Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

ПУТЕШЕСТВИЯ

Вернувшись в гостевой дом, Канаи обнаружил, что Мойна оставила для него обед в металлическом судке. Простая еда: рис, масу́р дал[62]62
  Пряный суп из красной чечевицы.


[Закрыть], картофельный чорчори́[63]63
  Рагу из тушеных овощей.


[Закрыть] с рыбьими хребтами и какие-то зеленые листья, которые он не смог опознать. И наконец, водянистый джхол[64]64
  Бенгальское рыбное карри.


[Закрыть] из крошечной, но вкусной рыбки под названием му́рола. Даже холодная, еда оказалась очень вкусной. Личный повар Канаи был родом из Лукнау, и дома, в Нью-Дели, его стол обычно был уставлен изысканными могольскими блюдами. Давно уже Канаи не пробовал простой бенгальской еды, и вкусы словно взрывались в его голове. К концу трапезы он объелся до головокружения.

Отложив столовые приборы, Канаи поднялся в кабинет Нирмола. Закрыв за собой дверь, придвинул стул к рабочему столу и раскрыл тетрадь.

Ты, Канаи, одним из последних видел Кушум в Лусибари в 1970-м. В тот год, накануне представления Бон Биби Джоху́рона́му, она исчезла, словно в воронке циклона. Никто не знал, куда она делась, она не оставила и следа. Тогда мы в последний раз слышали о Кушум и, откровенно говоря, очень мало задумывались о ее судьбе. К сожалению, в этих краях слишком часто случается так, что молодые люди и дети исчезают в больших городах, подобных историй так много, что за всеми не уследить.

Шли годы, приближалось время моего выхода на пенсию. Я солгал бы, отказавшись признать, что эта перспектива приводила меня в трепет. Почти тридцать лет я был директором, и школа, ученики, преподавание – все это стало моей жизнью. Без распорядка и школьного расписания что стало бы со мной? Я вспоминал дни хаоса, когда мир казался настолько безнадежно запутанным, что оставаться в постели представлялось наилучшим выходом. Неужели меня вновь настигнет это состояние? Можешь представить мое уныние.

Подлинная трагедия размеренной жизни заключается в том, что ее непозволительная роскошь становится очевидной, когда уже слишком поздно. Годами я говорил Нилиме, что пишу в своем кабинете. Она радовалась за меня, ей вовсе не доставляло удовольствия, что она пользуется таким почетом и уважением в мире, а я вроде бы нет. Она хотела, чтобы я стал знаменит как тот, кем она считала меня, – писатель, поэт. Но правда состоит в том, что за всю свою жизнь в Лусибари я не написал ни единого слова; более того, я забросил и другое привычное удовольствие – чтение. Сожаление и раскаяние преследовали меня по этим поводам, по мере того как приближался день выхода на пенсию. Однажды я поехал в Калькутту и обшарил все любимые книжные магазины и развалы – только чтобы осознать, что больше не могу позволить себе покупать книги. Я вернулся в Лусибари с единственным новым томом – «Путешествия» Бернье, той книгой, которую ты так любезно купил для меня.

По мере приближения последнего школьного дня становилось все более очевидным, что другие преподаватели с нетерпением ждут моей отставки, – нет, полагаю, не по злобе, но лишь от желания увидеть, что принесет будущее. Человек, проработавший на одной должности тридцать лет, становится чем-то вроде плесени на стене – все жаждут увидеть, как она пожухнет в ярком свете нового дня.

По мере распространения слуха о моей грядущей отставке я начал получать приглашения посетить школы на других островах. В прошлом я, вероятно, отклонил бы их, но сейчас вспомнил изречение Поэта – «Остановиться значит быть нигде» – и с радостью принимал. Одно такое приглашение поступило от старого знакомого из Кумирма́ри, расположенного довольно далеко отсюда, поездка туда предполагает несколько пересадок на пароме. И я решился.

Наступило утро, и так совпало, что Нилима была в отъезде по делам своего фонда. Предоставленный сам себе, я слишком долго копался, упаковывая джхола [65]65
  Традиционная индийская сумка через плечо.


