Текст книги "Голодный прилив"

Автор книги: Амитав Гош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

ВОДА ПРЕСНАЯ И СОЛЕНАЯ

Ночная жара оказалась такой мучительной, что Канаи пришлось встать и открыть дверь каюты, чтобы хоть немного проветрить. Оставив дверь приоткрытой, он улегся на койку и обнаружил, что в открытую дверь можно разглядывать окрестности. Луна светила достаточно ярко, чтобы деревья на Горджонтуле отбрасывали тени, рисуя темные полосы на серебристой поверхности воды. Лучик лунного света проник даже в каюту, осветив кучу испачканной илом одежды, которую Канаи накануне сбросил в угол.

Сон никак не приходил, а то, что являлось вместо него, не приносило покоя, раз за разом Канаи просыпался от собственных снов. К четырем утра он сдался и выбрался из постели. Туго замотав лунги на талии, он вышел на палубу и, к своему удивлению, увидел, что Хорен уже сидит в одном из кресел. Подперев подбородок кулаками, тот смотрел на реку. Услышав шаги Канаи, поднял голову и взглянул через плечо:

– Тоже не можете уснуть?

– Нет, – ответил Канаи, усаживаясь в соседнее кресло. – И давно ты тут?

– Примерно час.

– Лодку ждешь?

– Может, и так, – глухо проворчал Хорен.

– Но разве сейчас не темновато? Они найдут дорогу в ночное время?

– Посмотрите на луну, – сказал Хорен. – Сегодня она яркая. Никто лучше Фокира не знает эти кхалы. Он нашел бы дорогу, если б хотел, короче говоря.

Канаи не сразу сообразил, что за подтекст в этих словах.

– Что ты хочешь сказать, Хорен-да?

– Может, он не хочет возвращаться сегодня. – Хорен посмотрел Канаи прямо в глаза, и лицо его медленно расплылось в широкой улыбке. – Канаи-бабу, вы повидали столько разных краев, совершили столько разных дел. Хотите сказать, что не понимаете, что такое для мужчины быть влюбленным?

Вопрос настиг Канаи, словно удар в грудь, – не только потому, что он не сразу нашелся с ответом, но еще и потому, что показался совсем неподходящим, странно игривым, абсолютно не соответствующим такому человеку, как Хорен.

– Думаешь, дело в этом? – усомнился Канаи.

– Канаи-бабу, – засмеялся Хорен, – вы что, прикидываетесь слепым? Или просто не можете поверить, что такой темный неграмотный парень, как Фокир, может влюбиться?

Тут уж Канаи не стерпел:

– Почему ты так говоришь, Хорен-да? И почему я должен в это поверить?

– Потому что вы не первый, – тихо проговорил Хорен. – То же самое случилось с вашим дядей.

– С Нирмолом? Сааром?

– Да, Канаи-бабу. Той ночью, когда мы с ним высадились на Мориджапи. Вы правда думаете, это потому, что нас туда занесло штормом?

– Но тогда почему же?

