Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

ПРАЗДНИК

Любой повод вернуться на Мориджапи сгодился бы, но ни один не мог быть лучше того, что предложил мне Хорен. Я же тем временем устраивал поступление его сына и потому часто натыкался на него неподалеку от школы.

– Саар, – сказал как-то раз Хорен, – у меня есть новости с Мориджапи. Там будет большой праздник. Кушум сказала, вам нужно приехать.

– Праздник? – изумился я. – Что за праздник?

– Они пригласили много людей из Колкаты – писателей, ученых, журналистов. Хотят рассказать им про остров и про все, чего они достигли.

Это все объясняло – и вновь меня поразила деловая хватка руководства поселенцев. Очевидно, они решили, что лучшая защита – заручиться поддержкой общественного мнения, и это должно было стать шагом в нужном направлении. Разумеется, мне необходимо ехать. Хорен сказал, что мы отправляемся утром, и я ответил, что буду готов.

Когда я вернулся домой, Нилима только глянула на меня и тут же спросила:

– Что случилось? С чего это у тебя такое лицо?

Почему я до сих пор никогда не говорил с Нилимой о Мориджапи? Наверное, в глубине души я знал, что она не разделит мой энтузиазм; возможно, я знал, что она расценит мой восторг по поводу их проектов как предательство ее собственных усилий в Лусибари. В любом случае, мои опасения вскоре подтвердились. Я описал, как мог, драму прибытия поселенцев, рассказал о мытарствах, которые привели их из ссылки в Центральной Индии на окраины страны приливов, объяснил их планы, их программу построения нового будущего для себя, их решимость создать новую землю, на которой они смогут жить.

К моему удивлению, выяснилось, что она уже знала о беженцах и их появлении, – она слышала об этом в Колкате, от чиновников и политиков. Правительство, сказала она, считает этих людей незаконными поселенцами, самовольно захватывающими земли, у них будут неприятности, им не позволят остаться.

– Нирмол, – сказала она, – я не хочу, чтобы ты туда ехал. Я не имею ничего против поселенцев, я просто не хочу, чтобы тебе угрожала опасность.

В тот момент я с глубочайшей печалью осознал, что отныне мои отношения с Мориджапи будут осуществляться втайне. Я собирался рассказать ей о завтрашнем празднике, но теперь решил промолчать. Зная Нилиму, я был уверен, что она нашла бы способ помешать мне.

Однако я бы не солгал, если бы она не принялась расспрашивать. Она увидела, как я укладываю джхола, и спросила, куда я собрался.

– Да, завтра утром уезжаю. – И я выдумал историю про посещение школы в Моллакхали.

Я знал, что Нилима мне не поверила, потому что она пристально посмотрела мне в глаза и спросила:

– И с кем же ты едешь?

– С Хореном.

– Вот как? С Хореном? – И одной только интонации было достаточно, чтобы я начал опасаться за безопасность своего секрета.

Так было посеяно семя недоверия между нами.

Но на праздник я поехал – и это оказался один из самых странных дней в моей жизни. Как будто накануне выхода на пенсию мне представилась возможность увидеть ту жизнь, которую я мог бы прожить, если бы остался в Колкате. Гости, которых привезли из города, были ровно теми людьми, которых я знал, – журналисты, фотографы, известные писатели, среди них были писатель Шуни́л Го́нгопа́дхай [87]87
  Известный поэт, писатель и литературный критик, один из ведущих представителей «новой волны» в бенгальской поэзии.


[Закрыть] и журналист Джоти́рмой До́тту [88]88
  Бенгальский поэт, журналист и правозащитник.


[Закрыть] . Некоторых я даже узнал, потому что был знаком с ними в университете. Один из них – в те времена мы звали его Хокон – когда-то был мне другом и товарищем. Я издалека наблюдал за ним, восхищаясь тем, как прекрасно он выглядит, как сияет его гладкое лицо, как отливают иссиня-черным его волосы. Мог бы таким быть и я, останься там, живя литературной жизнью?

Я осознал, как никогда прежде, все свои невысказанные сожаления.