[Закрыть] , которую намеревался взять с собой. Положил одну книжку, потом другую – в конце концов, путешествие предстояло не короткое, нужно было много чего почитать. В процессе я упустил из виду очень многое – расписание паромов, сколько времени занимает путь до пристани и тому подобное. Достаточно сказать, что я опоздал на первую пересадку, а это означало, что и все остальные тоже упущу.

В отчаянии я сидел на бад, когда внезапно в подплывающей лодке заметил знакомого. Много лет я не видел Хорена Наскора, но сразу узнал его коренастую фигуру и прищуренный взгляд. С ним был какой-то подросток, и я решил, что это, должно быть, его старший сын.

Я поспешил вниз с дамбы, окликая их:

– Хорен! Хорен! Подожди!

Когда я поравнялся с ними, он изумленно сказал:

– Саар? Это вы? Я привез к вам своего сына – он хочет поступить в вашу школу.

Я положил ладонь на плечо мальчика:

– Я позабочусь, чтобы он непременно поступил. Но в ответ ты должен кое-что сделать для меня.

– Да, Саар. Что именно?

– Хорен, мне нужно в Кумирмари. Можешь отвезти меня?

– Что же, Саар, да. Для вас что угодно. Садитесь.

Он хлопнул сына по плечу и велел ему самостоятельно добираться до дома. Затем мы, не оглядываясь, отплыли в направлении Кумирмари.

Уже на воде меня осенило, что прошло очень много времени с тех пор, как я сидел в такой но́уко [66]66
  Маленькая узкая остроносая речная лодка.


[Закрыть] , как у Хорена. В последние годы, если мне нужно было уехать с Лусибари – а это случалось довольно редко, – я обычно плыл на пароме и бха́тбо́ти [67]67
  Такая же лодка, но с мотором. Слово передает звук, который производит такая лодка, она тарахтит «бхат-бхат-бхат».


[Закрыть] . Отсюда, из лодки, знакомый пейзаж приобретал иной облик, как будто я видел его по-новому. Под тенью зонта я раскрыл одну из книг, которые взял с собой, – томик «Путешествий» Бернье – и, словно по волшебству, страницы открылись на повествовании о его путешествии по стране приливов.

Вскоре Хорен спросил:

– Саар, что вы читаете? Там есть разные истории? Почему бы вам не рассказать их и мне, впереди у нас долгий путь.

– Хорошо, – сказал я. – Слушай.

Эту книгу написал христианский священник, рассказывал я, француз, который приехал в Индию в 1665 году. В те времена в наших краях еще свежи были воспоминания о Чайта́нья Ма́хапрабху́[68]68
  Легендарная фигура, последнее воплощение Кришны, живший в конце XV – начале XVI в. в Бенгалии. Основоположник одной из традиций индуизма, основой духовной практики он сделал публичное пение мантры «Харе Кришна» и других гимнов.


[Закрыть], а император Аурангзе́б[69]69
  Падишах империи Великих Моголов в XVII – начале XVIII в.


[Закрыть]восседал на троне Моголов. Священника звали Франсуа Бернье, и он был из «шомпродай»[70]70
  Общество, объединение.


[Закрыть]иезуитов. С ним было два лоцмана-португальца и внушительная свита слуг. В первый же день в мангровых лесах их одолел голод. Хотя у них и была с собой еда, путешественники опасались высаживаться на берег, чтобы приготовить ее. Они наслушались рассказов о кровожадности местных тигров и хотели принять все возможные меры предосторожности. Потому нашли подходящий песчаный берег и приготовили рыбу и пару цыплят. Пообедав, иезуит со своими спутниками отплыли вновь и гребли, пока не стемнело. Тогда они завели свои лодки в «укромную протоку» и встали на якорь подальше от берега, где, считали они, будут в безопасности от нападения хищников. Но все же приняли дополнительные меры предосторожности, установив дежурство на ночь, и это оказалось большой удачей для священника. Когда пришла его очередь дежурить, ему выпала честь стать свидетелем поистине удивительного зрелища: радуги при свете луны.

– О! – воскликнул Хорен. – Я знаю, где это случилось, они, должно быть, оказались в Гхе́рафи́толе.

– Чепуха, Хорен, – сказал я. – Откуда тебе знать? Это все произошло больше трехсот лет назад.

