Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

УРАГАНЫ

Я вернулся бы на Мориджапи уже на следующей неделе, но меня задержали все эти обычные процедуры и церемонии, которыми сопровождается уход на пенсию директора школы. Наконец все закончилось, и меня официально признали человеком, достигшим завершения своей трудовой жизни.

Спустя несколько дней в двери моего кабинета постучался Хорен.

– Саар! Я только что вернулся с рынка на Кумирмари, – сказал он. – Встретил там Кушум, и она настояла, чтобы я привез ее сюда.

– Сюда! – вздрогнул я. – На Лусибари? Но зачем?

– Встретиться с Машимой. Люди Мориджапи хотят попросить Машиму о помощи.

Я сразу понял, что это тоже было частью усилий поселенцев по получению поддержки. Хотя мог сказать им, что в данном случае это едва ли принесет плоды.

– Хорен, ты должен остановить Кушум, – сказал я. – Ей не будет никакой пользы от встречи с Нилимой.

– Я говорил ей, Саар. Но она настаивала.

– И где она сейчас?

– Внизу, Саар, ждет Машиму. Но смотрите, кого я привел. – Он сделал шаг в сторону, и я увидел, что все это время за его спиной прятался Фокир. – Мне нужно на рынок, Саар, так лучше ему побыть тут с вами.

И с этими словами он скатился по лестнице, оставив меня наедине с пятилетним малышом.

Будучи школьным учителем, я привык иметь дело с детьми во множественном числе. Никогда не имея собственных детей, я совсем не умел обращаться с ними поодиночке. И теперь, под пристальным взглядом единственной пары широко раскрытых глаз пятилетнего мальчика, я забыл все, что собирался сказать. В состоянии, близком к панике, я провел мальчика к краю крыши и показал на мохону Раймонгол.

– Гляди, товарищ, – сказал я. – Раскрой глаза и скажи мне – что ты видишь?

Наверное, малыш недоумевал, чего я хочу от него. Посмотрев в одну сторону, в другую, он в итоге сказал:

– Я вижу бад, Саар.

– Бад? Да, конечно, бад.

Это был не тот ответ, которого я ждал, но я с невыразимым облегчением ухватился за него. Потому что бад – это не только гарант человеческой жизни на нашем острове, это еще и наша бухгалтерия, и наш архив, наша библиотека историй. Пока в поле зрения оставался бад, я знал, что мне всегда будет что сказать.

– Продолжай, товарищ. Посмотри еще разок, смотри внимательно. Сможешь определить места, где дамбу ремонтировали? Про каждую такую находку я расскажу тебе историю.

Фокир поднял руку, показывая:

– Что произошло вон там, Саар?

– Ага, верно. Там двадцать лет назад случился прорыв, и причиной тому стала не буря и не наводнение. Его устроил человек, который пожелал свести счеты с семьей, жившей по соседству. Глубокой ночью он проделал дыру в дамбе, намереваясь затопить поля соседа. Ему и в голову не приходило, что себе он причиняет ровно такой же вред, что и своему врагу. Вот почему никто тут больше не живет – даже спустя десять лет на их полях ничего не росло.

– А вон там, Саар? Что случилось там?

– А там все начиналось просто, с исключительно высокого прилива, когда ко́тал гон [97]97
  Гигантская волна, возникающая во время шторма одновременно с приливом (бенг.).


[Закрыть] хлынула через верх. Контракт на ремонт получил человек, зять которого был главой Понча́ята [98]98
  Сельсовет, администрация поселения (бенг.).


[Закрыть] . Он поклялся, что починит так, что ни капли никогда больше не просочится. Но позже выяснилось, что подрядчик использовал только половину материалов, за которые ему заплатили. А уворованное поделил между многочисленными родственниками.

– А вон там, Саар?

Даже сказители знают, что порой благоразумие мудрее отваги.