Я держался позади, следуя в отдалении, пока руководители поселенцев проводили для гостей экскурсию по острову. Там было что показать – даже за то короткое время, что я отсутствовал, появилось множество новшеств и улучшений. Построены солеварни, вырыты колодцы, устроены запруды для разведения рыбы, открылась пекарня, появились лодочные мастерские, гончарная мастерская и кузница; одни люди мастерили лодки, в то время как другие плели сети и снасти для ловли крабов. Возникли маленькие рынки, где продавались самые разнообразные товары. И все это всего за несколько месяцев! Это было поразительное зрелище – как будто целая цивилизация внезапно проросла из грязи.

А потом начался пир, устроенный в старинных традициях и искусно оформленный, на земле расстелили банановые листья, а гости расселись в тени шелестящих деревьев. Среди тех, кто подавал еду, я заметил Кушум, которая показала мне громадные де́кчи [89]89
  Кастрюля.


[Закрыть] , в которых готовилась еда. Там были гигантские креветки, и го́лда, и ба́гда, и фантастическое разнообразие рыбы: те́нгра, или́ш, па́рше, пу́ти, бе́тки, ру́и, чи́тол.

Я был поражен. Зная, что многие поселенцы голодали, я не мог понять, откуда взялось такое изобилие.

– Откуда это все? – спросил я у Кушум.

– Каждый принес что мог, – рассказала она. – Но покупать особо ничего не пришлось – только рис. Остальное дала река. Вчера мы все вышли с сетями и удочками, даже дети. – Она с гордостью показала на па́рше: – Фокир сегодня утром шесть штук таких поймал.

Мое восхищение было безграничным. Найдется ли лучший способ завоевать сердца этих горожан, чем накормить их свежевыловленной рыбой? Как же хорошо эти поселенцы знают своих гостей!

Кушум уговаривала меня начать уже обедать. Но я не мог заставить себя сесть с гостями – я был не из их числа.

– Нет, Кушум, – отказался я. – Лучше накормите тех, кто может разнести весть. Эта еда драгоценна, не стоит тратить ее на меня.

Я укрылся в тени деревьев, и время от времени то Фокир, то Кушум приносили мне несколько кусочков, завернутых в банановый лист.

Вскоре стало очевидно, что мероприятие выполнило свою задачу: гости, несомненно, были под впечатлением. Прозвучали речи, восхваляющие достижения поселенцев. Все единодушно сошлись во мнении, что значение Мориджапи простирается далеко за пределы самого острова. Возможно ли, что на Мориджапи были посеяны семена того, что могло стать если не нацией далитов, то, по крайней мере, безопасным убежищем, местом истинной свободы для самых угнетенных людей этой страны?

Когда день почти завершился, я подошел к Хокону, писателю, с которым некогда был знаком, и молча встал так, чтобы он меня заметил. Он глянул в мою сторону, не узнавая, и продолжил беседу с кем-то. Подождав, я тронул его за локоть:

– Эйдже́ [90]90
  Эй; слушай (бенг.).


[Закрыть] . Эй, Хокон?

Его покоробило, что незнакомец обращается к нему столь фамильярно.

– А кто, мошай [91]91
  Мистер (бенг.).


[Закрыть] , ты такой? – раздраженно спросил он.

Когда же я сказал, кто я такой, рот его открылся, а язык затрепетал внутри, как пойманная рыба.

– Ты? – выговорил он наконец. – Ты?

– Да. Это я.

– О тебе так давно ничего не слышно, все думали…

– Что я умер? Как видишь, нет.

Едва не брякнув «а было бы лучше», он оборвал себя.

– Но чем ты занимался все эти годы? Где ты был?

Я почувствовал себя так, словно меня призвали оправдать итог моего существования, отчитаться за годы, проведенные в Лусибари.

Но то, что я смог сказать в ответ, прозвучало очень скромно:

– Я работал учителем в деревне недалеко отсюда.

– Но ты пишешь?

Я пожал плечами. Что тут скажешь?

– Хорошо, что я перестал, – сказал я. – Моя работа была бы посрамлена твоей.

Писатели! Как они любят лесть. Он обнял меня за плечи, отвел в сторонку и, снисходительно понизив голос, как мог бы говорить старший брат с младшим, спросил:

– Ну, Нирмол, расскажи мне, как это ты оказался связан с этими поселенцами?

