Текст книги "С любовью, Рома (СИ)"
Автор книги: Алиса Евстигнеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Глава 13
Семь лет назад
Соня
Первую четверть восьмого класса я закончила с грехом пополам. Таких паршивых оценок мой дневник ещё не видел ни разу в жизни. На итоговом классном часе я была готова провалиться от стыда сквозь землю, особенно на фоне Чернова, который без особых усилий выходил чуть ли не отличником. На самом деле всем было глубоко наплевать на мои оценки, одна лишь Марго повздыхала на тему «Соня, как же так?!». Я же восприняла случившееся как полное фиаско: учёба являлась моим единственным билетом в будущее, рассчитывать на что-либо кроме попросту не приходилось. А тут… в общем, из-за исчезновения мамы я расклеилась настолько, что окончательно потеряла веру в то, что однажды смогу выбраться из этой ямы.
И помощь большого семейства лишь доказывала мое бессилие. Поэтому на каникулы я уходила с самыми мрачными мыслями, благо что дома меня ждала бабушка, которой стало заметно лучше. Ну а маму должны были выписать через пару месяцев, по крайней мере, Александр Дмитриевич так сказал.
Из здания школы мы вышли втроём: я, Рома и Кир.
– Может быть, в кино сходим? – спросил одноклассник.
Кирилл бросил на него измученный взгляд Добби с мольбой подарить ему носок. В последнее время Рома постоянно таскал его с собой, и я могла только представить, насколько мы оба должны были осточертеть мелкому.
– Я – пас, – опередила его. – Домой хочу.
– Можно завтра, – не сдавался Рома.
– Завтра тоже дела.
– Послезавтра, – с каждым словом мрачнел Ромка.
– А послезавтра мы папе помогаем, – таки вклинился Кир, чем явно взбесил брата. Но честь и хвала выдержке Чернова: убивать при мне Кирилла он не стал.
– Тебя спросить забыли, – сквозь зубы процедил Роман Александрович.
– Не важно, – поспешила выпалить я, возможно спасая жизнь младшему из Черновых, – у меня всё равно… дела. Всю неделю.
Врать им было стыдно, поэтому, пряча глаза от своих спутников, я резко засобиралась домой.
– Мы проводим, – как обычно, попытался настоять на своём Рома.
– Не стоит, вам же в другую сторону.
– Мы через магазин.
Тяжкий вздох Кирилла.
– А мне нужно в аптеку, для бабушки.
– Аптека же рядом с домом.
– Мне в другую.
В итоге от Черновых я буквально сбежала при первой удобной возможности, стоило лишь братьям отвлечься на Стаса с Дамиром, появившихся на школьном дворе.
Петляя по дворам и делая огромные крюки, я окрестила себя самой неблагодарной свиньёй в этом мире. Но уж слишком был велик мой долг перед Александром Дмитриевичем и сыновьями.
Дома меня ждала порядком исхудавшая бабушка, с обвисшими щеками, погрустневшими глазами и посеревшей кожей.
– Каникулы?
– Угу.
– Как четверть закончила?
– Как обычно, – выдавила я улыбку. – Четвёрки и пятёрки.
– Давай в дневнике распишусь.
– Ой, а я его у Маргариты Дмитриевны оставила, – выдала заранее приготовленную ложь, искренне веря в то, что вру исключительно во благо бабули.
– Сонь.
– Ба, а ты чего, собственно, встала? – перешла я в наступление. – Тебе врачи что сказали? Отдыхать больше. Вот и давай! Я сейчас переоденусь и обед приготовлю.
– Да я уже приготовила.
– Ну ба-а-а-а…
***
Осенние каникулы потянулись нескончаемой вереницей дней, похожих один на другой. На смену страху за родных пришла тоска. Почти неделю я никого не видела, кроме бабули и Муси. Пару раз звонили Ксюша с Таней, даже звали гулять, но я сослалась на простуду, продолжая всё глубже вязнуть в своей лжи.
– Ты недавно болела, – напряглась Лапина.
– До конца не вылечилась, – выкрутилась я.
Тем не менее желание спрятаться ото всех не мешало мне тосковать о Ромке и нашем «великом поцелуе», который и на поцелуй-то не очень тянул. Однако, когда я вспоминала тот день, мои щёки заливались румянцем, а ладони начинали потеть.
