Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

КРАТЕ

В сумерках начался прилив, и по мере того, как поднимался уровень воды, дельфины выскальзывали из заводи. Когда последнее животное уплыло, Фокир развернул лодку в сторону «Мегха».

Тем временем Хорен с внуком натянули пару кусков брезента, соорудив на корме закрытую зону для омовений. После долгого жаркого дня перспектива купания очень вдохновляла, и Пия, не теряя времени, схватила полотенце и туалетные принадлежности. Она нашла за загородкой два ведра, из которых полным было только одно. К ручке второго была привязана веревка, чтоб черпать воду из реки. Пия бросила ведро за борт, вытащила и опрокинула на себя, наслаждаясь бодрящей прохладой. Второе ведро было наполнено пресной водой, и она осторожно зачерпывала из него эмалированной кружкой, смывая мыло. Когда она закончила мыться, ведро все еще было наполовину полным.

Канаи дожидался своей очереди, стоя у трапа с полотенцем через плечо.

– Я оставила вам много пресной воды.

– Непременно воспользуюсь.

Она услышала, как кто-то плещется вдалеке, и подумала, что это, наверное, Фокир умывается на корме своей лодки.

Переодевшись в свежую одежду, Пия вышла на палубу. Прилив почти достиг пика, и течение рисовало узоры на поверхности реки, закручиваясь вокруг стоящего на якоре судна. Некоторые из дальних островов сжались до узких полосок земли, а там, где прежде высился лес, сейчас видны были лишь макушки, гнущиеся, как тростник, под натиском ветра.

Пия подтаскивала деревянное кресло поближе к борту, когда рядом возник Канаи с двумя чашками чая в руках.

– Хорен велел принести. – И протянул одну чашку Пии.

Он тоже подтянул свое кресло, и некоторое время они оба любовались медленно погружающимся под воду пейзажем. Пия подобралась, ожидая шуточек или сатирических замечаний, но, к ее удивлению, Канаи, кажется, нравилось сидеть в тишине. Было в этой тишине что-то дружеское, и в конце концов она заговорила первой.

– Я могла бы наблюдать за этим вечно, – призналась Пия. – За игрой приливов.

– Интересно. Я знавал женщину, которая говорила так же, но о море.

– Ваша подруга?

– Да.

– У вас их было много?

Он кивнул, а потом, меняя тему, сказал:

– А у вас? У цетологов есть личная жизнь?

– Сейчас, когда вы спросили, должна признать, что не у многих, особенно среди женщин. Видите ли, принимая во внимание наш образ жизни, отношения строить непросто.

– Отчего же?

– Мы много путешествуем. Никогда не задерживаемся подолгу на одном месте. Это все усложняет.

– Но не хотите же вы сказать, – приподнял бровь Канаи, – что у вас никогда не было отношений, даже школьной влюбленности?

– О, такого как раз немало, – не стала отрицать Пия. – Но ни один роман ни к чему не привел.

– Никогда?

– Ну, был один случай, когда я решила, что из этого может что-нибудь получиться.

– И?..

– Закончилось катастрофой, – усмехнулась Пия. – А вы чего ожидали? Дело было в Крате.

– Крате? Где это?

– В Восточной Камбодже, в паре сотен километров от Пномпеня. Я там жила одно время.

Крате стоял на обрыве над Меконгом, а в нескольких километрах к северу от города находился пойменный пруд, который в сухой сезон служил домом для стаи из шести Orcaella. Именно там Пия начала свои исследования. Поскольку город был удобным и симпатичным, она арендовала верхний этаж в деревянном доме с намерением превратить его в базу на следующие два-три года. Одним из преимуществ Крате было то, что там находился офис Департамента рыболовства – правительственного ведомства, с которым ей часто приходилось иметь дело.

Одним из местных представителей департамента оказался молодой чиновник, неплохо владевший английским языком. Его звали Рат, родом он был из Пномпеня. Не имея в Крате ни друзей, ни родных, он частенько не знал, чем себя занять, особенно по вечерам. Крате – маленький городок, не больше пары кварталов, и Пия неизбежно часто сталкивалась с Ратом. Оказалось, что он ужинает в том же кафе на набережной, куда обычно заходила по вечерам Пия за миской лапши и «Овалтином». Они садились за один стол, и мимолетные разговоры постепенно переросли в настоящие беседы.