– А вот про это, товарищ, я лучше не буду тебе много рассказывать. Видишь людей, что живут там, в хижинах, которые тянутся вдоль дамбы? Однажды жители той пара [99]99
  Квартал (бенг.).


[Закрыть] проголосовали не за ту партию. А когда к власти пришла другая партия, они решили свести счеты. И выбрали такой способ – проделать дыру в бад. Вот из чего, друг мой, сделаны политики, но давай не будем зацикливаться на этом – это вредно для здоровья. Лучше посмотри вон туда – гляди, куда я показываю пальцем.

Я показал в ту сторону, где примерно километровый участок дамбы был в 1930 году разрушен бурей.

– Только представь, Фокир, – сказал я. – Представь, как жили твои предки. Они были новичками на этом острове, только что прибыли в страну отлива. После многих лет усилий им удалось заложить фундамент бад, они даже сумели вырастить немного риса и овощей. Прожив несколько лет в хижинах на сваях, они смогли наконец спуститься на прочную землю и выстроить на ней свои жилища. И все это благодаря бад. И представь ту роковую ночь, когда разразилась буря, то самое время, когда вздымалась котал гон; представь, как они сжимались от страха в своих лачугах и наблюдали, как поднимается вода, поднимается, разъедая ил и песок, который они уложили в дамбу, чтобы сдержать напор реки. Только вообрази, что творилось у них в головах, когда они видели, как жадный голодный прилив прогрызает себе путь сквозь земляные укрепления, преследуя их, где бы они ни укрывались. И не было среди них ни единого человека, уверяю тебя, мой юный друг, кто не предпочел бы оказаться лицом к лицу с тигром, чем заглянуть в пасть этого прилива.

– А были другие бури, Саар?

– Да, множество. Взгляни туда. – Я показал на выемку в береговой линии, которая выглядела так, словно какой-то великан откусил часть Лусибари. – Смотри. Это устроил ураган 1970-го. Тут был бха́нгон[100]100
  Трещина, разлом (бенг.).


[Закрыть], утес, но река оторвала кусок земли размером в четыре акра и унесла его. Его не стало в одно мгновение. Хижины, поля, деревья – прилив поглотил все.

– Это была самая страшная буря, Саар?

– Нет, товарищ, нет. Самая страшная буря случилась, говорят, задолго до моего времени. Задолго до того, как поселенцы впервые появились на этом острове.

– Когда, Саар?

– Это случилось в 1737 году. Тридцатью годами раньше умер падишах Аурангзеб, и страна оказалась в смятении. Калькутта тогда была новым городом – англичане воспользовались возможностью и превратили ее в главный порт Востока.

– Рассказывайте дальше, Саар.

– Это случилось в октябре – самые страшные бури всегда случаются в октябре и ноябре. Еще до того, как ураган достиг берега, на страну приливов обрушилась гигантская волна, стена воды высотой двенадцать метров. Можешь представить, как это высоко, друг мой? Она затопила бы все на твоем острове и на нашем тоже. Даже мы на этой крыше оказались бы под водой.

– Нет!

– Да, товарищ, да. В Калькутте жили люди, англичане, которые все измерили и записали все подробности. Вода поднялась так высоко, что погубила тысячи животных и унесла их вверх по реке вглубь суши. Трупы тигров и носорогов находили в километрах от реки, на рисовых полях и в деревенских прудах. Поля были покрыты перьями мертвых птиц. И пока эта чудовищная волна неслась по стране приливов, стремительно приближаясь к Калькутте, случилось кое-что еще – нечто невообразимое.

– Что, Саар, что?

– Город сотрясло землетрясение.

– Нет!

– Да, друг мой, да. И это одна из причин, почему именно эта буря стала так знаменита. Есть такие люди, ученые, которые считают, что существует таинственная связь между землетрясениями и штормами. Но это был первый известный пример, когда две катастрофы случились одновременно.

– И что произошло, Саар?