– Я знаком с парой из них, – признался я. – Сейчас вот выхожу на пенсию и подумываю преподавать здесь.

– Здесь? – недоверчиво переспросил он. – Но проблема в том, что им, скорее всего, не позволят остаться.

– Но они уже тут живут, – возразил я, – как их можно теперь выгнать? Это грозит кровопролитием.

Он рассмеялся.

– Дружище, неужели ты забыл, как мы говаривали в прежние времена?

– И как же?

– Нельзя сделать омлет, не разбив яиц.

Он смеялся циничным смехом человека, который, никогда не веря в идеалы, что некогда исповедовал, воображает, будто никто другой тоже в них не верил. Велико было искушение сказать ему, что я о нем думаю, но вдруг меня с невероятной силой поразила мысль, что у меня нет права на самодовольство. Нилима – вот она добилась многого. А что сделал я? В чем был труд моей жизни? Я пытался найти ответ, но ничего не приходило на ум.

Сейчас уже близится вечер, и Хорен с Кушум пошли проверить, не удастся ли поймать рыбу. Фокир сидит рядом с крабовой снастью, которая в стране отлива называется дон, а я наблюдаю за тем, как он с ней возится, и сердце мое переполнено. Так много хочется сказать, так много всего в голове, так много останется невысказанным. О, эти потерянные годы, утраченное время. Я думаю о Рильке, который годами не писал ни слова, а затем в замке, осажденном морем, за несколько недель создал «Дуинские элегии». Даже молчание может быть подготовкой. Минуты бегут, и мне кажется, что всякий предмет в стране отлива я вижу с ослепительной яркостью и четкостью. Я хочу сказать Фокиру: «А ты знаешь, что в каждом доне тысяча кусочков наживки, привязанных на расстоянии трех вытянутых рук друг от друга? Что таким образом каждая снасть равна длине трех тысяч рук?»

Можно ли прославлять этот мир лучшим образом, чем так, как желал бы Поэт, говоря о гончарах и такелажниках, призывая:

 
…Покажи
Ты простое ему, родовое наследие наше,
Достояние наших ладоней и взоров[92]92
  Р. М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия девятая (перевод В. Микушевича).


[Закрыть].
 

БЕСЕДЫ

Приняв душ, Пия рухнула на стул у окна и поняла, что встать уже не сможет. После того как несколько дней приходилось сидеть на корточках или прямо на палубе, было странно ощутить опору за спиной и иметь возможность свободно болтать ногами, не опасаясь опрокинуться. Тело ее все еще хранило ритм покачивания лодки, а в ушах все еще стоял шелест ветра в мангровых зарослях.

Чувство возвращения на лодку внезапно вернуло и тот ужас, что она испытала утром. Все произошло так недавно, что ощущения словно до сих пор присутствовали, необработанные, в ее сознании – они пока не были поглощены памятью. Она вновь увидела резко дернувшуюся голову рептилии, когда челюсти сомкнулись над тем местом, где было ее запястье, как будто тварь была абсолютно уверена, что ухватила руку, и уже начала движение, которое должно было утянуть Пию из лодки в воду. Пия представила, как ее рывком увлекает в глубину, и краткий миг облегчения, прежде чем челюсти клацнули бы вновь, смыкаясь вокруг ее талии, утаскивая в те текучие мерцающие глубины, где солнечный свет теряет направление и где нет ни верха, ни низа. Она вспомнила свою панику при падении с катера, и это заставило подумать о мертвящем ужасе, который сопровождает осознание того, что ты в ловушке, из которой нет выхода. Эти образы, накладывающиеся друг на друга, создали монтаж такой яркости, что руки Пии начали подрагивать. И сейчас, в отсутствие Фокира, приключение казалось гораздо более пугающим, чем в тот момент.

Она с усилием выпрямилась и посмотрела в окно. Луна еще не взошла, вокруг царила темнота. Пия не видела почти ничего, кроме очертаний нескольких кокосовых пальм, а за ними – бороздчатая пустота, напоминающая сжатое поле. Затем она расслышала звуки бенгальской речи, доносившиеся из передней части дома, – женский голос контрапунктом глубокому баритону Канаи.