Однажды Рат мимоходом упомянул, что часть своего детства он провел в лагере смерти во времена Пол Пота, его родителей отправили туда после того, как красные кхмеры захватили Пномпень. Хотя Рат говорил об этом между делом, как будто не придавая значения, его откровенность произвела на Пию такое впечатление, что она в ответ рассказала ему о собственном детстве. В течение следующих недель она вдруг начала разговаривать с ним так откровенно, как ни с одним человеком в жизни, – рассказала о родителях и их браке, о маминой депрессии и ее последних днях в больнице.

Сколько Рат понимал из того, что она говорила? Вообще-то, она не представляла. Было ли это заблуждением – считать, что он тоже раскрыл перед ней душу, когда всего лишь рассказал об опыте, довольно распространенном среди его ровесников? Она так никогда и не узнала.

Настал день, когда Пия осознала, что постоянно думает о Рате, даже если должна бы сосредоточиться на дельфинах и их водоеме. Она понимала, что влюбляется, но нисколько не встревожилась. Наверное, из-за того, каким человеком был Рат – как и Пия, застенчивый и немного замкнутый по натуре. Она находила утешение в его нерешительности, принимая ее за доказательство того, что он столь же неопытен с женщинами, как и она с мужчинами. Но все же она была очень осторожна, и лишь спустя четыре месяца их близость переросла в нечто большее, чем совместные трапезы и воспоминания. Именно головокружение от последующего заставило ее потерять привычную осмотрительность. Вот и случилось, решила Пия, она станет редким исключением среди полевых биологов – той женщиной, кому посчастливилось влюбиться в правильного мужчину в правильном месте.

В конце сухого сезона ей нужно было съездить на шесть недель в Гонконг – отчасти на конференцию, а отчасти чтобы немного подзаработать в одной исследовательской команде. Когда она уезжала, все вроде было в порядке. Рат приехал в аэропорт Почентонг проводить ее, и первые две недели они ежедневно обменивались электронными письмами. Потом сообщения стали реже, а вскоре она совсем перестала получать от него ответы. В его контору Пия не звонила, потому что старалась экономить, – да и в конце концов, думала она, что может случиться за пару месяцев?

Сойдя с лодки в Крате, она сразу поняла – что-то не так, она почти слышала перешептывания за спиной, пока шла по улице к своему дому. Новость сообщила хозяйка квартиры, причем с омерзительным ликованием: Рат женился и получил перевод в Пномпень.

Поначалу, пытаясь принять эту мысль, Пия говорила себе, что это семья заставила его заключить брак по расчету, – подобную ситуацию она смогла бы понять, и это отчасти смягчило бы удар. И то, что ее отвергли, выглядело бы тогда чуть менее жестоким. Но даже такое утешение оказалось недоступно, поскольку вскоре выяснилось, что он женился на женщине из своего офиса, бухгалтерше. Оказывается, он начал встречаться с ней после того, как Пия уехала в Гонконг, то есть для доведения романа до брака потребовалось всего шесть недель.

Но она смогла найти в себе силы простить Рата. В ее отсутствие он, должно быть, спросил себя, к чему приведет в конечном итоге брак с иностранкой, вдобавок еще и постоянно путешествующей. Можно ли всерьез винить его за решение не ввязываться в это?

Пия утешалась этой мыслью некоторое время, пока не встретила довольно интересного мужчину. Женат, за тридцать, и тоже говорил по-английски. Вскоре после знакомства он привел ее в то же кафе на набережной, где некогда они часто бывали с Ратом. На закате на берегу Меконга он посмотрел ей в глаза и принялся сочувственно расспрашивать о матери. И тогда Пия поняла, что Рат разболтал ему все, что самые интимные подробности ее жизни стали известны всем мужчинам в городе, что этот жуткий скользкий тип на самом деле пытался использовать откровенность в некой неуклюжей попытке соблазнения.

Вот и все. На следующей неделе она собрала вещи и переехала на сто километров выше по реке, в Стунг Тренг. В итоге изгнала ее не боль, причиненная Ратом, но унижение от того, что ее жизнь была выставлена напоказ перед всем городом.