– Как вы знаете, Канаи-бабу, мы с Кушум были из одной деревни. Она лет на шесть-семь младше меня, и когда я женился, она была еще ребенком. Мне тогда было четырнадцать, и я не имел права голоса в этом деле – вы же понимаете, такие вопросы решают старшие. Но отца Кушум я хорошо знал, потому что иногда работал на его лодке. Я был с ним в его последнем плавании, и я стоял на дамбе рядом с Кушум, когда он погиб. После этого я чувствовал особую ответственность за Кушум и ее мать, хотя мало что мог для них сделать. Я был молод, мне было немногим за двадцать, и у меня самого были жена и ребенок. Я понял, что дела у них совсем плохи, когда ее мать рассказала, что попросила Дилипа найти ей работу. Я пытался отговорить, пытался рассказать, какого рода работу он ей предложит. Она, конечно, не стала меня слушать – она так мало знала о мире, что подобное даже вообразить не могла. Но когда она уехала, я еще больше почувствовал ответственность за Кушум. Вот почему я привез ее к вашей тете на Лусибари. Когда же стало ясно, что даже это не может уберечь Кушум от Дилипа, я помог ей бежать – из Лусибари, из страны прилива. Я думал, что защищаю Кушум, но она оказалась по-своему гораздо сильнее, чем я, – ей не нужна была ни моя защита, ни чья-либо еще. Это я выяснил в тот же день, когда отвез ее на станцию в Каннинг, чтобы она смогла отправиться на поиски матери. Когда мы добрались туда, я понял, что, возможно, никогда больше ее не увижу, и попросил ее не уезжать. Я умолял ее остаться. Я боялся за нее – за девочку, отправляющуюся в одиночку в такую даль. Я сказал, что брошу жену, детей, сказал, что буду жить с ней и женюсь на ней. Но она и слушать не пожелала. Она полна была решимости добиться того, чего хотела, и так она и сделала. До сих пор помню, как она выглядела, когда я посадил ее в поезд, – в платье, и волосы еще не отросли. Она больше похожа была на ребенка, чем на взрослую женщину. Поезд скрылся из виду, но ее образ остался в моем сердце.

Восемь лет прошло, а потом до нас начали доходить слухи о беженцах, которые явились и заявляют свои права на Мориджапи. Люди сказали, что и Кушум среди них, что она вернулась с материка вдовой и привезла с собой сына. Я узнал, где она живет, и раза два-три проплыл в лодке мимо ее дома, но не мог набраться смелости и войти. В тот день, когда я повез вашего дядю на Кумирмари, я думал только о Кушум и о том, как она близко. А потом на обратном пути налетел шторм, как будто по воле самой Бон Биби.

И с того дня я не мог остановиться, только и плавал на Мориджапи. Ваш дядя стал для меня предлогом, так же как и я для него. Я видел, что он, как и я, постоянно думает о ней, она проникла в его кровь, как и в мою. При звуке ее имени он оживал, походка изменялась, слова лились потоком. Он был многословным человеком, ваш дядя, – а у меня слов было мало. Я видел, как он обхаживает ее своими рассказами и байками, – а я не мог предложить ничего, кроме себя, но в конце концов она выбрала меня.

В ночь накануне гибели, Канаи-бабу, когда ваш дядя писал последние слова в своей тетради, Кушум сказала: «Дай ему еще немного времени. Пойдем наружу». Она повела меня к моей лодке и там предоставила мне доказательство своей любви – все, чего может желать мужчина. Вода стояла высоко, и лодка, которую я спрятал в манграх, покачивалась на волнах. Мы забрались в лодку, и своей гамчой я вытер ил с ее лодыжек. А потом она омыла мне ноги своими руками. И как будто все преграды между нашими телами растаяли, и мы слились друг с другом, как река сливается с морем. И не было ничего сказано, и не нужно было ничего говорить; не было слов, которые лишь портят чувства, – только смешение, подобное тому, как смешиваются воды пресные и соленые, вдох и выдох, вверх и вниз, словно прилив и отлив.

ГОРИЗОНТЫ

На рассвете, когда Пия проснулась, ее лицо и волосы были влажными от росы, но поверхность воды почти полностью очистилась от тумана. Она подумала, что это каким-то образом связано с необычно теплой ночью, и порадовалась, что поднялся бодрящий ветерок и по реке побежала рябь: погода, казалось, будет помягче, чем накануне.

Фокир еще спал, поэтому она лежала не шевелясь, прислушиваясь к звукам раннего утра – уханью далекой птицы, шелесту ветра в мангровых зарослях и плеску воды в водоворотах прилива. Слух постепенно настраивался на восприятие мира, и вот она различила звук, отличный от остальных, – короткий и хриплый. Он звучал как выдох и все же вовсе не напоминал дыхание иравадийского дельфина. Пия перевернулась на живот и потянулась за биноклем: интуиция подсказывала, что это должен быть гангский дельфин, Patanista gangetica. Мгновением позже она заметила гладкую спину, выступающую из воды в паре сотен метров от носа лодки. Да, это он, Пия обрадовалась, что ее догадка так быстро обрела подтверждение. И это не одинокое животное – в непосредственной близости от лодки их было, наверное, трое.