Пия заставила себя встать и сойти вниз. Канаи стоял в дверях с лампой в руке, беседуя с женщиной в красном сари. Женщина стояла боком к Пии, но обернулась через плечо, когда та подошла ближе, и лицо ее внезапно осветила лампа Канаи. Она была с Пией примерно одного возраста, плотного сложения, с крупным ртом и большими блестящими глазами. Между бровей у нее был нанесен красный бинди, и полоска киновари тянулась, словно рана, по пробору в ее блестящих черных волосах.

– А, вот и вы, Пия! – воскликнул по-английски Канаи, и по преувеличенному воодушевлению в его голосе Пия догадалась, что разговор шел о ней.

Женщина окинула ее спокойным и ясным взглядом, и у Пии создалось отчетливое впечатление, что ее опознали и оценили. Затем, с резкостью не менее тревожной, чем откровенность ее взгляда, женщина отвернулась. Вручив Канаи стопку металлических судков, она спустилась по ступеням и растворилась в ночи.

– Кто это был? – спросила Пия.

– А я вам не сказал? Это Мойна, жена Фокира.

– О? – Мойна настолько не походила на ту жену, которую она себе воображала, что Пии потребовалось некоторое время, чтобы это осознать. Чуть погодя она пробормотала: – Мне следовало догадаться.

– Догадаться о чем?

– Что это его жена. У сына ее глаза.

– Неужели?

– Ну да. А что она здесь делала?

– Принесла вот это, – Канаи приподнял судки, – здесь наш ужин. Мойна доставила его с больничной кухни.

Внимание Пии переключилось с Канаи на женщину, которая оказалась женой Фокира. Она ощутила укол зависти при мысли, что Мойна вернется к Фокиру и Тутулу, в то время как сама она поднимется в пустую комнату наверху. Это смутило Пию, и, чтобы скрыть чувства, она улыбнулась Канаи и поспешно выпалила:

– Она совсем не такая, как я представляла.

– Правда?

– Да. – И вновь Пия замешкалась, подбирая правильные слова. – Я имею в виду, она ведь очень привлекательна, верно?

– Вы так думаете?

Пия понимала, что следует сменить тему, но вместо этого продолжила, словно расковыривая ранку:

– Ну да. Думаю, она даже красивая, в своем роде.

– Вы правы, – сдержанно проговорил Канаи. – Она яркая женщина. Более того, по-своему необычная и выдающаяся.

– Правда? Как это?

– Просто представьте жизнь, которая ей досталась, – продолжал Канаи. – За возможность получить образование она боролась, преодолевая множество препятствий. И теперь она на пути к тому, чтобы стать медсестрой. Она знает, чего хочет – для себя и своей семьи, – и ничто не помешает ей достичь цели. Она амбициозна, решительна и добьется больших успехов.

В голосе Канаи прозвучала нотка, предполагавшая некое сравнение, и Пия невольно задумалась, как бы она сама выглядела в таком свете, – она никогда не имела больших амбиций, ей никогда не приходилось преодолевать трудности, чтобы получить образование. В глазах Канаи она, должно быть, безнадежно избалованная, своего рода стереотип. И его нельзя было винить за подобный взгляд – не больше, чем ее саму за то, что видела в нем пример определенного типа индийского мужчины, властного, тщеславного, эгоцентричного и все же, несмотря на все это, не лишенного обаяния.

Пия переключилась на более нейтральную тему:

– А Мойна и Фокир отсюда? С Лусибари?

– Нет. И она, и Фокир с другого острова, довольно далеко отсюда. Он называется Шатджелиа.

– Тогда как получилось, что они живут тут?

– Отчасти потому, что она учится на медсестру, а отчасти потому, что пытается дать образование своему сыну. Поэтому она так расстраивается, что Фокир берет его с собой на рыбалку.

– Она знает, что я провела с ними на лодке последние пару дней?

– Да. Она все знает – и про то, что инспектор забрал деньги, и как вы упали за борт, а Фокир нырнул за вами. И про крокодила знает – мальчик ей все рассказал.