– Но я тоже это видел, – возразил Хорен. – И все именно так, как вы описываете, – протока рядом с большой рекой. Это единственное место, где можно увидеть лунную радугу, она появляется, когда туман и полнолуние. Но не отвлекайтесь, Саар. Продолжайте рассказ.

– На третий день Бернье со спутниками обнаружили, что заблудились. Они блуждали по рекам и протокам и приходили во все большее смятение, думая, что навеки застряли в этом водном лабиринте. А потом вдруг произошло нечто поразительное. Вдалеке они увидели людей, работавших на песчаном берегу, и направились в ту сторону. Это местные рыбаки, предположили они, которые покажут путь. Но, добравшись до места, обнаружили, что эти люди – португальцы. Они добывали соль.

– Аа! – протяжно выдохнул Хорен. – Я знаю это место. Это по пути к Кедокхали. Там до сих пор люди иногда добывают соль. Мой чоотока́ка [71]71
  Младший дядя по отцовской линии (бенг.).


[Закрыть] однажды провел там ночь и всю ночь слышал странные голоса, которые произносили странные слова. Это, наверное, были призраки тех самых людей, которых они видели. Но не отвлекайтесь, Саар, – продолжайте.

– Четвертый день застал священника и его спутников по-прежнему в стране приливов, и вечером они опять отплыли в убежище протоки. А затем случилась «самая невероятная ночь». Во-первых, ветер стих, так что не шелохнулся ни один листик в лесу. Потом воздух вокруг лодки начал нагреваться, и вскоре стало так жарко, что священник с товарищами едва дышали. А потом внезапно мангровые заросли вокруг лодки как будто вспыхнули ярким пламенем и всю листву заполонили огромные рои светлячков. Насекомые парили столь причудливо, что создавалось впечатление, будто огонь танцует в корнях и ветвях мангровых деревьев. Это вызвало панику среди моряков, которые, как говорит иезуит, «не сомневались, что это скопище демонов».

– Но, Саар, – озадаченно посмотрел на меня Хорен, – почему они должны были сомневаться? А кто еще это мог быть?

– Не знаю, Хорен. Я просто пересказываю тебе, что сказал священник.

– Продолжайте, Саар, продолжайте.

– Следующая ночь был еще хуже – «чудовищна и ужасна», говорит священник. Внезапно разразилась страшная буря, которая загнала священника и его спутников в протоку. Они подвели лодку близко к берегу и, используя веревки, привязали к дереву. Но шторм бушевал с такой силой, что канаты не могли долго противостоять ветру. Вскоре они лопнули, и казалось неизбежным, что лодку вышвырнет из укрытия в бушующую мохону, где волны непременно разорвут корпус судна. Все это время «дождь лил, словно в лодку опрокидывали ведра воды», и «молния и гром были столь яркими и громкими и так близко над головой, что мы не надеялись пережить эту кошмарную ночь».

В этот момент «внезапным и необдуманным движением» священник и два португальских лоцмана ухватились за дерево и сплели руки с путаницей мангровых ветвей. Их руки стали живыми корнями, подобно корням дерева, давшего им убежище. Так они цеплялись за дерево «на протяжении двух часов, пока гроза бушевала с неослабевающей силой».

– Эй ре! [72]72
  Вон оно что! (бенг.)


[Закрыть]  – крикнул Хорен. – Они, должно быть, пересекли границу.

– Какую границу, Хорен?

– Вы же сказали, они заблудились, Саар?

– Да.

– Потому так все и вышло. Они по ошибке пересекли границу и оказались на одном из островов Доккина Рай. Когда попадаешь в такую бурю – которая налетает внезапно, из ниоткуда – знай, что это дело Доккина Рай и его демонов.

Потеряв терпение, я воскликнул:

– Хорен! Гроза – это атмосферное явление: у нее нет ни намерений, ни побуждений.

Я сказал это так резко, что он не стал спорить, хотя и не согласился.

– Ну, в этом вопросе, Саар, давайте каждый останется при своем мнении, и посмотрим, что покажет будущее.

Вот это человек, подумал я, которого Поэт наверняка узнал бы: «полон мышц и простоты».