Я скучала по Чернову! А он, гад этакий, всё же обиделся на мои отмазки и пропал с горизонта. Это было правильно и закономерно, но ни коим образом не препятствовало моей тоске по его идеальной чёлке и презрительной усмешке.
***
Был последний день перед выходом в школу. Я сидела в своей комнате и пустым взглядом смотрела в книгу. При всей моей любви к Маргарите Дмитриевне я бы, будь моя воля, школьную программу по литературе знатно перекроила. Можно подумать, в нашей жизни без этого было недостаточно страданий. С Хлестаковым у меня взаимопонимания не случилось.
На улице уже стемнело, и я было даже подумала, не пойти ли спать – всё равно заняться было нечем. Покосилась на кошку, которая вольготно развалилась на моей подушке. Вот уж кому не нужно было переживать о том, что завтра в школу.
– И что я буду делать, когда он опять откажется сидеть со мной?
Вопрос был скорее риторический, но кошка всё же решила мне ответить протяжным «мяу».
– И нечего на меня ругаться, – надула я губы, по-своему поняв услышанное. – Но так всем будет… спокойней.
Муся повторила своё «мяу» и, поднявшись на лапы, неожиданно подскочила и бросилась к окну, которого, к слову, в последнее время сторонилась как огня. Должно быть, свобода за пределами дома оказалась слишком серьёзным испытанием и повторять ей больше не хотелось.
– Ты таки решила сбежать от меня?
– Мяу-у-у.
– Серьёзно, что ли?
– Мя-а-ау.
– Муся!
– Мя-а-а…
Мои способности понимать кошачий язык зашли в тупик, поэтому я предприняла попытку взять живность на руки, но та в один рывок запрыгнула на подоконник, как раз вовремя, чтобы я успела встретиться взглядом с Черновым, стоящим по ту сторону стекла.
***
Ромка одним рывком подтянулся на руках и, закинув ноги на подоконник, влез в квартиру.
Я всё это время стояла посреди комнаты, прижимая к груди притихшую кошку. Кажется, она искренне считала свою миссию выполненной и теперь спокойно наблюдала, как в наш дом нагло врывается непрошенный гость. Хотя если учесть, что окно я открыла сама, то не такой уж он был… непрошенный.
– И часто ты так сталкеришь? – бурчала я, пока Рома, сидя на подоконнике, стягивал с себя уличную обувь.
– Впервые, – честно признался он, после глянул в мою сторону с упрёком, будто бы говоря: «Смотри до чего ты меня довела». Я же лишь пожала плечами. А чё я? Я ничё.
Чернов спрыгнул с подоконника и принялся закрывать за собой оконную створку, чуть не снеся цветок, стоявший рядом, но вовремя сумел его поймать, при этом устроив ужасный шум.
– Тихо ты! – зашипела я на него. – Бабулю разбудишь.
Бабушки я не боялась, но наличие в своей комнате постороннего мальчика вряд ли смогла бы объяснить.
Рома фыркнул и принялся стягивать с себя куртку с шапкой. От него немного веяло холодом – в последние дни близость зимы ощущалась всё сильнее. И его красные щёки были тому веским доказательством.
– То есть ты надолго?! – догадалась я, чуть не выронив кошку из рук, после того, как мой одноклассник пару раз наморщил нос, осматривая комнату и усаживаясь на край дивана.
– Ну да, – пожал он плечами, – я пришёл расставить все точки над «i».
– Какие точки? Над какими «i»? – всё-таки отпустила Мусю на пол, уперев руки в бока. Кошка же принялась обнюхивать черновскую куртку, видимо, в поисках мамонта. Надежда, как известно, умирает последней.
