи, которые мать устраивала в моем детстве. Но затем Хорен начал читать мантру, и, к своему величайшему удивлению, я услышал:

Во имя Аллаха, я начинаю произносить Слово / всей вселенной он Прародитель Господь* Милостивый ко всем своим ученикам / Превыше всего сотворенного мира, нет никого превыше Него*.

Я был потрясен. Я-то думал, что еду на индуистскую пуджу. Вообразите мое изумление, когда зазвучали арабские моления! Однако ритм декламации был, несомненно, ритмом пуджи. Как часто ребенком я слышал эти бесконечные песнопения, монотонно повторявшиеся снова и снова, и в храмах, и у нас дома!

С замиранием сердца я слушал, как Хорен продолжает декламацию, язык был непрост для понимания – странная разновидность бенгальского, глубоко пронизанная арабским и персидским. Повествование, однако, было мне знакомо – это была история о том, как Дуки оставили на берегу острова, чтобы его съел тигр-демон Доккин Рай, и о его спасении Бон Биби и Шахом Джонголи.

В конце, после того как остальные произнесли свои молитвы, мы собрали вещи и вернулись к берегу. Когда мы уже сидели в лодке, направляясь к Мориджапи, я спросил:

– Хорен, где ты научился этому длинному молитвословию?

– Ну как же, Саар. – Он озадаченно уставился на меня. – Я его знаю, сколько себя помню. Я слышал, как его читал мой отец, от него и научился.

– То есть эта легенда передавалась из уст в уста и хранилась только в памяти?

– Ну почему же, нет, Саар. Есть книга, в которой все записано. У меня даже есть одна. – Он забрался в ту часть лодки, где держал свои вещи, и вытащил оттуда старую, потрепанную брошюру. – Вот, взгляните.

Открыв первую страницу, я увидел заголовок: «Чудеса Бон Биби, или Повесть о Ее славе». При попытке открыть книгу меня ждал еще один сюрприз: страницы открывались вправо, как в арабском, а не влево, как в бенгальском. Однако стихосложение было характерным для бенгальского фольклора – легенда была изложена в стихотворной форме, с рифмованными двустишиями, в которых каждая строка состоит примерно из двенадцати слогов и каждая с паузой, или цезурой, в середине.

Брошюра была написана мусульманином, чье имя звучало просто как Абдур-Рахим. По обычным литературным меркам произведение не обладало особой художественной ценностью. Хотя строки и рифмовались, довольно скверно и нескладно, они не выглядели как стихи, строки плавно перетекали одна в другую, разделяемые кое-где косыми черточками и звездочками. Иными словами, они выглядели как проза, а читались как стихи, странный гибрид, подумал я вначале, а потом меня осенило, что вовсе нет, это нечто особенное и чудесное – проза, которая поднялась по лестнице размера, дабы возвыситься над прозаичностью.

– Когда была написана эта книга? – спросил я Хорена. – Ты знаешь?

– О, она старинная. Очень, очень старинная.

Очень, очень старинная? Но двустишие на первой странице гласило: «Есть те, кто странствует с атласом в руке, / в то время как другие путешествуют по железным дорогам».

Возможно, эта легенда обрела форму в конце девятнадцатого или начале двадцатого века, когда новые волны поселенцев двинулись в страну отлива. И возможно, этим объясняетcя, каким образом она сформировалась – из элементов легенд и священных текстов, ближнего и далекого, бенгальского и арабского?

Разве могло быть иначе? Ведь я много раз видел подтверждение тому, что отмели страны отлива формируются не только реками ила, но и реками языков: бенгали, английский, арабский, хинди, араканский и бог весть какие еще? Сливаясь друг с другом, они создают мириады маленьких миров, повисающих в потоке. И тут я понял: вера страны приливов подобна одной из великих мохон, не просто месту встречи множества рек, но круговой развязке, где люди могут перемещаться в разных направлениях – из страны в страну и даже между вероисповеданиями и религиями.

Идея настолько захватила меня, что я принялся переписывать некоторые фрагменты текста брошюры в тетрадь, которую носил в джола, вот в эту самую. Шрифт был мелким, приходилось прищуриваться, чтобы разобрать его. Не подумав, я рассеянно протянул книжку Фокиру, как передал бы одному из своих учеников:

– Почитай вслух, чтобы я мог записать.

И он начал произносить слова вслух, пока я их записывал. Внезапная мысль поразила меня, и я обратился к Кушум:

– Но ты говорила, что Фокир не умеет ни читать, ни писать.

– Так и есть, Саар. Не умеет.

– Но как же?

Улыбнувшись, она погладила мальчика по голове:

– Все здесь, внутри. Я так часто повторяла ему эти слова, что они стали частью его самого.

Сейчас уже вечер, Кушум дала мне свечу, чтобы я мог продолжать писать. Хорену не терпится уйти – ему поручено доставить Фокира в безопасное место. Останемся только мы с Кушум. Нам слышно патрульные катера, окружившие остров. Хорен воспользуется темнотой, чтобы проскользнуть мимо них.

Он хочет уйти прямо сейчас. Я прошу его повременить еще пару часов. Впереди целая ночь. Кушум присоединяет свой голос к моему, выводит его за дверь:

– Давай пойдем к твоей лодке. Оставим Саара в покое.