– Но это было еще не самое худшее, – продолжала Пия.

– А что было худшим?

– То, что произошло, когда я вернулась в Штаты. Я встретилась с подругами. Все женщины, все ученые в области биологии. И они просто рассмеялись, услышав мою историю. Каждая прошла через нечто подобное. Как будто то, через что я прошла, даже не было моей личной историей, но лишь сценарием, в котором нам всем суждено сыграть подобную роль. Вот так оно и устроено, сказали они, вот такой и будет твоя жизнь. Ты всякий раз будешь оказываться в маленьком городишке, где не с кем поговорить, кроме одного парня, который немножко знает английский. И все, что ты ему скажешь, станет известно всему городу, прежде чем ты закончишь фразу. Потому держи рот на замке и привыкай быть одна. – Пия равнодушно пожала плечами: – Вот с тех пор я и пытаюсь так жить.

– Как?

– Привыкать к мысли, что я одна.

Канаи молчал, обдумывая сказанное Пией. Кажется, вплоть до этого момента он не видел ее такой, какая она на самом деле. Ее замкнутость и привычная сдержанность в речи мешали ему разглядеть ее подлинную экстраординарность. Она была не просто ровней ему по уму и воображению – ее дух и характер были гораздо масштабнее его собственных, и признать это было непросто.

Канаи сидел, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на планшир. Выпрямившись, он наклонился вперед и заглянул ей в лицо.

– Знаете, Пия, это вовсе не обязательно. Вам вовсе не обязательно быть одной.

– У вас есть идея получше?

– Да.

Но, прежде чем он успел продолжить, с нижней палубы донесся голос Хорена, зовущего их ужинать.

ЗНАКИ

Пия рано ушла спать. Канаи, бодрствовавший накануне всю ночь, решил последовать ее примеру, но, несмотря на все его усилия, заснуть не удавалось. Снаружи дул сильный ветер, и, словно в ответ на покачивания бхатботи, к нему вернулся повторяющийся детский кошмар – сон, в котором он снова и снова сдавал один и тот же экзамен. Но сегодня изменились лица экзаменаторов, которыми были не его учителя, а Кушум и Пия, Нилима и Мойна, Хорен и Нирмол. В предрассветный час Канаи резко сел на койке, в панике обливаясь потом: он не мог вспомнить, на каком языке оно приснилось, но слово парикша, «экзамен», звенело в голове, и он пытался понять, почему перевел его архаическим значением «Божий суд». В конце концов сновидения уступили место глубокому тяжелому сну, который держал его в койке, пока не рассеялся туман и не начался отлив.

Выйдя из каюты, Канаи обнаружил, что ветер стих, а поверхность реки застыла, как отполированный металлический лист. Достигнув максимальной высоты, прилив оказался в точке идеального равновесия, когда вода кажется неподвижной. С высоты палубы остров Горджонтула выглядел драгоценной инкрустацией на ободке гигантского серебряного щита. Зрелище было одновременно первозданным и задушевным, необъятным в своем масштабе и, однако, в этот момент покоя удивительно нежным.

Он услышал шаги и, обернувшись, увидел идущую к нему Пию. Она была вооружена планшетом и блокнотом, и голос ее был сама деловитость:

– Канаи, могу я попросить вас об одолжении? На это утро?

– Конечно. Скажите, что я могу для вас сде-лать?

– Мне нужно, чтобы вы меня подстраховали.

Расписание приливов создало для нее некоторые проблемы, сказала Пия. Изначально она планировала следовать за дельфинами, когда они покидают заводь по высокой воде. Но, похоже, сегодня прилив начинается рано утром и поздно вечером, а значит, животные будут перемещаться в темноте. Следить за ними и днем-то достаточно сложно, а в отсутствие освещения будет вовсе невозможно. Вместо этого она решила вести журнал маршрутов, по которым дельфины возвращаются в заводь. Она планировала поставить наблюдателей на двух подходах к заводи, одного выше по течению, а другого ниже. Сама она на «Мегха» займет пост выше по течению, поскольку там река шире и без бинокля осматривать ее сложно. Фокир в своей лодке займет другой пост. Если бы Канаи мог составить ему компанию, это было бы очень хорошо – две пары глаз компенсируют отсутствие биноклей.