Роман Александрович недовольно насупился и попытался прожечь во мне две дырки своим фирменным взглядом. Я же в тайне наслаждалась, разглядывая его: слегка взлохмаченные после шапки волосы, оранжевая футболка с серой толстовкой, тёмные джинсы, весёлые носки с изображением кактусов, огромные часы на запястье и айфон в руках. Несмотря на всю небрежность его внешнего вида, Рома, как обычно, смотрелся дорого, вызывающе и… Он явно был инородным телом в нашей старенькой обшарпанной квартире. И от этого становилось невыносимо грустно. Вспомнились машина его отца и та лёгкость, с которой они тратили деньги на незнакомого им человека. Ну вот скажите, как я в линялой футболке и шортах, которые когда-то давно были джинсами, с волосами непонятного цвета и формы вписывалась во всё это? Ни-как.
– Зря ты пришёл, – в конце концов подытожила я.
– То есть я тебе настолько неприятен?! – едва ли не с отвращением в голосе воскликнул он.
То, что я сама когда-то задавала ему подобный вопрос, как-то совсем выветрилось из моей головы.
– Это-то тут при чём? – всплеснула руками.
– А как ты тогда объяснишь происходящее?! Если тебя так сильно задело то, что… я тебя поцеловал, – тут он подскочил на ноги, я же от неожиданности отскочила назад, испугавшись, что он решит повторить. Или не испугавшись, а где-то в тайне надеясь на что-нибудь подобное. – Ну извини!
Сдавленно сглотнула. Было что-то такое в Ромкином тоне, что заставляло мой пульс сбоить.
– Так вот, значит, в чём дело, – обречённо фыркнул он. – Дружить со мной можно, а всё остальное…
– Что «всё остальное»?! – не выдержала уже я. – Тебе напомнить, как ты сам от меня шарахался? Едва ли не с зубовным скрежетом реагируя на каждое прикосновение?! Как срывался по поводу и без?!
– То есть в этом всё дело?
– Рома, чего ты от меня хочешь?
– А вопросом на вопрос неприлично отвечать, – оскалился он, вызывая во мне жгучее желание придушить некоторых.
– Ты себя видел?
– А что со мной? – кажется, на самом деле испугался он, быстрым движением касаясь чёлки, словно проверяя, на месте она или нет.
– Вот именно что ничего! У тебя слишком идеальная семья, отец, мать, братья, собака…
– Не совсем понимаю, при чём тут мои родители, но тебе напомнить, что они пытаются развестись?
– Да какая разница? Главное, что они делают ради тебя… вас, всё возможное и невозможное. Вы ведь на самом деле не представляете, что это такое, когда есть нечего… когда в доме нет микроволновки, потому что это, блин, не вещь первой необходимости!
– То есть во всём виновата микроволновка? – Ромка глянул на меня как на сумасшедшую, издевательски изогнув бровь.
– Да нет же! Просто… просто мы слишком разные.
Самым смешным в этой ситуации было то, что мы оба так и не назвали вещи своими именами. Цель Роминого визита как бы подразумевалась, но никто из нас ни разу не произнёс её вслух. И я дико боялась того, что попросту всё выдумала.
– Разные для чего?! – неожиданно громко рявкнул Чернов, напугав нас обоих. Мы замерли на месте, глядя друг на друга безумными глазами.
Мир вокруг нас замер, зато за дверью послышались шаркающие шаги.
– Соня, – позвала меня бабушка.
Сердце резко ушло в пятки, и я, плохо понимая, что делаю, схватила Рому за руку и… затолкнула его в приоткрытый шкаф, в самый последний момент успев запихнуть туда же его верхнюю одежду.
Дверь отворилась, и настороженная ба заглянула в комнату. Я же «совершенно беспалевно» вытянулась по стойке смирно.
– С кем ты разговариваешь?
– С… Мусей? – то ли спросила, то ли ответила я. Благо что в этот момент кошка с самым заинтересованным видом сидела на спинке дивана, грозно посматривая в сторону шкафа.
– И она тебе отвечает? – напряжённо уточнила бабуля. – Я два голоса слышала.
– Ну да, – закивала головой. – Я за неё отвечаю. Муся, у тебя лапы слишком разные. Разные для чего?! – последнее предложение я старательно пыталась произнести голосом Чернова.
– А-а-а зачем это нужно?
Надула щёки, оттягивая время.
– Репетирую.
– Что?
– М-м-м, у нас в школе открывают… театральный кружок…
– Ха, – донеслось из шкафа, пришлось усиленно кашлять и мысленно посылать проклятия домовому (шкафному?).