Пия села. До сих пор ее крайне удручало малое число встреч с Platanista, и данный случай стал неожиданным бонусом. Она засекла координаты и полезла в рюкзак за таблицами данных.

Именно таблицы заставили заподозрить неладное. Фиксируя появление дельфинов, Пия заметила, что они всплывают на поверхность слишком часто, с интервалом всего в минуту или две между выдохами. И уже не раз она расслышала, наряду с дыханием, звук, напоминающий повизгивание.

Что-то здесь не так, решила Пия, обычно эти животные подобным образом себя не ведут. Она убрала записи и поднесла бинокль к глазам.

Размышляя над поведением дельфинов, Пия невольно возвращалась мыслями к статье, которую читала несколько лет назад. Автором был швейцарский цетолог, профессор Дж. Пиллери, один из пионеров изучения речных дельфинов, корифей в этой области. Насколько она припоминала, статья была написана в 1970-е. Научные интересы Пиллери привели его на реку Инд, в Пакистан, он заплатил рыбакам, чтобы те выловили для него пару Platanista, самца и самку. В статье описывался процесс во всех подробностях. Поймать этих дельфинов было непростым делом, потому что у Platanista такая точная эхолокация, что они способны обнаружить сеть и обойти ее, едва та опущена в воду. Рыбаки прибегли к хитроумной стратегии, заманивая неосторожных дельфинов в такие места, где можно было сбросить на них сеть сверху.

После того как два экземпляра были отловлены, следующей задачей Пиллери было доставить их в лабораторию в Швейцарии. История этого путешествия, насколько помнила Пия, была настолько запутанной, что она хохотала в голос, читая статью. Животных завернули в мокрую ткань и отвезли на моторной лодке к месту погрузки на Инде. Дожидавшийся там грузовик отвез их на железнодорожную станцию, а затем они отправились поездом до Карачи. Всю дорогу их тела постоянно поливали водой из родной реки. В Карачи поезд встречал «ленд-ровер», который отвез дельфинов в отель, где был подготовлен специальный бассейн. После того как животные отдохнули там пару дней, «ленд-ровер» доставил их в аэропорт Карачи. Дельфинов погрузили в самолет компании «Свиссэйр». С двумя дельфинами на борту самолет совершил промежуточную посадку в Афинах, прежде чем лететь в Цюрих, где температура была ниже нуля. Животных, согреваемых одеялами и грелками с горячей водой, поместили в обогреваемую машину «скорой помощи» и повезли в анатомический институт в Берн, где их ждал особый бассейн – резервуар, температура воды в котором поддерживалась ровно такой же, как в Инде.

И вот именно в этой странной среде обитания – в этом Инде в Альпах – Пиллери и наблюдал любопытный и прежде неизвестный аспект поведения Platanista. Эти животные оказались очень чувствительны к атмосферному давлению – было замечено, что атмосферные фронты, проходившие над Берном, заставляли их вести себя крайне необычно.

Пытаясь припомнить детали поведения плененных дельфинов, Пия отвлеклась от наблюдения за рекой и машинально взглянула на горизонт на юго-востоке. Остальная часть неба была безоблачной, но в той стороне горизонт приобрел характерный стальной отблеск.

Пия уронила бинокль, взгляд ее заметался с неба на дельфинов и обратно. Теперь она все поняла. И, не раздумывая, крикнула:

– Фокир, приближается буря! Нам нужно возвращаться на «Мегха»!

Палец Хорена указывал на юго-восточный квадрант неба, где на горизонте расплывалось темное пятно, словно сурьма стекала с века.