– В Колкате в один миг обрушились десятки тысяч построек – и дворцы англичан, и простые хижины. Колокольня английской церкви рухнула и рассыпалась. Говорят, в городе не осталось ни одного здания с целыми стенами. Мосты снесло, причал унесло бурлящей водой, хранилища риса опустели, а порох из арсенала развеяло по ветру. На реке стояло на якоре множество кораблей, больших и малых, из разных стран. Среди них было два английских судна водоизмещением в пятьсот тонн каждое. Ветер подхватил их, перенес над домами и верхушками деревьев и сбросил на землю в полукилометре от реки. Люди видели громадные баржи, трепещущие в небе, как бумажные воздушные змеи. Говорят, в тот день пропало больше двадцати тысяч судов, включая лодки, баржи, шлюпки и прочие. А с теми, что уцелели, произошло множество странных вещей.

– Каких, Саар? Каких?

– Французский корабль выбросило на берег, но часть груза осталась неповрежденной. На следующий после бури день выжившие члены экипажа пошли в поле, чтобы попытаться вытащить из обломков что возможно. Одного парня отправили в трюмы, посмотреть, что уцелело. Его долго не было, товарищи крикнули, спрашивая, почему он там застрял. Ответа не последовало, тогда они послали туда второго парня. Он тоже быстро замолк, как и тот, что последовал за ним. Теперь уже началась паника, никто больше не соглашался спускаться, пока не зажгли огонь, чтобы рассмотреть, что же происходит. Когда пламя разгорелось, они увидели, что трюм заполнен водой, а внутри плавает огромный крокодил – он-то и убил тех троих парней.

И это, друг мой и товарищ, подлинная история, записанная в документах, которые хранятся в Британском музее, том самом месте, где Маркс писал «Капитал».

– Но, Саар, это же не может повториться, да, Саар?

Я видел, как Фокир пытается оценить аппетит наших рек, и хотел бы успокоить его юный разум. Но понимал также, что было бы неправильно обманывать мальчика.

– Друг мой, это не только может повториться – это непременно повторится. Налетит буря, вода поднимется, и бад падет, частично или полностью. Это лишь вопрос времени.

– Откуда вы знаете, Саар? – тихонько спросил он.

– Посмотри на него, друг мой, посмотри на бад. Взгляни, какой он уязвимый, какой хрупкий. Посмотри, как воды текут мимо него и как они безграничны, как терпеливо, как тихо они выжидают свой час. Только увидев своими глазами, понимаешь, почему вода должна победить, если не раньше, то позже. Но если ты не веришь своим глазам, тогда, возможно, тебе придется поверить своим ушам.

– Ушам?

– Именно. Пойдем со мной.

Я повел его вниз по лестнице и дальше через поля. Люди, наверное, недоумевали, видя нас – меня в развевающейся белой дхоти с зонтиком от солнца и Фокира в его драных шортах, семенящего за мной по пятам. Я подошел вплотную к дамбе и прижался левым ухом к глиняной поверхности.

– А теперь ты приложи голову к бад и внимательно прислушайся. Расскажи мне, что ты слышишь, и посмотрим, сможешь ли ты угадать, что это такое.

– Я слышу скребущий звук, Саар, – ответил он через некоторое время. – Очень тихий.

– Но откуда берется этот звук?

Он прислушался еще, а потом лицо его озарилось улыбкой.

– Это крабы, Саар?

– Верно, Фокир. Не каждый может их расслышать, но ты сумел. Даже когда мы с тобой стоим здесь, бесчисленные множества крабов подкапывают наш бад. А теперь спроси себя: как долго эта непрочная преграда продержится против чудовищных аппетитов – крабов и приливов, ветров и штормов? И если она падет, к кому нам тогда обращаться, товарищ?

– К кому, Саар?

– Действительно, к кому, Фокир? Ни ангелы, ни люди не услышат нас, а что до животных, они тоже нас не услышат.