– Сильно не усердствуй, – попросила ничего не заметившая бабушка. – Тебе об учёбе думать надо.
– Хорошо! – едва ли не на крови поклялась я. Вот только художественной самодеятельности мне не хватало. – Никакого театра.
Бабуля посмотрела на меня с сомнением и, пожелав спокойной ночи, прикрыла за собой дверь.
Выдохнув с облегчением, я рухнула на диван. Рома со свойственным ему изяществом выбрался из шкафа с видом, словно это был не советский шифоньер, а как минимум салон «бентли».
Сев рядом, он задумчиво поскрёб подбородок, после чего уточнил:
– Так, на чём мы остановились?
Печально улыбнулась.
– Ром, ты разве не видишь, какая она… моя жизнь?
– Какая? – с интересом взглянул он на меня.
– Такая вот… нелепая и несуразная. Ром, у меня больная бабушка и не менее больная мать, древняя квартира и куча проблем.
– И что?
– Просто не могу… Ты не представляешь, насколько убогой я чувствую себя, находясь рядом с тобой.
Признаваться в этом было стыдно. Настолько, что где-то внутри себя я боялась, что вот сейчас он возьмёт и рассмеётся, мол, и правда, зачем ты мне такая. А то и вовсе: с чего ты вообще взяла, что ты мне нужна?
Но он молчал, смешно морща нос, будто бы принимая решение, достойное вершителя судеб. Я нервничала, заламывая пальцы, а он всё о чём-то думал, после чего неожиданно выдал:
– Знаешь, почему мне тяжело переносить чужие прикосновения?
– Ты брезгливый?
– Почти. Теорий несколько. Тётя Лена – мамина подруга и психолог по совместительству – утверждает, что это зачатки ОКР.
– Что это?
– Обсессивно-компульсивное расстройство. Я читал про это. Смысл такой, что человек всё время беспокоится о чистоте, потому что хочет хоть что-то контролировать в своей жизни.
– А ты хочешь?
– Да нет, мне просто… сложно. И вот тут в игру вступает мамина теория. Согласно этой теории мне пришлось пережить слишком много вторжений чужих людей в свою жизнь. Что-то там про нарушение телесных границ. Но это она сто пудов тоже у Лены набралась. А папа полагает, что я просто впитал в себя все их тревоги перед инфекциями и прочим. Ну и вообще, что меня избаловали и временами меня пороть надо. Но сам чего-то не рискует.
Затаив дыхание, слушала его признания, такие неожиданно откровенные, тщательно пытаясь сложить одно с другим.
– Ты болел чем-то?
– Да, острый лейкоз, – сообщил он до безобразия легко, словно признаваясь в том, что у него тоже бывал насморк.
Я шокированно прижала пальцы к губам, на что Рома нахмурился, явно давая понять, что драматические сожаления ему не нужны.
– Это давно было. Я даже не помню толком ничего. Мне год был, когда всё началось. Меня лечили, лечили, потом ещё немного лечили и… ничего не помогло. В итоге мама взяла папу за одно место, и… они родили Кирилла. Собственно, это благодаря ему я жив: он был моим донором. Меня реабилитировали, реабилитировали и… выреабилитировали. И вот он я.
Конечно же, он храбрился, прячась за юмор и безразличие, но я чувствовала, как непросто дался ему этот рассказ.
– Я очень рада, что… вот он ты.
Он слабо улыбнулся.
– Ты понимаешь, зачем я тебе рассказал эту историю?
– Да, – выпалила я, при этом отрицательно помотав головой.
На что Ромка усмехнулся уже куда более искренне.
– Если ты думаешь, что у меня в жизни всё… замечательно, то ты ошибаешься. У меня в биографии рак, почти случившийся развод родителей, пятеро братьев и сестёр и клиническая непереносимость прикосновений.
Он говорил это всё, пристально глядя мне в глаза, будто бы гипнотизируя. По крайней мере, мне никак не удавалось сделать вдох полной грудью и отвести он него взгляд.
– Ну из нас и парочка подобралась, – слабо пошутила я.
– Парочка, – повторил он. – Мне нравится.
– Что? – непонимающе свела брови.
– Не что, а кто. Ты мне нравишься.