– Она пришла быстрее, чем я думал, – сказал Хорен, посмотрев на часы. – Сейчас половина шестого. Но мы можем подождать еще тридцать минут. Чуть задержимся – и не сможем вернуться на Лусибари.

– Но, Хорен-да, – возразил Канаи, – неужели мы бросим их одних лицом к лицу с циклоном?

– А что остается делать? Либо так, либо мы все потонем вместе с бхатботи прямо здесь. Я волнуюсь не только за свою жизнь или за вашу, нужно подумать и о моем внуке. А насчет безопасности, на это не стоит особенно рассчитывать. Я вообще не уверен, что мы вернемся.

– Но разве нельзя найти какое-нибудь укрытие где-нибудь недалеко? – предложил Канаи. – Какое-нибудь место, чтобы переждать шторм?

Указательный палец Хорена обрисовал окружающий пейзаж:

– Канаи-бабу, оглядитесь. Где вы видите укрытие? Видите острова вокруг? Когда налетит буря, они все окажутся на несколько футов под водой. Если мы останемся здесь, бхатботи либо перевернется посреди реки, либо его выбросит на берег. Здесь у нас нет шансов. Надо уходить.

– А как же они? У них есть шанс?

Хорен опустил ладонь на плечо Канаи:

– Послушайте. Будет нелегко, но Фокир знает, что делать. Если у кого-то и есть шанс, то именно у него. Говорят, его дед выжил в страшную бурю на Горджонтуле. Что еще я могу сказать? Это не в нашей власти.

УТРАТЫ

Только в половине шестого Фокир вывел лодку из устья ручья. Ветер усилился, однако Пию воодушевляло то, что небо оставалось по большей части ясным. Сначала ветер и волны скорее помогали, чем препятствовали, они подталкивали лодку в нужном направлении, словно дополнительная пара рук включилась в греблю. Пия сидела спиной к носу, поэтому, когда ветер был попутным, она могла видеть, как волны накатывают на лодку сзади. В тот момент они были лишь неровностями на поверхности воды, на гребнях не было пены, волны тихо вздымались позади лодки, приподнимали корму и опускали ее, прежде чем катиться дальше.

Спустя полчаса Пия проверила координаты, и результат ее вполне удовлетворил. Если удастся сохранить такой темп, они вернутся к Горджонтуле через пару часов – возможно, еще прежде, чем разразится шторм.

Но минуты ползли медленно, а ветер все крепчал, и темное пятно в небесах расползалось все быстрее и быстрее. Маршрут их в любом случае предполагал множество поворотов. Всякий раз, как они меняли курс, ветер налетал под новым углом, порой ударяя так, что лодка кренилась. По мере того как нарастала скорость ветра, волны становились выше и на гребнях их появлялись белые прожилки. Дождя не было, но ветер нес залпы брызг прямо в лицо. Вскоре одежда Пии промокла, а губы приходилось облизывать, чтобы на них не нарастала корка соли.

На входе в первую мохону их встретили волны гораздо выше тех, что они уже повидали. Вода впереди бурлила, приходилось налегать на весла, чтобы провести лодку через гребни волн. Сил уходило вдвое больше, чтобы покрыть расстояние вдвое меньше, как если бы дорога, некогда ровная, теперь тянулась через гряды холмов и долин.

Когда они пересекли мохону, Пия проверила показания навигатора, и эта короткая манипуляция позволяла хоть на минутку перевести дыхание. Но сами данные оказались совсем неутешительными, они подтверждали субъективное впечатление – скорость снизилась, они практически ползли как улитка.

Пия потянулась за веслами, когда что-то коснулось ее щеки и упало на колени. Лист мангрового дерева. Она посмотрела налево, в ту сторону, откуда прилетел лист. Они находились сейчас посреди широкой реки – Пия прикинула, что ветер отнес лист на добрых два километра, от берега до лодки.