– То есть вам придется провести несколько часов в лодке вместе с Фокиром, – сказала Пия. – Но это ведь не проблема, правда?

Канаи задело, что она считает, будто бы он каким-то образом соперничает с Фокиром.

– Нет, – поспешно ответил он, – вовсе нет. Буду рад возможности поболтать с ним.

– Отлично. Значит, договорились. Мы отправимся, как только вы позавтракаете. Через час я к вам постучусь.

Когда Пия пришла за ним, Канаи уже поел и был готов отправляться в путь. В ожидании дня под солнцем он переоделся в светлые штаны, белую рубашку и сандалии. Заодно решил прихватить кепку и солнечные очки. Пия одобрила его предусмотрительность.

– И вот это возьмите, – протянула она ему две бутылки воды. – Там будет очень жарко.

Они вместе вышли на корму. Фокир уже готовился отчаливать, уложив весла на планшир. Канаи перебрался в лодку, а Пия еще раз показала Фокиру, в каком именно месте им следует занять позицию. Точка находилась в паре километров ниже по течению от «Мегха», там, где Горджонтула изгибалась, выдаваясь в реку так далеко, что русло сужалось.

– Река в том месте всего в километр шириной, – сказала Пия. – Думаю, если вы встанете на якорь посередине, вдвоем сможете контролировать все подходы. – Затем она показала вверх по течению, туда, где устье реки открывалось в обширную мохону. – Я буду там. Видите, там река широкая, но здесь, на палубе, я буду повыше и в бинокль смогу охватить все пространство. Между нами будет километра четыре. Я смогу вас видеть, а вот вы меня едва ли.

Фокир оттолкнул лодку, Пия взмахнула рукой на прощанье. Сложив ладони рупором, прокричала вслед:

– Если станет слишком тяжко, Канаи, просто попросите Фокира отвезти вас обратно.

– Все будет хорошо, – откликнулся Канаи. – Обо мне не беспокойтесь.

Лодка не успела отойти далеко, как из трубы «Мегха» повалили клубы черного дыма. Катер медленно тронулся, и через минуту Фокира и Канаи уже начало болтать от поднятой им волны. Только когда судно скрылось из виду, вода успокоилась.

Теперь, когда без людей пейзаж опустел, казалось, что расстояние между Фокиром и Канаи сократилось в сто раз – хотя будь лодка длиной в два километра, они и тогда не могли бы находиться дальше друг от друга. Канаи сидел на носу, а Фокир на корме, позади навеса. Разделенные тростниковой крышей, они друг друга не видели и в первые часы почти не разговаривали. Канаи предпринял несколько попыток нарушить молчание, но получил в ответ лишь дежурное хмыканье.

К полудню, когда вода начала спадать, Фокир взволнованно вскочил на ноги и показал куда-то ниже по течению:

– Вон там!

Канаи приставил ладонь козырьком к глазам и заметил заостренный спинной плавник, торчащий над водой.

– Будет лучше видно, если встать и держаться за навес.

– Ладно. – Канаи перебрался к середине лодки и поднялся на ноги, опираясь на навес.

– Еще один. Вон там.

Следуя взглядом за пальцем Фокира, Канаи увидел еще один плавник, разрезающий поверхность реки. Следом тут же появились еще два дельфина – всех заметил Фокир.

Эта суматоха, кажется, создала брешь в барьере молчания Фокира, потому Канаи сделал еще одну попытку втянуть его в беседу.

– Скажи, Фокир, – начал он, бросив взгляд поверх навеса, – ты вообще не помнишь Саара?

Фокир коротко глянул в его сторону и отвел глаза.

– Нет, – ответил он. – Было время, когда он навещал нас, но я тогда был очень маленьким. После маминой смерти я его почти не видел. И почти не помню его.

– А мать? Ее ты помнишь?

– Как я могу ее забыть? Ее лицо повсюду.

Он сказал это так просто и буднично, что Канаи растерялся.

– Что ты имеешь в виду, Фокир? Где ты видишь ее лицо?