Пия отметила, что упомянут только мальчик. Канаи намекал, что сам Фокир не рассказывал про их приключения или изложил жене иную версию событий? Интересно, известны ли Канаи ответы на эти вопросы, но Пия не могла заставить себя спросить. Вместо этого она сказала:

– Мойне, должно быть, любопытно, что я здесь делаю.

– Разумеется, – подтвердил Канаи. – Она спросила меня, и я объяснил, что вы ученая. На нее это произвело огромное впечатление.

– Почему?

– Вы же представляете, какое огромное уважение она испытывает к образованию.

– Вы ей сказали, что мы собираемся навестить их завтра?

– Да, они будут ждать нас.

Они вернулись наверх, в гостевые комнаты, и Канаи поставил тиффин[93]93
  Набор металлических контейнеров для еды, поставленных друг на друга и скрепленных общей ручкой.


[Закрыть] на обеденный стол.

– Надеюсь, вы проголодались, – сказал он, снимая крышки с судков. – Она всегда приносит слишком много еды, так что тут хватит на двоих. Посмотрим, что у нас сегодня. Так, рис, дал, рыбное карри, чорчори, бе́гун бха́джа[94]94
  Круглые ломтики баклажанов, обжаренные в масле.


[Закрыть]. С чего желаете на-чать?

Пия осмотрела контейнеры с откровенным сомнением.

– Надеюсь, вы не обидитесь, – сказала она, – но думаю, что ничего из этого не хочу. Мне приходится быть очень аккуратной с едой.

– Тогда немного риса? – предложил Канаи. – Это-то вы можете, а?

– Да, – кивнула она. – Полагаю, могла бы – если это просто белый рис.

– Тогда это вам. – Он выложил несколько ложек риса ей на тарелку, вручил ей ложку, а потом, засучив рукава, запустил пальцы в рис на своей тарелке.

За едой Канаи обстоятельно рассказывал о Лусибари. Он рассказал Пии про Дэниэла Гамильтона, про освоение острова и о событиях, приведших сюда Нирмола и Нилиму. Он казался таким знающим человеком, что Пия в итоге заметила:

– Звучит так, словно вы провели тут немало времени. Но ведь нет, верно?

Он поспешил подтвердить:

– О да. Я приезжал сюда лишь раз, еще ребенком. Откровенно говоря, я удивился, насколько отчетливо до сих пор помню это место, особенно учитывая, что пребывание здесь было своего рода наказанием.

– А что вас в этом удивило?

Он пожал плечами:

– Я не из тех, кто зацикливается на прошлом. Я предпочитаю смотреть вперед.

– Но мы же сейчас в настоящем, не так ли? – улыбнулась она. – Даже здесь, в Лусибари?

– О нет, – решительно возразил он. – Для меня Лусибари всегда будет частью прошлого.

Пия доела свой рис, встала из-за стола и принялась убирать тарелки. Это, кажется, смутило Канаи.

– Сидите, – сказал он, – это можно оставить Мойне.

– Я могу помыть точно так же, как и она, – возразила Пия.

– Ну ладно, – пожал плечами Канаи.

Споласкивая свою тарелку, Пия проговорила:

– Вот вы устраиваете меня на ночлег, кормите и все такое. А я ведь ничего не знаю о вас – кроме имени.

– Неужели? – Канаи растерянно усмехнулся. – Интересно, как же так получилось? Меня нельзя назвать неразговорчивым.

– И тем не менее это так. Я даже не знаю, где вы живете.

– Это легко исправить. Я живу в Нью-Дели. Мне сорок два, и большую часть времени я одинок.

– Вот как? – Пия поспешила перевести беседу в менее личное русло: – Вы ведь переводчик, да? Это единственное, что вы мне рассказали.

– Верно. По профессии я переводчик, хотя в настоящий момент я больше бизнесмен, чем кто-либо еще. Несколько лет назад, обнаружив дефицит профессионалов в Нью-Дели, я основал компанию. И сейчас я обеспечиваю переводчиками разнообразные организации: деловые компании, посольства, прессу, благотворительные организации – короче, всех, кто может заплатить.

– И большой спрос?