Они повернули еще раз, и теперь Пия тоже гребла, сидя спиной к ветру. Волна часто накатывала со слепой стороны, и сначала лодку высоко поднимало, потом наступал тревожный захватывающий момент, когда лодка словно зависала на гребне водяного хребта, и вот уже летишь вниз, в котловину, цепляясь за борта, чтобы удержать равновесие. С каждой новой волной как будто ведро воды выливали на спину.

От мощных сотрясений при падениях с гребня волны фанерные планки, покрывавшие палубу, вскоре расшатались, начали дрожать и грохотать, ветер подхватил одну из них, сорвал, и фанера исчезла в мгновение ока. Чуть позже еще одна планка отлетела и унеслась, вертясь в воздухе, а потом еще одна, обнажив трюм. Пия теперь видела закуток, где Фокир держал крабов.

Очередной поворот развернул лодку бортом к ветру, резко накренив. Весло в правой руке Пии оказалось почти на треть метра выше, чем в левой, и, чтобы дотянуться им до воды, Пия была вынуждена подаваться вбок. Когда лодка накренилась, рюкзак под навесом начал перекатываться. Пия рассчитывала, что в укрытии он останется сухим, но теперь это едва ли имело значение. Брызги летели с разных сторон, так что все давно промокло. Когда лодку вновь сильно качнуло, рюкзак подбросило в воздух, и он вылетел бы за борт, если бы не навес. Пия бросила весла, поползла вперед и придавила животом рюкзак. Там было все ее снаряжение: бинокль, эхолот – все, кроме GPS-навигатора, который она прикрепила к петле на ремне брюк. А еще в рюкзаке хранились все данные, которые она собрала за последние девять дней, пластиковый пакет с таблицами был пристегнут к планшету.

Пия поискала, чем бы закрепить этот бесценный рюкзак, и Фокир на минуту прекратил грести, чтобы передать ей обрывок веревки. Она, приняв с благодарностью, продела веревку в лямки и крепко привязала рюкзак к бамбуковому ободу навеса. Потом приоткрыла клапан – ровно настолько, чтобы проверить снаряжение. Рюкзак был сшит из плотного водонепроницаемого материала и внутри оставался более-менее сухим. Застегивая рюкзак, Пия взглянула на карман, где лежал ее сотовый телефон. В Индии она им не пользовалась, поэтому не заряжала и не включала с момента приезда, но сейчас, когда лодка кренилась и болталась из стороны в сторону, внезапный приступ любопытства побудил Пию нажать кнопку. Настроение чуть улучшилось при виде знакомого зеленоватого свечения экрана, но вновь упало, когда появился значок, указывающий на отсутствие связи. Пия положила телефон обратно в рюкзак и плотно застегнула клапан, прежде чем браться за весла.

Ветер стал еще сильнее, а крен лодки гораздо более выраженным. Пия работала веслами, а мысли возвращались к телефону. Она вспомнила, как читала сообщения людей, звонивших из-под обломков сошедших с рельсов поездов, из-под руин домов, разрушенных землетрясением, из горящих башен Всемирного торгового центра.

Кому бы позвонила она? Не друзьям на Западном побережье – они не знали, где она, а объяснять пришлось бы слишком долго. Может, Канаи? Она припомнила, что вместе с адресом на обратной стороне своего «подарка» он написал и пару телефонных номеров – один из них как раз номер мобильного. Наверное, он сейчас в самолете на пути в Нью-Дели. Или уже в своем офисе? Странно было бы звонить ему, он наверняка сказал бы что-нибудь, что ее рассмешило бы. На этой мысли Пия прикусила губу – неплохо было бы посмеяться прямо сейчас, когда лодка скрипит и стонет, как будто готова в любую минуту развалиться.

Пия крепко зажмурилась, как, бывало, делала в детстве. Пускай это случится на суше, уговаривала она себя, бормоча слова вслух, как молитву. Что бы ни произошло, пускай это случится на земле. Не в воде, пожалуйста. Только не в воде.