Фокир улыбнулся и начал указывать в разные стороны, во все концы света, на собственную голову, себе под ноги:

– Здесь, здесь, здесь, здесь. Везде.

Это было сказано просто, почти по-детски, и Канаи, наверное, понял наконец, почему Мойна так глубоко привязана к мужу, несмотря ни на что. Было в нем нечто чрезвычайно девственное, неоформленное, именно это качество так влекло к нему. Мойна жаждала его, как руки гончара жаждут сопротивления необработанной глины.

– А скажи, Фокир, тебе когда-нибудь хотелось увидеть город?

И, только задав вопрос, Канаи сообразил, что нечаянно обратился к Фокиру словом туи, как будто тот и впрямь был ребенком. Но Фокир, кажется, не заметил.

– Мне и тут хорошо, – сказал он. – Что мне делать в городе? – Он поднял весла, словно давая понять, что разговор окончен. – Пора возвращаться.

Фокир опустил весла в воду, и лодка тут же закачалась, так что Канаи поспешил ретироваться на свое место на носу. Усевшись, он обернулся и увидел, что Фокир переместился в середину лодки и сел так, чтобы видеть Канаи.

В палящую полуденную жару над рекой курилась дымка, порождая танцующие над водой миражи. Жара и дымка повергли Канаи в своего рода оцепенение, и ему привиделось, будто Фокир отправился в Сиэтл вместе с Пией. Он видел, как они вдвоем идут к самолету, она в джинсах, а он в лунги и поношенной футболке; видел, как Фокир ерзает в кресле, непохожем на все, что встречал прежде; воображал, как он глазеет по сторонам, приоткрыв от изумления рот. А потом представил его в замерзшем западном городе, бродящим по улицам в поисках работы, потерянным и неспособным спросить дорогу.

Канаи тряхнул головой, чтобы избавиться от смущающих образов.

Сейчас лодка шла гораздо ближе к Горджонтуле, чем утром. Но вода стояла так низко, что трудно определить, было это намеренным изменением курса или просто оптической иллюзией, вызванной обычным сокращением поверхности реки во время отлива. Когда они проходили мимо острова, Фокир приставил ладонь к глазам, вглядываясь в покатую песчаную отмель слева. Внезапно он весь подобрался, чуть приподнявшись на лавке. Правая рука, словно повинуясь инстинкту, ухватила край лунги и подоткнула, превращая длинную одежду в набедренную повязку. Положив руку на борт, он полуприсел, чуть качнув лодку, тело его наклонилось вперед в позе бегуна перед стартом. Он поднял руку:

– Посмотрите туда.

– В чем дело? – удивился Канаи. – Что ты видишь?

– Смотрите.

Прищурившись, Канаи посмотрел в указанную сторону. Не заметив ничего примечательного, переспросил:

– Что я должен увидеть?

– Знаки, следы – какие мы видели вчера. Целая цепочка, от деревьев к воде и обратно.

Канаи присмотрелся снова и обнаружил несколько вмятин на земле. Но в этом месте берег заполонили заросли горджон – подвида мангров, корни которых получали кислород через подобные копьям «воздуховоды», соединенные подземной корневой системой. Поверхность берега была испещрена таким множеством этих вертикально торчащих органов, что не отличить одну вмятину от другой. Углубления, которые привлекли внимание Фокира, совсем не похожи были на четкие следы, что им встретились накануне. Канаи они показались чересчур бесформенными, чтобы означать что-то особенное, они вполне могли быть и крабьими норами, и ручьями, образованными отступающей водой.

– Видите, как идут следы? – сказал Фокир. – Прямо к кромке воды. Это значит, что они появились после отлива – наверное, как раз когда мы сюда плыли. Зверь, должно быть, заметил нас и подошел рассмотреть поближе.

Сама идея, что тигр подошел к берегу, чтобы посмотреть, как они плывут через мохону, казалась настолько фантастической, что Канаи не сдержал улыбки.

– С чего бы ему захотелось посмотреть на нас? – хмыкнул он.

– Может, учуял ваш запах. Ему нравится следить за чужаками.