Я слишком увлекся – прошли часы, чернила в моей ручке заканчиваются. Вот что бывает, когда не писал годами: каждый миг обретает поразительную ясность; мелочи становятся миром в микрокосме.

Кушум и Хорен оставили меня здесь с Фокиром. Они отправились проверить, верны ли слухи; действительно ли на Мориджапи готовится нападение, и если так, когда его ожидать.

Подумать только, сколько лет у меня было времени в достатке, и все же я не написал ни слова. А сейчас, словно какая-то неуместная, неправильного пола Шахерезада, я пытаюсь отсрочить наступление ночи восторженным беглым пером…

ГОРДЖОНТУЛА

Последний заход привел лодку Фокира на мелководье всего в нескольких метрах от берега. К этому времени предположение Пии полностью подтвердилось: эхолот показал, что в этой укромной излучине речного русла находится впадина в километр длиной. Этот уклон образовал уютный бассейн в форме почки с пологими стенами и закругленным дном, и хотя местами глубина достигала восьми метров, в среднем он был лишь метров на пять глубже основного русла. «Бассейн», короче говоря, по большинству параметров был похож на те, в которые заплывают Orcaella Меконга в сухой сезон.

На высокой воде полоска ила на берегу истончилась до ширины в несколько шагов, и мангровые стволы оказались на уровне глаз, не выше и не ниже лодки. Здесь было настолько мелко, что не было смысла опускать эхолот, и впервые за несколько часов Пия перешла в режим «расслабиться», опустила бинокль и устремила взгляд в заросли на берегу. Вскоре взор ее привлекло нечто, что казалось обломком кирпича, увязшим в иле. Она присмотрелась, и бинокль подтвердил впечатление: это точно был кирпич, и не один – берег был усеян ими. Внимательно осматривая переплетения ветвей, Пия обнаружила, что некоторые мангры росли из глиняных стен, а в корнях других застряли куски кирпичей.

– Посмотри, вон там, – окликнула она Фокира.

Он повернулся к берегу.

– Горджо́нтула, – махнул он рукой в ту сторону.

Пия поняла, что это название какого-то поселения, стоявшего тут раньше.

– Горджонтула?

Он утвердительно кивнул.

Пия обрадовалась, узнав название, и тут же отметила в блокноте. Дельфиний бассейн, решила она, будет назван в честь заброшенной деревни – Бассейн Горджонтула.

Тутул внезапно вскочил на ноги, качнув лодку. Подняв взгляд от блокнота, Пия увидела, что он указывает на дерево, которое торчало выше остальных, больше похожее на березу, чем на мангры, – стройное, со светлой корой и листвой, которая казалась почти серебристой на фоне густой темной зелени окружающих мангровых зарослей.

В конце захода Фокир удивил ее, повернув нос лодки в направлении берега. Пия еще не видела леса так близко, и у нее возникло такое чувство, будто она смотрит на него в первый раз. Прежде лес был либо наполовину затоплен, либо виднелся лишь далеким силуэтом, отражающимся в воде с высоты берега. Глядя на него сейчас, она была поражена, как заросли могут обманывать глаз. Дело не только в том, что лес представал зеленой ширмой или глухой стеной, – он, похоже, обманывал человеческое зрение, подобно искусно созданной оптической иллюзии. Такое обилие форм, линий, оттенков и текстур, что даже то, что было на виду, словно исчезало, растворяясь в сплетении линий, как скрытые фигуры на детских головоломках.

Фокир сделал еще один мощный гребок, поднял весла, и лодка ткнулась носом в ил. Потом он поднялся на ноги и, словно по волшебству, одним взмахом руки его лунги превратилась в набедренную повязку. Свесив ноги за борт, он спрыгнул в воду и толкнул лодку так, что та глубоко зарылась в берег. Пия, сидевшая на носу, оказалась практически на середине берега, а густое сплетение мангров закрывало склон впереди.

Фокир снял Тутула с лодки и сделал приглашающий жест рукой, Пия поняла, что он просит ее следовать за ним. Но куда он идет? Она вопросительно взглянула на него, и он ответил, указывая в направлении суши, куда-то за мангровые заросли.

– Туда?