Сказал и сам же перестал дышать. И это было так странно… Так пробирающе. Кажется, во мне даже что-то задрожало.
– Ром…
– Нет, ты не понимаешь. Я тебе уже сколько раз пытался намекнуть, а ты как непрошибаемая.
– Просто я не понимаю, почему я. Зачем тебе такая?
Он поднял руку и протянул её к моему лицу, но так и не коснулся.
– Можно? – спросил, но как-то сдавленно, искусственно. И тут до меня дошло.
– А ты хочешь этого?
– Очень.
Его ладонь легла на мою щёку, заставив всё внутри меня замереть, даже сердце, кажется, перестало биться… совсем. Но при этом всём где-то так же в области груди начало разливаться тепло: обжигающее, волнительное, тревожащее. Его пальцы скользили по моему лицу, исследуя. Он касался едва-едва, но меня словно током прошибало, пока, наконец, его рука не спустилась к моим губам.
– Можно? – повторил он, а я так и не смогла выдавить из себя ни слова. Но едва заметно кивнула головой, и для Ромы этого оказалось достаточно.
Поначалу поцелуй напоминал то, что случилось с нами в школьном коридоре. Ромка просто прижался к моему рту своим. Мы забавно стукнулись носами, но веселья никто из нас не испытал. Я чуть наклонила голову, подстраиваясь под него, чужие губы неуверенно задвигались, касаясь моих осторожно и несмело. И я ответила. Теорию поцелуев я знала исключительно по фильмам и фанфикам, втайне прочитанным в интернете. Но ничто из этого не соответствовало той реальности, что случилась с нами.
Нам было страшно, он дрожал, а я… а я вовсе была на грани обморока, но каждое мгновение, проведённое в этом поцелуе, с чувством отзывалось в каждой клеточке моей души. И хотелось лишь одного – чтобы наш поцелуй не заканчивался никогда. Но физиология взяла своё, и мы оба начали задыхаться.
Чернов оторвался от меня так же резко, как и коснулся.
Оба выглядели ошарашенными. Казалось, что даже волосы на голове дыбом встали.
– А мне понравилось, – невпопад выдала я, а он улыбнулся, неожиданно заключив меня в объятия. И реветь мне на этот раз совсем не хотелось.
Рома легко засмеялся и хрипловато заметил:
– Мне тоже.
Уходил он также через окно.
Неловкость буквально сквозила между нами: я смущённо переступала с ноги на ногу, а он прятал глаза. При этом оба понимали, что больше никогда и ничто не будет как прежде.
***
Мы не встречались. Но мы абсолютно точно были вместе, только до конца не осознавали, в качестве кого. Внешне практически ничего не изменилось: мы не ходили по школе, держась за руки (Рома бы скорее руку себе отгрыз), не целовались, шкерясь по углам, не смотрели друг на друга влюблёнными глазами. Мы просто были: сидели за одной партой, разговаривали, молчали, временами вместе делали уроки и занимались прочей подростковой фигнёй, вписывающейся в общепринятые рамки приличия.
Наверное, всё дело было в том, что на тот момент и Рома, и я, несмотря на все жизненные перипетии, по большей части являлись всего лишь детьми, которые пытались казаться взрослыми. В то время как наши сверстники познавали алкоголь, курительные смеси, вейпы, сигареты и прочие прелести подросткового бунта, мы с Черновым предпочитали попросту держаться рядом, ведь вместе было не так… одиноко. А может быть, мы слишком хорошо понимали друг друга на каком-то интуитивном уровне и опасались поднимать всё то, что хранилось в потёмках наших душ.
К тому же для этого нужно было время, а его катастрофически не хватало – Рома почти всё время пропадал с братьями и отцом на новой квартире, занимаясь ремонтом. Александр Дмитриевич не терял надежды однажды вновь завоевать жену. Что думали остальные по этому поводу, оставалось тайной, один лишь Ромка без устали ворчал, жалуясь на эксплуатацию несовершеннолетних. С его патологической тягой к чистоте и комфорту он тяжело переносил ремонтный хаос – вечную пыль, запах краски, горы строительного мусора. Однако жаловался он на всё это с таким упоением, что становилось ясно: радость от присутствия отца в его жизни перевешивала всё остальное.