Что-то такое в лице Фокира убедило Канаи, что тот его разыгрывает, – возможно, неосознанно, и эта мысль его позабавила. Канаи прекрасно понимал, каким образом особенность их ситуации могла побудить Фокира преувеличивать угрозы со стороны окружающего мира. Он и сам частенько оказывался на месте Фокира, выступая для незадачливого путешественника в роли проводника в неведомый мир. Канаи помнил, как в подобных обстоятельствах тоже чувствовал искушение преувеличивать таинственность окружающего посредством уклончивых намеков. И дело вовсе не в злом умысле, это был лишь способ подчеркнуть собственную незаменимость. Каждая новая опасность была доказательством его важности, каждая новая угроза – свидетельством его ценности. Эти искушения прекрасно знакомы каждому гиду и переводчику, и не поддаться им означало сделать себя ненужным, уступить – разрушить ценность своего слова и, следовательно, своей работы.

Именно осознавая эту дилемму, Канаи понимал, что бывают моменты, когда необходимо разоблачить блеф переводчика. Потому он показал на берег и небрежно отмахнулся.

– Это просто норы, – усмехнулся он. – Я видел, как в них закапывались крабы. С чего ты взял, что это имеет отношение к большой кошке?

Фокир ослепительно улыбнулся в ответ:

– Хотите знать, откуда я знаю?

– Именно. Расскажи.

Потянувшись, Фокир взял руку Канаи и положил себе на шею. От неожиданной интимности прикосновения Канаи вздрогнул и отдернул руку, но перед тем успел ощутить мурашки гусиной кожи на влажной шее Фокира.

– Вот откуда я знаю, – вновь улыбнулся Фокир. – Страх мне подсказывает. – Чуть привстав, Фокир изучающе заглянул в глаза Канаи: – А вы? Вы чувствуете страх?

Эти слова вызвали у Канаи ответную реакцию столь же непроизвольную, как и мурашки на шее Фокира. Окружающий мир – мангровый лес, река, лодка – внезапно померк в сознании, он забыл, где находится. Как будто разум решил вернуться к функциям, для которых был подготовлен и обучен годами практики. В тот момент для него не существовало ничего, кроме языка, чистой структуры из звуков, из которых состоял вопрос Фокира. Этому вопросу Канаи уделил все внимание, на которое был способен, и почти сразу получил ответ – отрицательный. Правда состояла в том, что он не ощущал страха, поднявшего дыбом волоски на коже Фокира, и вовсе не потому, что был человеком невероятной храбрости, отнюдь. Но он также знал, что страх – вопреки расхожим утверждениям – не является инстинктом. Это нечто выученное, накопившееся в сознании в результате знания, опыта и воспитания. Нет ничего сложнее, чем разделить страх другого, и в этот момент Канаи определенно не разделял страх Фокира.

– Раз уж ты спросил, – ответил Канаи, – скажу тебе правду. Нет, я не боюсь. По крайней мере, не так, как ты.

Подобно волнам, разбегающимся от упавшего в воду камня, рябь пробуждающегося любопытства пронеслась по лицу Фокира.

– Тогда скажите, если вам не страшно, то ничто не мешает вам посмотреть поближе? Так?

Он смотрел в упор, не моргая, и Канаи не мог позволить себе отвести глаза. Фокир только что удвоил ставку, и теперь предстояло решить, отступит он или ответит на его блеф.

– Ладно, – не без колебания согласился Канаи. – Пошли.

Фокир кивнул и, орудуя одним веслом, развернул лодку. Когда нос указал на берег, он принялся грести. Канаи оглядел воду – река была гладкой, как полированный каменный пол, а линии течения, отпечатавшиеся на поверхности, казались почти неподвижными, как прожилки на мраморной плите.

– Фокир, а скажи-ка… – начал Канаи.

– Что?

– Если тебе страшно, зачем тогда ты хочешь пойти туда – на тот остров?

– Моя мать говорила, что это то место, где тебе приходится научиться не бояться. И если сумеешь, найдешь решение своих проблем.

– И поэтому ты приплываешь сюда?

– Кто знает? – Он с улыбкой пожал плечами, а потом сказал: – А могу теперь я спросить у вас кое-что, Канаи-бабу?

Фокир широко улыбался, и Канаи ожидал, что он отпустит сейчас какую-нибудь шутку.

– Спрашивай.