Лодка завалилась набок, входя в очередной поворот, и, когда они обогнули мыс, Фокир приподнялся на корточки и показал на клочок земли вдалеке: Горджонтула.

– «Мегха»? – спросила она. – Хорен?

Фокир покачал головой, и Пия тоже приподнялась, чтобы увидеть своими глазами. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться – Фокир прав, катера нет. Воды вокруг острова были пустынны, лишь белые гребешки волн.

Пия все еще пыталась осознать этот факт, когда ветер подхватил серый пластик, которым был обтянут тент лодки, – остатки американской почтовой упаковки, которую Пия опознала, впервые попав сюда. Внезапно часть обшивки оторвалась от обода. Она, как парус, развевалась над лодкой, а потом раздался жуткий треск шпангоутов. Ветер, казалось, превратился в когтистого зверя, яростно пытающегося разорвать лодку на части.

Корма дрогнула, когда пластик натянулся, толкая нос вниз. Фокир бросил весла и метнулся вперед – обрезать этот гибельный парус. Он рубил пластиковые крепления, и тут весь навес с громким треском оторвался от лодки и полетел в небеса, увлекая за собой рюкзак Пии, как ленту воздушного змея. В считаные мгновения навес, пластиковую обшивку, рюкзак со всем снаряжением, данными и подарком Канаи унесло так далеко, что они превратились в единую маленькую точку на чернильном небе.

Когда «Мегха» вошла в мохону Раймонгол и взяла курс на Лусибари, было уже почти одиннадцать. Вода, заметил Канаи, стала необычайно прозрачной и коричневой, на фоне стального оттенка неба она отливала неоновым светом, словно подсвеченная снизу.

Им предстояло пересечь самое широкое открытое водное пространство, и волны здесь были выше, чем все, что они видели до сих пор. Звук мотора менялся в ритме волн, взмывая до жалобного воя, когда судно врезалось в очередной вал. Столько воды перекатывалось через нос, что окна рулевой рубки были постоянно усеяны брызгами.

Большую часть пути Канаи сидел в рубке с Хореном, который становился все мрачнее по мере того, как ветер набирал силу. Когда «Мегха» столкнулась с волнами мохоны, Хорен повернулся к Канаи:

– Мы черпаем много воды. Если она попадет в мотор, нам конец. Вам лучше спуститься вниз и посмотреть, чем можно помочь.

Канаи кивнул, вскочил, чуть пригнулся, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Подтянув подол лунги, он подоткнул его, прежде чем открыть дверь.

– Осторожно, – предупредил Хорен, – палуба скользкая.

Не успел Канаи повернуть ручку, как ветер вырвал дверь у него из рук и распахнул, прижав створку. Канаи сбросил сандалии, оставил их в рубке. Пришлось как следует навалиться на дверь, преодолевая напор ветра, чтобы закрыть. Шаг за шагом, вжавшись в борт, он двинулся к лесенке, ведущей на нижнюю палубу. Поставив ногу на первую ступеньку, он почувствовал, как жадно вцепляются в тело порывы ветра, – будь на нем сандалии, их уже сорвало бы с ног. Ветер тащил с такой силой, что Канаи понимал: достаточно только чуть разжать руки, и его сбросит с лестницы прямо в бурлящую воду.

Едва он шагнул с последней ступени в просторный камбуз, ноги тут же утонули по щиколотку. В глубине темного помещения рядом с корпусом дизельного двигателя стоял Ноген и мрачно вычерпывал воду пластиковым ведром.

– Еще ведро есть?

Ноген ткнул рукой на жестяную банку, плавающую в маслянистой воде. Канаи ухватил банку за ручку, но стоило потянуться к воде, как его сбило с ног внезапным резким креном бхатботи. Выпрямляясь, он обнаружил, что наполнить ведро непросто, поскольку шторм и воду раскачивал туда-сюда, как будто забавляясь и вынуждая бессмысленно метаться из стороны в сторону. Через некоторое время Ноген прервался и указал на берег:

– Мы близко к Лусибари. Вы туда направляетесь?