– Ты по нему скучал, – однажды озвучила я очевидное.
– Ну это же папа, – немного подумав, пожал плечами Чернов, как если бы озвучил самую очевидную вещь в мире.
Для меня это было непостижимо. Вернее, на уровне мозгов я его прекрасно понимала. К тому же мы говорили не о каком-то абстрактном папе, а о самом Александре Дмитриевиче, на которого я смотрела едва ли не с открытым ртом. Но в глубине души я Роману завидовала. Своего отца я не знала даже примерно. Мама умела хранить свои тайны, а бабушка лишь отмахивалась от робких вопросов, задаваемых мной в детстве. А с возрастом я и вовсе пришла к неловкой догадке, что, возможно, мама попросту сама не знала, от кого родила. И это стало ещё одним поводом стыдиться своей жизни.
А вот Ромке достался Отец с большой буквы, который был готов вывернуться наизнанку, лишь бы его дети были счастливы. Единственной, кто мог составить ему конкуренцию на этом поприще, была Александра Сергеевна. К слову, найти общий язык с ней для меня оказалось в разы сложнее. И причиной тому было моё упорное нежелание принимать помощь.
А выглядело это примерно так:
– Сонь, – позвала она меня однажды после уроков, когда я схватила очередную пару по английскому. И в этом не было ничьей вины, кроме моей, не мог же Рома вечно за меня всё решать. К тому же провести его мать было не так легко, как Инночку, поскольку ей было не всё равно. – Мне жаль, но твои знания по английскому… заметно западают.
– Угу, – согласилась, разглядывая носки своих кроссовок.
– Я бы хотела… – здесь она запнулась, немного смутившись, – предложить свою помощь. Мы могли бы немного позаниматься с тобой дополнительно, чтобы подтянуть хвосты.
От созерцания собственной обуви всё-таки пришлось отвлечься. Её сын тоже порывался учить со мной английский, но в последнее время у нас с ним регулярно находились дела поинтересней. Например, бродить по округе, выгуливая собаку и тихо млея от возможности просто идти рядом друг с другом.
Первая мысль шепнула, что всё это дело рук Ромы. Но Александра Сергеевна выглядела вполне искренней в своём желании помочь. И на самом деле её предложение звучало более чем соблазнительно, если бы не одно но – я и так должна была их семье по самое не хочу. И сейчас, когда я в некотором роде встречалась с её сыном, мне абсолютно не хотелось смешивать одно с другим.
Поэтому, выдав скороговоркой путаное оправдание, я поспешила смыться из кабинета и с тех пор избегала необходимости оставаться с ней наедине. О нас с Ромой она не знала. Ну, или знала не больше обычного. К тому же у неё перед глазами разворачивался куда более животрепещущий роман между Стасом и рыжеволосой Алиной.
– Представляешь, – весело заявил мне однажды мой «чуть больше, чем сосед по парте», – мать с отцом умудрились вломиться в квартиру к Алинке, где они со Стасиком уединились!
У братьев было странное противостояние. Они никогда не упускали возможности поддеть друг друга или отметить промах, совершённый другим. Иногда мне казалось, что они оба ведут учёт, записывая все счёты в отдельную тетрадочку. Но даже в моменты самых острых конфликтов они всегда были готовы протянуть руку помощи, подставить плечо или же порвать любого, кто посмел обидеть «любимого» брата.
– Бедные, – посочувствовала я Стасу и малознакомой мне Алине.
– А по-моему, смешно. Ибо нефиг. Вот я бы в жизни так не облажался, – хвалился Рома.
– В каком смысле?
– Я бы в жизни так нелепо не спалился.
Я задумалась, принявшись поправлять на голове шапку. На улице стоял ноябрь, что в Сибири практически приравнивалось к началу зимы. Мы совершали уже привычный вечерний променад. Не знаю, чем он объяснял своим отлучки с ремонта, но я упорно врала бабушке, что гуляю с Танькой.
– А что, есть с кем палиться? – поддела его. К тому времени я уже достаточно осмелела, чтобы разговаривать с Черновым на равных.