– Почему нет, Саар?

– По причине, о которой сказал Поэт, Фокир. Потому что

 
замечают смышленые звери подчас,
Что нам вовсе не так уж уютно
В мире значений и знаков[101]101
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия первая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].
 

ПЕРЕГОВОРЫ

Как и остальные медсестры-стажеры, Мойна жила в служебных квартирах больницы Лусибари. Длинное, похожее на барак здание располагалось недалеко от дамбы. Оно находилось на окраине территории Фонда Бадабон, в пяти минутах ходьбы от гостевого дома.

Жилье, отведенное Мойне в дальней части здания, состояло из одной большой комнаты и маленького дворика. Когда Канаи с Пией подошли, Мойна ждала на пороге. Сложив ладони на груди, она приветствовала их с улыбкой – «Номошкар» – и проводила во двор, где в ожидании их прибытия уже были расставлены складные стулья.

Пия, усаживаясь, огляделась:

– А где Тутул?

– В школе, – ответил Канаи, переведя вопрос Мойне.

– А Фокир?

– Вон там.

Повернув голову, Пия увидела, что Фокир сидит на корточках в дверном проеме, наполовину скрытый закопченной голубой занавеской. Он не поднимал головы, не приветствовал гостей и вообще не подавал ни малейшего знака, что узнал их, взгляд его был опущен к земле, и он, кажется, рисовал прутиком узоры в пыли. На нем, как обычно, была футболка и лунги, но почему-то в обстановке собственного дома одежда выглядела потрепанной и ветхой, хотя прежде Пии вовсе так не казалось. В его позе ощущалась неуловимая досада, как будто он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. У Пии создалось впечатление, что Фокир согласился присутствовать на этом мероприятии только под сильнейшим давлением (Мойны или соседей?).

Пия огорчилась, увидев Фокира таким, забитым и напуганным. Чего он боялся, этот человек, который не колеблясь прыгнул в реку спасать ее? Ей хотелось бы подойти к нему, заглянуть в глаза и открыто поприветствовать, как положено. Но она передумала, ибо поза Фокира говорила, что в присутствии Мойны и Канаи это лишь усугубило бы его смущение.

Канаи тоже наблюдал за Фокиром.

– Я думал, так умеют сидеть только попугаи, – прошептал он Пии.

Только тогда Пия заметила, что Фокир сидит вовсе не на полу, как она думала. Внизу дверного проема выступала часть порога, и на ней-то он и устроился, присев на корточки и ухватившись пальцами ног за деревяшку, как птица, примостившаяся на прутике своей клетки.

Поскольку Фокир явно не желал участвовать в беседе, Пия решила, что лучше обратиться к его жене.

– Не могли бы вы переводить? – попросила она Канаи.

При посредстве Канаи Пия передала благодарность Мойне и сказала, что в знак признательности за все, что сделал для нее Фокир, она хотела бы сделать подарок его семье.

Пия заранее приготовила пачку банкнот. Она доставала деньги из поясной сумки, когда заметила, что Канаи откинулся чуть назад, чтобы дать ей возможность протянуть руку к стулу, стоявшему рядом с ним. Мойна же, в свою очередь, чуть подалась вперед с выжидающей улыбкой. Очевидно, оба предполагали, что Пия вручит деньги не Фокиру, а Мойне. Вообще-то всего мгновением раньше Пия именно это и намеревалась сделать, но теперь, когда деньги оказались в руках, ее чувство справедливости взбунтовалось, это ведь Фокир рисковал жизнью, вытаскивая ее из воды, и было бы только справедливо, чтобы деньги достались ему. После всего, что он сделал, она не могла обращаться с ним так, словно его не существует. Отдаст он деньги жене или нет – его дело, не ей принимать решение за него.