Он махнул еще раз, призывая ее поторопиться. Пия заколебалась, сдерживаемая отвращением к грязи, насекомым и густым зарослям – всего этого на берегу имелось в изобилии. В иных обстоятельствах она даже не подумала бы лезть в чащу, но с Фокиром все было иначе. Почему-то она чувствовала себя в безопасности.

– Ну ладно. Я иду.

Закатав штаны до колен, она перекинула босые ноги через борт. Ил подался под ее весом, засасывая стопы с влажным чавкающим звуком. Она была застигнута врасплох, потому что когда Фокир бежал по берегу, ил вовсе не казался глубоким. Небольшого толчка, когда она спрыгнула с лодки, оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Вязкий ил захватил ее лодыжки, удерживая, смещая центр тяжести, и внезапно Пия почувствовала, что падает лицом вперед, но успела вытянуть руки. В тот же миг Фокир возник прямо перед ней и не дал ей шлепнуться в грязь. Она тяжело ткнулась в его плечо, снова вдохнула соленый запах его кожи. Чтобы устоять на ногах, она обхватила руками его торс, точно это был ствол дерева, одна рука вцепилась в лопатку, нырнув в углубление между мышцами и костью, вторая рука скользнула по его голой спине, остановившись на пояснице, и на миг она замерла от смущения. А потом Пия услышала голос Тутула где-то неподалеку – он с детским восторгом смеялся над ее замешательством – и осторожно отстранилась от Фокира. Когда Фокир крепкой рукой подхватил ее под локоть, Пия увидела, что он тоже смеется, но вовсе не грубо – его как будто больше позабавило ее удивление от контакта с илом, а вовсе не ее неуклюжесть.

Когда она окончательно обрела равновесие, он небольшой пантомимой показал, как нужно действовать на берегу. Приподняв ногу, он согнул большой палец, точно это крабья клешня, и вонзил его в ил, Пия попробовала повторить, и на пару шагов ее хватило, но потом нога вновь поехала вбок. К счастью, Фокир оставался рядом, и Пия опиралась на его руку, пока они не перебрались через ил и не углубились в заросли, окаймлявшие берег.

Только теперь Пия увидела, что он прихватил с собой мачете. Он шел впереди, взмахами ножа расчищая путь в густой листве. Вскоре зеленая преграда закончилась, и они выбрались на травянистую поляну, поросшую низенькими пальмами.

Тутул побежал к дальнему концу поляны и остановился перед тем, что Пия приняла за небольшую хижину на сваях. Подойдя ближе, Пия увидела, что это вовсе не хижина, а крытый соломенной крышей алтарь или святилище, оно отдаленно напоминало мамино место для пуджи, вот только изображения внутри не имели ничего общего со знакомыми ей индуистскими божествами. Здесь была женская фигура в сари, а рядом – мужская фигура поменьше. Между ними – тигр, присевший перед прыжком, узнаваемый по нарисованным полоскам.

Пия наблюдала, как Фокир с Тутулом проводят церемонию. Сначала они принесли листья и цветы и положили их перед изображениями. Затем, встав перед алтарем, Фокир принялся читать молитвы, склонив голову и сложив ладони перед грудью. Через несколько минут Пия выделила строки, повторявшиеся вновь и вновь, – там было слово, звучавшее как «Аллах». Она не задумывалась о религии Фокира, но сейчас решила, что он, наверное, мусульманин. Но тут же сообразила, что мусульманин вряд ли стал бы молиться перед подобными изображениями. То, что делал Фокир, выглядело в точности как индуистская пуджа ее матери, однако слова, казалось, говорили об обратном.

Впрочем, какая разница? Она рада была просто быть здесь, быть свидетельницей этого странного маленького ритуала.

Несколько минут спустя они пустились в обратный путь, и, выбравшись из мангровых зарослей, Пия увидела, что солнце скрылось за горизонтом и уровень воды спадает. Она аккуратно перебралась через ил и уже собиралась залезть в лодку, как Фокир махнул ей, привлекая внимание. Он стоял на коленях в двадцати метрах от нее, указывая рукой прямо на землю. Пия подошла взглянуть и увидела, что он показывает на углубление в иле, заполненное снующими крабиками. Она вопросительно приподняла бровь, а он вскинул раскрытую ладонь, как будто объяснял, что это такое перед ними – отпечаток руки. Пия недоуменно нахмурилась: какая еще рука могла оставить отпечаток в иле, кроме его собственной? Затем сообразила, что Фокир, наверное, имел в виду не «руку», а «лапу». «Тигр?» – едва не вырвалось у нее, но он предупреждающе поднял палец: Пия сообразила, что это наверняка какое-то суеверие – произносить это слово или даже как-то изображать его жестами было табу.