– Вы чистый человек, Канаи-бабу?

Канаи ошеломленно выпрямился:

– В каком смысле?

– Ну, вы понимаете, – дернул плечом Фокир, – у вас доброе сердце?

– Думаю, да. Во всяком случае, намерения у меня добрые. А в остальном, кто знает?

– А вы никогда не хотели узнать наверняка?

– Но как это можно узнать наверняка?

– Моя мать говорила, что здесь, на Горджонтуле, Бон Биби показывает все, что вы хотите узнать.

– Как это?

Фокир опять пожал плечами:

– Так она говорила.

Когда они были недалеко от острова, стая птиц взмыла в воздух над верхним ярусом крон и кружила в небе некоторое время, прежде чем опуститься. Это были попугаи, расцветки почти неотличимой от изумрудного оттенка мангровых зарослей, и в тот миг, когда они все вместе взлетели, над лесом будто поднялась зеленая грива – парик, взъерошенный порывом ветра.

Лодка набрала скорость, приближаясь к берегу, и финальным ударом весла Фокир загнал нос суденышка глубоко в ил. Подоткнув лунги, он спрыгнул за борт и побежал к берегу – рассмотреть следы.

– Я был прав, – торжествующе воскликнул Фокир, опускаясь на колени. – Следы очень свежие, оставлены не больше часа назад.

Канаи эти вмятины показались такими же бесформенными, как и прежде.

– Ничего не вижу, – признался он.

– И не сможете. – Фокир поднял голову и улыбнулся. – Вы слишком далеко. Нужно выйти из лодки. Идите сюда и посмотрите. Увидите, откуда он пришел. – И он показал вверх по склону на мангровый заслон, нависающий над ними.

– Ладно, я иду.

Канаи приготовился спрыгнуть, но Фокир остановил его:

– Нет, погодите. Сначала закатайте штаны, а потом снимите сандалии, не то потеряете их в иле. Тут лучше босиком.

Канаи сбросил сандалии и закатал до колен брюки. Затем, свесив ноги через борт, прыгнул и тут же увяз. Тело резко дернулось вперед, и он торопливо ухватился за лодку, опираясь на борт, – упасть в грязь было бы слишком унизительно. Он осторожно вытянул правую ногу из ила и поставил чуть впереди. И вот так, по-детски переступая шаг за шагом, сумел добраться до Фокира без происшествий.

– Смотрите, – показал Фокир. – Вот это когти, а это подушечки. – Он обернулся к склону: – А вон там, видите, вон там он шел, мимо тех деревьев. Может, прямо сейчас наблюдает за нами.

Насмешливая нотка в его голосе задела Канаи. Он выпрямился и резко бросил:

– Чего ты добиваешься, Фокир? Пытаешься напугать меня?

– Напугать вас? – продолжал улыбаться Фокир. – Но чего вам пугаться? Разве я не говорил, что сказала моя мать? Человеку с добрым сердцем нечего здесь бояться.

И, вернувшись к лодке, Фокир пошарил под навесом. Канаи увидел, что он достал свой даа.

Когда Фокир двинулся к нему с клинком в руке, Канаи рефлекторно отшатнулся.

– Зачем это? – спросил он, с трудом отводя глаза от блестящего лезвия.

– Не бойся, – успокоил Фокир, – Это для джунглей. Разве ты не хочешь пойти посмотреть на того, кто оставил эти следы?

Даже в этот момент растерянности Канаи сумел заметить – настолько стойкими были профессиональные привычки, – что Фокир теперь использует иную форму обращения по отношению к нему. От уважительного апни, которое звучало раньше, он перешел к тому же непринужденному «туи», с которым Канаи обращался к нему, как будто, ступив на остров, они поменялись местами.

Канаи посмотрел на непроницаемый мангровый заслон впереди и понял, что идти туда с Фокиром было бы безумием: нож может выскользнуть из рук, да все что угодно может случиться. Рисковать не стоило.

– Ну нет, – покачал головой Канаи, – я не стану больше играть с тобой в эту игру, Фокир. Я хочу, чтобы ты отвез меня обратно на бхатботи.

– Но почему? – рассмеялся Фокир. – Чего ты боишься? Разве я не сказал? Такому человеку, как ты, здесь нечего бояться.