Пия поднялась, но Мойна опередила ее, вскочив ей навстречу. Пии ничего не оставалось, как вручить деньги Мойне со всей возможной любезностью, какую сумела изобразить.

– Мойна от имени своего мужа говорит, что она рада принять ваш подарок.

Фокир, отметила Пия, во время всей этой сцены сидел не шелохнувшись, как будто давно привык, что к нему относятся так, словно он невидимка.

Пия снова села. Но тут Фокир сказал что-то, вызвавшее резкий ответ Мойны.

– Что он сказал? – прошептала Пия.

– Он сказал, что это дурное предзнаменование – брать деньги за подобное.

– А что она ответила?

– Что у них нет выбора – в доме ни еды, ни денег. Ничего, кроме кучки крабов.

– Послушайте, – сказала Пия, обращаясь к Канаи, – я не хочу вмешиваться в их отношения, но и не хочу, чтобы все дела решались только между Мойной и мной. Есть какой-нибудь способ вовлечь Фокира в разговор? На самом деле мне нужно поговорить именно с ним.

– Посмотрю, что можно сделать, – ответил Канаи.

Поднявшись со стула, Канаи подошел к Фокиру и громко, сердечно, демонстрируя дружелюбие, произнес:

– Ха́-ре[102]102
  Привет тебе (хинди).


[Закрыть], Фокир, ты меня знаешь? Я племянник Машимы, Канаи Датт. – Фокир ничего не ответил, поэтому Канаи продолжил: – Тебе никто не рассказывал, что я был знаком с твоей матерью?

Тут Фокир вскинул голову. Впервые взглянув прямо ему в лицо, Канаи был поражен, как сильно тот похож на Кушум. Он видел сходство в форме подбородка, в глубоко посаженных темных глазах, даже в волосах и в том, как он держался. Но Фокир, кажется, не был заинтересован в продолжении разговора. Коротко встретившись взглядом с Канаи, он отвернулся, не ответив на вопрос. Канаи пристально смотрел на него еще мгновение, а затем, переступив с ноги на ногу, вернулся к своему месту.

– Ну что? – поинтересовалась Пия.

– Я попытался сломать лед, – вздохнул Канаи. – Сказал, что знал его мать.

– Его мать? Вы знаете ее?

– Знал. Она умерла. Я познакомился с ней, когда приезжал сюда еще мальчишкой.

– Вы рассказали ему об этом?

– Попытался, – повторил Канаи. – Но исповедь оказалась довольно краткой.

Пия кивнула. Она не поняла, что произошло между мужчинами, но тон, которым Канаи обратился к Фокиру, был, безусловно, снисходительным, таким тоном можно разговаривать с бестолковым официантом, одновременно шутливо и назидательно. Неудивительно, что Фокир, инстинктивно защищаясь, ответил привычным молчанием.

– Давайте оставим его в покое, – предложила Пия. – Может, просто начнем?

– Я готов.

– Пожалуйста, скажите ему вот что.

Канаи переводил, а Пия объясняла Фокиру, что исследует тот вид дельфинов, который приплывает в заводь Горджонтулы. За минувшие два дня, сказала она, ей стало понятно, как, очевидно, и ему, что дельфины покидают заводь в поисках еды, когда вода днем поднимается. И сейчас она хотела бы проследить их маршруты и составить карту их перемещений. И для этого лучше всего, решила Пия, вернуться на Горджонтулу вместе с ним. Они могли бы взять лодку побольше, моторную, если возможно, встали бы на якорь возле дельфиньей заводи, и Фокир помогал бы ей наблюдать за ежедневными миграциями. Экспедиция займет несколько дней – может, четыре или пять, зависит от того, что они найдут. Она оплатит все расходы – аренду лодки, провизию и все прочее, – а также заплатит Фокиру жалованье плюс суточные. Кроме того, если все пройдет хорошо, в конце будет еще бонус. В общей сложности он может заработать около трехсот американских долларов.