Пия снова взглянула на отпечаток и не увидела ничего, что указывало бы на то, что Фокир прав. Расположение следа усилило ее скепсис, ведь зверь был бы отлично виден с воды, она непременно его заметила бы. И разве сам Фокир был бы так беспечен, если бы поблизости действительно бродил тигр? Просто не сходилось.

А потом она услышала шумный выдох, и все мысли о тигре моментально улетучились из головы. Подхватив бинокль, Пия заметила два гребня, прорезавшие поверхность реки, – взрослая orcaella, плывущая рядом с детенышем. С отливом дельфины вернулись, их перемещения, кажется, в точности следовали той модели, которую она предполагала.

ТРЕВОГА

Канаи все еще читал в дядином кабинете, когда свет над столом мигнул и погас. Он зажег свечу и тихо сидел, пока затихало тарахтение генератора и облако тишины медленно окутывало остров. Канаи вдруг задумался, почему в английском языке тишина обычно «падает» или «опускается», как будто она занавес или нож. В безмолвии, последовавшем за отключением генератора, не было ничего внезапного, тишина напоминала скорее туман или дымку, медленно наползающую издалека, окутывающую одни звуки и одновременно раскрывающую другие: стрекот цикады, обрывок музыки из далекого радио, уханье совы. Каждый из этих звуков ненадолго заявлял о себе, чтобы вновь исчезнуть в надвигающемся тумане. Именно таким образом иной звук, незнакомый Канаи, проявился на миг, а затем угас. Эхо донеслось по воде из такого далека, что при работающем генераторе его и не расслышать, и тем не менее в нем звучали откровенная властность, мощь и угроза, которые не имели отношения к его громкости. Тихий, с паузами, но всякий раз за мгновением тишины следовал громкий и яростный всплеск тревоги, отмечаемый неистовым лаем со всех концов острова.

Прикрыв за собой дверь, Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью.

– Канаи-бабу?

Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари.

– Мойна?

– Да.

– Ты слышала… – Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. – Это… – начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. – Я не должен произносить это слово, да?

– Да. Его не следует говорить вслух.

– Откуда звук, как думаешь?

– Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте.

– Фокир еще не вернулся?

– Нет.

Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге.

– Не волнуйся, – попытался он успокоить женщину. – Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать.

– Он? – Злость кипела в ее голосе. – Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки – мой отец, братья, все вообще, – когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было.

– Но почему?

– Просто вот такой он человек, Канаи-бабу, – вздохнула она. – Ничего не может с собой поделать. Он как ребенок.

Лунный свет блеснул в трех золотых точках на ее лице, еще раз напомнив Канаи о звездах, выстроившихся в созвездие. И хотя ачоль ее укутывал голову, в каждом повороте лица сквозило беспокойство, никак не соответствовавшее чопорной манере носить сари.

– Мойна, скажи, – полушутливо, игривым тоном спросил Канаи, – разве ты не была знакома с Фокиром до того, как выйти за него замуж? Ты что, не знала, что он за человек?

– Да, – отозвалась Мойна, – конечно, знала, Канаи-бабу. Когда его мать умерла, его привез Хорен Наскор. Наша деревня была недалеко от их.

– Ты же умная девушка, Мойна, – продолжал Канаи. – Если ты знала, какой он, зачем выходила за него?

Она улыбнулась, словно сама себе.

– Вы не поймете.

Его уязвила уверенность в ее голосе.

– Я не пойму? – ядовито уточнил он. – Я знаю пять языков, я объездил весь мир. Почему это я не пойму?

Спустив ачоль с головы, она ласково улыбнулась ему.

– Неважно, сколько языков вы знаете. Вы не женщина, и вы совсем не знакомы с ним. Вы не поймете.

Она развернулась и ушла, оставив Канаи стоять в изумлении.