– О да, – энергично кивнул он. – Нью-Дели стал одним из ведущих мировых центров для проведения конференций и медиамероприятий, там постоянно что-то происходит. Я едва успеваю за всем следить. Компания непрерывно растет. Недавно мы запустили программу коррекции речи, направленную на исправление акцента у людей, работающих в колл-центрах. И это направление стало самым быстрорастущим.

Идея, что язык можно использовать для создания бизнеса, стала для Пии неожиданностью.

– В таком случае, вы сами, очевидно, знаете много языков?

– Шесть, – с усмешкой ответил Канаи. – Хинди, урду и бенгали сейчас для меня основные. Ну и английский, разумеется. Но есть еще два языка, к которым я время от времени обращаюсь, – французский и арабский.

Странное сочетание озадачило Пию:

– Французский и арабский! Как вы их выучили?

– Стипендии, – улыбнулся он. – У меня всегда была склонность к языкам, и студентом я часто посещал «Альянс Франсез» в Калькутте. Одно тянет за собой другое, и я выиграл стипендию. А когда был в Париже, появилась возможность учить арабский в Тунисе. Я ухватился за нее и ни разу не пожалел об этом.

Пия поправила серебряную сережку в правом ухе жестом детским в своей непосредственности, но одновременно по-женски изящным.

– Вы уже тогда знали, что перевод станет вашей профессией?

– О нет. Вовсе нет. В вашем возрасте я был таким же, как любой другой студент колледжа в Калькутте, голова моя была полна поэзии. В начале своей карьеры я хотел переводить Джи́бононо́ндо[95]95
  Настоящее имя Джибононондо Даш – великий бенгальский поэт первой половины ХХ века, малоизвестный при жизни; впоследствии его творчество оказало огромное влияние на развитие современной поэзии.


[Закрыть] на арабский и Адониса[96]96
  Али Ахмад Саид Асбар – знаменитый сирийский поэт, представитель течения «новая поэзия».


[Закрыть] на бангла.

– И что же случилось?

Канаи испустил театральный вздох.

– Если коротко, я быстро обнаружил, что хотя и бенгальский, и арабский обладают несметными богатствами, ни с одним из них невозможно зарабатывать на жизнь, только переводя литературу. Богатые арабы не интересуются бенгальской поэзией, а что касается богатых бенгальцев, не имеет значения, чего они хотят, их все равно слишком мало, чтобы на что-то повлиять. Поэтому в какой-то момент я смирился с судьбой и занялся коммерцией. И должен признаться, мне повезло попасть в бизнес в нужный момент, сейчас столько всего происходит в Индии, и здорово быть частью этого процесса.

Пия вспоминала истории, которые рассказывал отец о стране, которую покинул. Это была земля, где существовали всего две модели автомобилей и где жизнью среднего класса руководило жадное стремление ко всему иностранному. Мир, в котором жил Канаи, был столь же далек от Индии в воспоминаниях ее отца, как и от Лусибари и страны отлива.

– Вам никогда не хотелось снова начать переводить литературу? – спросила она.

– Иногда. Но не часто. В целом, должен признать, мне нравится руководить компанией. Нравится знать, что я даю людям работу, плачу зарплату, нанимаю студентов с дипломами, бесполезными в иных областях. И, давайте будем честны, мне нравятся деньги и комфорт. Нью-Дели – отличное место для холостяка с деньгами. Вокруг множество интересных женщин.

Признание застало Пию врасплох, и на мгновение она растерялась, не зная, как реагировать. Она стояла у раковины, складывая вымытую посуду. Отставила последнюю тарелку и зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Простите.

Он тут же заботливо заволновался.

– Вы, наверное, устали – после всего, что пережили?

– Совсем без сил. Думаю, мне пора спать.

– Уже? – Канаи выдавил улыбку, но видно было, что он разочарован. – Ну конечно. У вас был долгий день. Я уже говорил, что электричество отключат примерно через час? Обязательно возьмите с собой свечу.

– Я усну раньше.

– Отлично. Надеюсь, вам удастся как следует отдохнуть. А если что-нибудь понадобится, просто поднимитесь на крышу и постучите – я буду в дядином кабинете.