Он противно прищурил глаза, будто бы бросая мне вызов, после чего торжественно заверил:
– Как только появится, ты узнаешь об этом первая.
– Это так мило, – закатила я глаза.
Зато в классе все оказались куда более прозорливыми, чем наши семьи.
– Так у тебя всё же что-то есть с Черновым! – в первую же неделю после того, как мы с Ромой расставили те самые точки над «i», пришла в восторг Лапина.
– Что-то да есть, – задумчиво призналась я, преодолевая смущение. Правда, уверенности в том, можно ли об этом говорить, у меня не было. Рома (при всей демонстративности своего поведения) никогда не отличался особой тягой к публичности.
– А вот здесь поподробнее, – оживилась Настя Емельянова, сидевшая рядом с нами на технологии, напугав меня своим энтузиазмом.
– Э-э-э, – растерялась перед её напором. – Ну, есть Рома, а есть я. На этом, пожалуй, всё.
– Ну Романова! – воскликнула одноклассница, но я упорно продолжала хранить молчание, и дальше этой фразы мы так и не ушли, хоть я порядком и стушевалась.
Тогда Настя решила перейти в наступление на Чернова, совершив стратегическую ошибку, из-за чего становилось очевидно, что Рому она совсем не знала. Ему, мягко говоря, было… насрать на чужое мнение. Да, он старался не впускать никого к себе в душу, даже мне ещё не один год придётся учиться понимать, что у него там в голове творится. Но вот расстраиваться из-за чужой бестактности… пффф… на такие мелочи он даже внимания не обращал.
– Ромочка, а правда, что у тебя с нашей Романовой лямур-тужур? – на весь класс вопросила Емельянова, явно мстя мне за мою несговорчивость.
Рома медленно поднял голову на Настю, наградив ту своим фирменным взглядом, после чего с ленцой вынес вердикт:
– Это настолько правда, насколько бездарна твоя жизнь.
Ход, на мой взгляд, был гениальный, вот только Настя не оценила, покрывшись от гнева красными пятнами.
– Чернов, ты – хам!
– А ты – дура, – скучающим тоном заключил он, – но я же к тебе с этим не прикапываюсь.
Одноклассница нервно фыркнула и отвернулась от нас, зато для всех остальных стало очевидно, что у нас с Черновым «лямур-тужур», хотя мы с ним сами ещё были ни в чём не уверены.
В середине ноября он мне торжественно объявил, что через неделю у него день рождения.
– Ого, – удивилась я. – Не думала, что тебе уже пятнадцать.
– А мне и нет пятнадцати, – слегка скривился он. – Мне четырнадцать будет.
Здесь я чуть не села мимо стула.
– В смысле? Тебе всё ещё тринадцать?!
У меня самой день рождения был в мае (бабушка утверждала, что именно поэтому я всю жизнь маюсь, не находя себе места), поэтому я уже едва ли не полгода была гордой обладательницей паспорта. А о том, что Ромка может оказаться младше меня, я даже помыслить не могла.
– Ну да. Матушка решила, что не высидит со мной ещё год дома, и отправила меня в школу в шесть лет. А вообще, подумаешь, месяц туда, месяц сюда. Это проблема?
– Да нет, просто я не думала…
Действительно, на фоне Стаса и Дамира третий из братьев смотрелся более чем взросло. Наверное, в этом и было всё дело, что временами проводя с ними едва ли не двадцать четыре часа в сутки, он впитывал в себя их интересы, взгляды на жизнь, манеру рассуждать.
– Короче, – подытожил Рома, – у меня день рождения, и я хочу от тебя свой подарок.
В этом месте меня прошиб страх. Денег на достойный подарок у меня, конечно же, не было.
– В воскресенье мы с тобой идём в одно место. Возражения не принимаются!
И действительно не принимались. Хоть я и отбивалась как могла.
***
В воскресенье он притащил меня в салон красоты. Мы стояли перед пафосным входом в здание и разглядывали его. Он с триумфом, я – скептически.
– И что это означает? – напряглась.
– Бабушка с дедушкой уезжали в отпуск, поэтому подарили мне деньги заранее.
– И?
– И мы с тобой идём стричься.
Мои брови медленно поползли вверх.