Канаи переводил синхронно с речью Пии, а когда закончил, Мойна громко ахнула и прикрыла рот ладонью.

– Сумма недостаточна? – встревоженно спросила Пия у Канаи.

– Недостаточна? – удивился Канаи. – Разве вы не видите, что Мойна вне себя от радости? Для них это несказанная удача. Уверен, им очень нужны деньги.

– А что говорит Фокир? Он сможет организовать лодку?

Канаи выслушал Фокира.

– Он говорит, да, он это сделает; займется этим прямо сейчас. Но здесь нет моторных лодок. Вам придется воспользоваться бхатботи.

– Что это такое?

– Здесь так называют дизельные лодки, – пояснил Канаи. – Их так прозвали из-за того, что звук работающего мотора похож на равномерный стук.

– Мне все равно, какая это будет лодка, – сказала Пия. – Вопрос лишь в том может ли он найти ее?

– Да, он доставит ее сюда к завтрашнему дню. Вы сможете ее осмотреть.

– Он знает владельца?

– Знает. Лодка принадлежит человеку, который ему как отец.

Пия вспомнила свой прошлый опыт аренды катера и проблемы, возникшие с лесным инспектором и его родственником.

– Думаете, на этого человека можно положиться?

– Да, – кивнул Канаи. – Я вообще-то его знаю, этого человека. Его зовут Хорен Наскор. Он тоже работал на моего дядю. Могу за него поручиться.

– Тогда ладно.

Бросив взгляд на Фокира, Пия увидела усмешку на его лице, и на миг он как будто вновь стал тем человеком, которого она знала на лодке, а не тем угрюмым и недовольным существом, в которое, очевидно, превращался на суше. Она не могла понять, что именно подняло ему настроение – перспектива вернуться на воду или возможность сбежать от того, что тяготило его дома, ей было довольно и того, что она смогла предложить ему нечто важное, чем бы оно ни было.

– Послушайте, Пия, – Канаи подтолкнул ее локтем, – у Мойны есть к вам вопрос.

– Да?

– Она хочет знать, почему такому высокообразованному ученому, как вы, нужна помощь ее мужа – человека, который даже не умеет читать и писать.

Пия нахмурилась, озадаченная вопросом. Неужели Мойна и в самом деле относится к мужу с таким пренебрежением? Или она пытается намекнуть, что следует нанять кого-нибудь другого? Но Пия не хотела работать ни с кем другим – особенно если альтернативой выступают люди вроде лесного инспектора.

– Не могли бы вы сказать Мойне, что ее муж прекрасно знает реку. Его знания могут быть бесценной помощью для исследователя вроде меня.

Выслушав это объяснение, Мойна отозвалась резкой репликой, что вызвало смех у Канаи.

– Почему вы смеетесь? – удивилась Пия.

– Она умна, эта девушка, – сказал Канаи.

– Почему? Что она сказала?

– Она забавно обыграла слова джнян, означающее «знание», и джаан, означающее «песня». Сказала, что ее жизнь была бы гораздо легче, будь у ее мужа чуть больше джнян и чуть меньше джаан.

ПРИВЫЧКИ

Визит Кушум не слишком обрадовал Нилиму. Тем вечером она рассказала:

– Знаешь, что сегодня ко мне приходила Кушум? Она пыталась вовлечь меня в дела на Мориджапи. Они хотят, чтобы наш фонд помог им организовать там медицинскую помощь.

– И что ты ответила?

– Сказала, что мы ничего не можем сделать, – ровным и совершенно непреклонным тоном заявила Нилима.

– Но почему ты не можешь помочь им? Они же люди, им нужна медицинская помощь, как любым другим людям в любом другом месте.

– Нирмол, это невозможно, – отрезала она. – Эти люди захватчики, эта земля им не принадлежит, земля – собственность государства. Как вообще они смогли завладеть ею? Если позволить им остаться, люди решат, что любой остров в стране приливов можно захватить. Что станет с лесом, с окружающей средой?