– Да. А вы разве нет?

– Мы – нет. Нам нужно на соседний остров, это единственное укрытие в окрестностях. Вы лучше спросите дедушку, как вам высадиться. В такой ветер это будет нелегко.

– Ладно. – Канаи пополз обратно по лестнице вверх и маленькими шажками добрался по скользкой палубе до рубки.

– Что там внизу? – спросил Хорен.

– Когда мы были посреди мохоны, все было плохо. Но сейчас получше.

Хорен ткнул большим пальцем в стекло рубки:

– Глядите, это Лусибари. Хотите сойти здесь или пойдете с нами?

Канаи уже успел это обдумать.

– Я высажусь на Лусибари, – ответил он. – Машима там одна. Я должен быть с ней.

– Я подойду поближе к берегу, как смогу, – сказал Хорен. – Но потом вам придется пробираться вброд.

– А мой багаж?

– Лучше оставьте его здесь. Я потом привезу.

Канаи волновался за одну-единственную вещь в багаже.

– Я оставлю все, кроме тетради, – сказал он. – Заверну ее в полиэтилен, чтоб не промокла. Хочу забрать ее с собой.

– Вот, возьмите. – Откуда-то из-под штурвала Хорен выудил полиэтиленовый пакет. – Торопитесь. Мы почти на месте.

Канаи выбрался из рулевой рубки и ступил на палубу. Пара шагов – и он у двери каюты, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. В полумраке Канаи отпер чемодан, достал тетрадь Нирмола, бережно завернул в пакет.

Хорен ждал на палубе.

– Вам тут немного осталось, – сказал он, указывая на дамбу Лусибари, метрах в тридцати от них.

Вдоль основания насыпи, где волны мохоны разбивались об остров, виднелась полоса пенящегося белого прибоя.

– Вода неглубокая, – успокоил Хорен. – Но будьте осторожны. – И, словно спохватившись, добавил: – Если встретите Мойну, скажите ей, что я вернусь за Фокиром, как только буря утихнет.

– Я тоже хочу пойти с тобой, – попросил Канаи. – Загляни по пути на Лусибари.

– Заеду за вами, когда время придет. – Хорен вскинул руку, махнув на прощанье. – Но обязательно дайте знать Мойне.

– Непременно.

Канаи перебрался на корму, где Ноген уже спустил трап.

– Встаньте спиной вперед, – велел Ноген. – Держитесь руками, как за лестницу. Не то ветром снесет.

– Хорошо. – Канаи, готовясь спуститься, затолкал за пояс лунги упакованную в пластик тетрадь. Потом повернулся и, наклонившись, ухватился обеими руками за края трапа. И тут же понял, что если бы не прислушался к совету мальчика, его непременно сдуло бы в воду. Канаи задом сполз на четвереньках по трапу и выпрямился, только сойдя с него. Еще мгновение он держался за трап, восстанавливая равновесие, а ноги меж тем медленно погружались в ил. Воды было примерно по пояс, и он чувствовал, как течение бушует вокруг него. Он передвинул тетрадь повыше, прижав к груди. Затем, не сводя глаз с берега, начал продвигаться к суше, осторожно переступая, нащупывая опору босыми ногами. Когда вода опустилась до колен, он перевел дух – теперь он почти у цели и знал, что справится. Канаи услышал, как позади него завелся двигатель, и обернулся посмотреть.

И тут все и случилось, будто ветер дожидался именно этого момента беспечности, – его резко развернуло и отбросило на бок в воду. Канаи вытянул руки в ил и вынырнул, отплевываясь. Он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как тетрадь приплясывает в водовороте в десяти метрах от него. Еще пару минут она оставалась на поверхности, прежде чем скрыться из виду.