Канаи, шагнув в ил, заорал через плечо:

– Хватит молоть чепуху. Ты, может, и ребенок, но я точно нет…

Внезапно земля словно ожила и обхватила его лодыжку. Глянув вниз, он увидел, что какой-то побег петлей обвился вокруг ноги. Теряя равновесие, Канаи попытался сделать шаг, но ноги будто двинулись в другую сторону. Прежде чем он успел среагировать, влажная грязь шлепнула ему прямо в лицо.

Сперва Канаи совсем не мог пошевельнуться – тело словно засунули в гипсовую форму. Он хотел было осмотреться, но обнаружил, что ничего не видит, грязь превратила стекла его очков в непроницаемую повязку. Он содрал очки, и они тут же пропали из виду. На плечо опустилась рука Фокира, но Канаи стряхнул ее и попытался самостоятельно встать на ноги. Однако вязкий ил всасывал в себя, и высвободиться никак не удавалось.

Он увидел, как улыбается Фокир:

– Я же предупреждал, будь осторожнее.

Кровь бросилась в голову Канаи, и изо рта полились ругательства:

– Шала, банчод, шуурер бачча[132]132
  Очень грубое ругательство на бенгали.


[Закрыть].

Гнев хлынул с атавистической взрывной силой, поднимаясь из тех источников, само существование которых он отрицал: недоверие хозяина к прислуге, кастовая гордость, презрение горожанина к крестьянам, антагонизм города и деревни. Он думал, что очистился от этих осадков прошлого, но ярость, с которой они из него извергались, подсказывала, что они лишь спрессовались в крайне нестабильный и взрывоопасный слой.

В прошлом Канаи бывали случаи – слишком много, – когда он видел, как клиенты примерно таким же образом теряли самообладание, когда злоба выталкивала их за пределы личности, перенося в состояние, в котором они буквально были «вне себя». Это определение вполне уместно – эмоции были столь сильны, что почти выплескивались за физические границы тела. И почти всегда, независимо от непосредственной причины, мишенью их гнева был он сам – переводчик, посредник, секретарь. Он был спасательным кругом, который держал их на плаву в потоке непонимания; бессмысленность, окружавшая их, становилась, так сказать, его виной, поскольку он был единственным опознаваемым ее элементом. Канаи старался пережить эти взрывы, говоря себе, что это обычный профессиональный риск, «ничего личного», просто его работа порой делает его олицетворением непостижимости самой жизни. И тем не менее, несмотря на все свои знания подобного феномена, он бессилен был остановить поток брани, льющийся сейчас из его собственных уст. Когда Фокир протянул руку, чтобы помочь, он отшвырнул ее:

– Отвали от меня, свинячий сын, пошел вон!

– Что ж, ладно, – сказал Фокир. – Сделаю, как ты просишь.

Вскинув голову, Канаи мельком увидел глаза Фокира, и слова застыли у него на губах. В профессиональной жизни Канаи было несколько эпизодов, когда во время перевода рождалось мимолетное ощущение, будто он переносится из своего тела в другое. В каждом случае сам инструмент языка переживал преображение – из барьера, из разделяющего занавеса он превращался в прозрачную пленку, призму, которая позволяла смотреть на мир глазами другого, осознавать бытие разумом, отличным от его собственного. Эти моменты всегда настигали непредсказуемо, без предупреждения или видимой причины, и ни единая нить сходства не связывала их, за исключением того, что всякий раз он работал переводчиком. Но сейчас-то он не работал, однако именно это чувство охватило его при взгляде на Фокира. Его собственное зрение как будто преломлялось в этих непроницаемых, нечитаемых глазах, и он видел не себя, Канаи Датта, а целую толпу людей – воплощение внешнего мира, тех, кто уничтожил деревню Фокира, сжег его дом и убил его мать; он стал символом того взгляда на человека, в котором люди, подобные Фокиру, ничего не значили, чья ценность была меньше ценности животного. Видя себя такими глазами, Канаи абсолютно точно понимал, почему Фокир хотел бы его смерти, – но точно так же понимал, что ничего такого не будет. Фокир привез его сюда не потому что хотел его гибели, но потому что хотел суда над ним.