На это я ответил, что Лусибари тоже некогда был лесом – и тоже некогда принадлежал государству, однако сэру Дэниэлу было позволено владеть им, дабы осуществить свой эксперимент. И все эти годы Нилима часто повторяла, как восхищается тем, что он сделал. Тогда в чем разница? Неужели мечты этих поселенцев менее ценны, чем мечты такого человека, как сэр Дэниэл, только потому, что он был богатым сахибом, а они – нищие беженцы?

– Но, Нирмол, – сказала она, – то, что сделал сэр Дэниэл, произошло давным-давно. Просто представь, во что превратилась бы вся эта земля, если бы каждый затеял сегодня нечто подобное. Все леса исчезли бы.

– Послушай, Нилима, – возразил я, – тот остров, Мориджапи, не был настоящим лесом еще до прихода поселенцев. Часть его уже использовалась государством под плантации и прочее. Все рассуждения об угрозе для окружающей среды – это просто обман, чтобы выгнать этих людей, которым больше некуда идти.

– Как бы то ни было, – сказала Нилима, – я просто не могу позволить фонду вмешиваться в это дело. Слишком многое на кону. Тебе же не приходится изо дня в день заниматься проблемами больницы, поэтому ты понятия не имеешь, как много нам пришлось работать, и мы вынуждены оставаться на стороне правительства. Если политики отвернутся от нас, нам конец. Я не могу рисковать.

Теперь мне все стало ясно.

– То есть, Нилима, – сказал я, – ты хочешь сказать, что твоя позиция не имеет отношения к правым и неправым в данном случае. Ты не собираешься помогать этим людям, потому что хочешь остаться на стороне правительства?

Нилима сжала кулаки и уперлась ими в бока.

– Нирмол, ты понятия не имеешь о том, как осуществить хоть что-либо на практике, – отрезала она. – Ты живешь в мире грез – в призрачной дымке поэзии и расплывчатых революционных идей. Построить что-либо – не то же самое, что мечтать об этом. Созидание – это всегда вопрос хорошо продуманных компромиссов.

Когда Нилима говорила таким тоном, я предпочитал с ней не спорить. Но на этот раз и я не мог оставить все как есть.

– Данный компромисс вовсе не кажется мне хорошо продуманным.

Тут Нилима разозлилась еще больше.

– Нирмол, – заявила она, – постарайся кое о чем вспомнить. Именно ради тебя мы оказались на Лусибари, потому что твои политические интересы втянули тебя в неприятности и поставили под угрозу твое здоровье. У меня тут ничего не было, ни семьи, ни друзей, ни работы. Но за годы я создала кое-что – нечто реальное, полезное, то, что понемногу помогало многим. И все эти годы ты просто сидел и осуждал меня. Но сейчас мой труд прямо перед тобой, перед твоими глазами – вот эта больница. И если ты спросишь, на что я готова, чтобы защитить ее, осмелюсь сказать, что я буду сражаться, как сражается мать, защищающая своих детей. Будущее больницы, ее благополучие – они для меня все, и я не стану подвергать ее опасности. Все это время я почти ни о чем не просила тебя, но на этот раз прошу: держись подальше от Мориджапи. Я знаю, что правительство не позволит поселенцам остаться, и знаю, что оно отомстит каждому, кто ввяжется в эту историю. Если ты свяжешься с поселенцами, ты поставишь под угрозу дело всей моей жизни. Просто имей это в виду. Это все, о чем я прошу.

Больше говорить было не о чем. Никто лучше меня не знал, чем она пожертвовала ради меня. Я сознавал, что моя идея обучения детей на Мориджапи – всего лишь стариковская иллюзия, не что иное, как способ отсрочить неизбежную отставку. Я пытался выкинуть эту мысль из головы.