Здесь стоит уточнить. Все же помнят форменное безобразие, сотворённое мною летом на голове? Волосы в последнее время заметно отросли, а чёрный цвет вымылся, став грязным. Своего внешнего вида я заметно стремалась, особенно в присутствии Ромы, тщательно собирая неровную стрижку в строгий хвост. Я вообще стала в разы больше загоняться на тему своего внешнего вида, но ему, конечно же, об этом не говорила, наивно полагая, что нравлюсь ему за свой «чудесный» характер и недюжинный ум.
Оказалось, что нет.
Надулась как мышь на крупу, расстроенная тем, что и для него моя внешность оказалась проблемой.
– Вот и стригись, – пытаясь сохранить спокойствие, пробурчала я, – можешь вообще налысо побриться.
Наверное, он был готов к моему бурчанию, если бы я не посягнула на святое – чёлку.
– Слушай, – Чернов сморщил нос, – в чём проблема? Ты же сама не в восторге от своей стрижки.
Не знаю, что обычно говорят представители рода мужского своим половинам, но услышать от Ромы мне хотелось явно что-то другое.
– Окей, – кивнула головой, – значит, это я налысо постригусь, вот только без твоего участия!
– Не начинай, – чуть ли не простонал мой спутник, чем окончательно меня добил. Я хоть и была вспыльчивой, но при нём всегда старалась быть «лапочкой». Вот тебе и «не начинай». – Давай ты не будешь разводить проблемы на пустом месте?
– Это я развожу? – вспыхнула.
Наверное, со стороны мы сильно напоминали супружескую пару, прожившую в браке лет тридцать. Про них ещё анекдоты вечно сочиняют. Но с такими темпами, нам и месяц «вместе не грозил».
Убегать на этот раз я не стала, но и в салон заходить отказалась наотрез. Рома громко фыркнул, топнул ногой и гневно зашагал в сторону входной двери, должно быть рассчитывая, что я последую за ним. Не последовала.
***
На следующий день я пришла в школу вся на нервах. Во-первых, была уверена, что Чернов по сложившейся традиции опять пересядет к Елисееву. Во-вторых, когда первая волна раздражения схлынула и переживание собственной непривлекательности немного улеглось, стало крайне стыдно перед Ромой. Наверное, он хотел как лучше, в какой-то своей странной и изощрённой манере. Просто нам обоим следовало обсудить всё заранее, а не действовать вот так, с наскока.
В общем, понедельник начался с ожидания и волнения. Он пришёл за минуту до звонка и как ни в чём не бывало уселся за парту рядом со мной. Всё было как обычно, если не считать шапки, натянутой на голову. Сердце чуть ускорило ход. Понимая, что общепринятая логика здесь бессильна, я вдруг испугалась, что этот дурак действительно что-нибудь да сделал со своей шевелюрой. Моя рука сама взметнулась вверх, и я, забыв о всех обидах, стянула с него шапку.
– Эй, – возмутился Рома, – а поаккуратней можно? Я, между прочим, всё утро потратил на то, чтобы чёлку уложить так, чтобы она хорошо с шапкой смотрелась!
Пресловутая чёлка находилась на положенном ей месте, впрочем, как и всё остальное. На самом деле в его причёске не изменилось ровным счётом ничего. Зато мой взгляд уловил блеск в области левого уха, в мочке которого виднелось небольшое колечко.
– Ну и зачем? – не поняла я.
Моё отношение к пирсингу было осторожным, в то время как почти все девочки нашего класса бредили о новой серёжке, желательно в носу.
– Пф-ф-ф, – закатил глаза Рома, – ничего ты в мужской красоте не понимаешь!
– Можно подумать, ты понимаешь.
Чернов на секунду задумался, после чего философски изрёк:
– Не, ну всё правильно. Это же в моих интересах, чтобы ты в этом вопросе ни черта не понимала.
Вопросительно наклонила голову.
– Меньше будет поводов тебя к кому-либо ревновать, – он сказал это на полном серьёзе, но глаза горели озорным блеском.
– Ревновать? – на всякий случай уточнила я.
– Ревновать, – подтвердил. – И поверь, детка, это тело, – он провёл ладонью вдоль своего торса, – себя не на помойке нашло.