Наступил новый, 1979 год, и вскоре после этого Нилима отправилась в одну из своих регулярных поездок по сбору средств для больницы. Богатое семейство Марвари в Калькутте согласилось пожертвовать генератор, ее двоюродный брат стал министром в центральном правительстве, и Нилима хотела повидаться с ним. Планировалась даже поездка в Дели для встречи с высокопоставленным чиновником в правительстве премьер-министра Морарджи Десаи. Все это нужно было организовать.

В утро отъезда Нилимы я пошел на пристань проводить ее, и перед самым отплытием она проговорила:

– Нирмол, помни, что я сказала насчет Мориджапи. Помни.

Лодка уплыла, а я вернулся в свой кабинет. С завершением моих школьных обязанностей время повисло тяжким грузом. Впервые за много лет я открыл свои тетради, думая, что, может, напишу что-нибудь. Я давно подумывал о том, чтобы составить книгу о стране отлива, большой том, в который войдет все, что я узнал, все факты, собранные за долгие годы.

Несколько дней подряд я усаживался за стол, глядя на мохону Раймонгол вдали. Вспоминал, как некогда – когда я впервые прибыл на Лусибари – небо на закате темнело от птиц. Прошло много лет с тех пор, как я видел такие птичьи стаи. Когда я впервые заметил их отсутствие, то подумал, что птицы вскоре вернутся, но нет. Я помнил время, когда в отлив илистые отмели становились алыми от миллионов роящихся крабов. Тот цвет начал бледнеть давным-давно, и теперь его совсем не видно. Куда же они подевались, эти миллионы крабов, эти птицы?

Старость учит нас узнавать признаки смерти. Их замечаешь не сразу, ты постигаешь их очень медленно, в течение многих лет. Теперь мне казалось, что эти знаки повсюду, я видел их не только в себе, но и в том месте, где прожил без малого тридцать лет. Птицы исчезали, рыбы становилось все меньше, а земля день ото дня отступала под натиском моря. Что нужно, чтобы затопить страну отлива? Немногое – достаточно малейшего изменения уровня моря.

Размышляя о перспективах, я подумал, что это не такой ужасный исход. Здешние острова видели столько страданий, столько бедствий и нищеты, столько катастроф, столько обманутых мечтаний, что, возможно, человечеству пошла бы на пользу их утрата?

Потом я подумал о Мориджапи. То, в чем я видел лишь долину слез, для других было поистине драгоценнее золота. Я вспомнил историю, рассказанную Кушум, о ее изгнании в Бихар и как она мечтала вернуться сюда, вновь увидеть эти плодородные поля, покрытые илом, эти сокрушительные приливы; я подумал обо всех тех, кто пришел вместе с ней на Мориджапи, и обо всем, что они преодолели, чтобы добраться сюда. Каким образом я могу отдать должное этому месту? Что я могу написать такого, что сравнялось бы с мощью их стремлений и их мечты? Какой должна быть форма этих строк? Должны ли они течь, подобно реке, или следовать мерному ритму, как приливы? – даже этого я не мог определить.

Я отложил книги и вышел на крышу взглянуть на воды. В тот момент зрелище оказалось почти невыносимым для меня, я чувствовал, что разрываюсь между женой и женщиной, которая стала музой, – музой, которой у меня никогда не бывало; между тихой настойчивостью повседневных перемен и пьянящим волнением революции – между прозой и поэзией.

Более всего меня мучил вопрос, не обольщаюсь ли я, даже просто формулируя эти противоречия? Что я сделал, чтобы заслужить право задавать подобные вопросы?

Я дошел до той точки, где, как говорит Поэт, мы убеждаем себя:

 
Нам остается, быть может,
Дерево там, над обрывом, которое мы ежедневно
Видели бы; остается дорога вчерашнего дня
Да прихотливая верность упрямой привычки,
Которая к нам привязалась и бросить не хочет[103]103
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия первая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].