Текст книги "Собрание сочинений в десяти томах. Том 10. Публицистика"

Автор книги: Алексей Толстой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

ПИСАТЕЛЬ И ТРИБУН

Есть люди, возникающие, подобно вехам, на путях и перепутьях истории.

Был третий год мировой войны.

Зарывшись глубоко в землю, миллионы людей истребляли друг друга, хладнокровно и упрямо, строго в согласии с наукой об истреблении себе подобных.

Тогда во Франции появилась книга Анри Барбюса "Огонь".

Она не содержала прямого ответа, она не звала открыто к борьбе с поджигателями войны, не указывала их точного адреса. Но трудно было сказать искренней и ярче о бессмыслице мировой бойни, чем сказал Анри Барбюс. Его книга потрясла души, она была подобна дуновению освежающего ветра, пролетевшего над европейской пустыней.

То было слово великого гуманиста, произнесенное в годы всеобщего одичания и ненависти. И вместе с тем в этой книге уже содержалось зерно преодоления гуманизма.

Я помню 1920 год. Бретань. Крошечная деревушка на берегу моря.

Из далекой России доносились отрывочные сведения о героических боях с поляками, о грандиозных победах у Перекопа.

Я работал тогда над первой книгой трилогии "Хождение по мукам". Работа двигалась к концу. Но вместе с концом созревало сознание, что самое главное так и осталось непонятым, – что место художника не здесь, среди циклопических камней и тишины, нарушаемой лишь мерным рокотом прибоя, но в самом кипении борьбы, там, где в муках рождается новый мир.

Однако даже отдаленное понимание нового было невозможно без переоценки тех идей, с которыми мы вошли в войну.

И творчество Анри Барбюса стало одним из звеньев в сложном и трудном деле переоценки всех ценностей. И его "Огонь" был знамением времени. То было начало сложного идеологического процесса, который был пережит многими представителями старой европейской культуры.

Начались мучительные поиски новых путей. Одних эти поиски вместе с Анри Барбюсом привели в лагерь молодого человечества, в лагерь борцов за бесклассовое общество.

Другие, распрощавшись с прекраснодушными и всеобъемлющими идеалами гуманизма, стали откровенными апологетами классового насилия и грабежа.

О них говорил в своей горячей речи Анри Барбюс на недавнем конгрессе защиты культуры в Париже.

Миллионы людей, весь смысл существования которых в мирном созидании и творчестве, вдохновленном великими идеалами социализма, с глубокой скорбью переживают кончину Анри Барбюса. Перед нами во весь свой рост встает трогательно скромная и в то же время величавая фигура писателя и трибуна, поднявшего священное знамя борьбы во имя грядущей бесклассовой республики мира.

БОЛЬШЕ ТВОРЧЕСКОГО ДЕРЗАНИЯ

Коммунистическая молодежь нашего Союза ведет активную борьбу за создание бесклассового социалистического общества. Дело идет уже не только о строительстве индустрии и коллективного сельского хозяйства, не только об укреплении оборонной мощи нашей родины, – вопрос переносится в наиболее деликатные сферы строительства – к человеку.

Воспитание, строительство нового человека – одна из основных задач, поставленных на съезде. Что значит строить нового человека? Это значит определить все те условия, в которых его личность, питаемая коллективом и в свою очередь питающая коллектив, получает наиболее свободный, пышный и продуктивный рост.

В условиях капитализма такой замечательный феномен – человек принужден свертывать свои высшие функции. Режим современной Германии направлен на превращение личности в нивелированного человека-робота, в живого автомата.

К счастью, даже настоящие роботы – человекоподобные машины – способны бунтовать, как это и случилось недавно в Америке, когда механический человек во время демонстрации неожиданно стальным кулаком сбил с ног своего хозяина. К счастью, человек гораздо более сложное и непокорное животное, чем об этом думают фашистские политики и социологи.

Живым призывом в сердцах молодежи, превращаемой в роботов затем, чтобы строить автострады, по которым фашистские машины смерти должны помчаться на кровавое истребление человечества, – живым призывом является пример другой молодежи, весело, с песнями строящей широкий для всех путь в коммунизм.

Побеждают те, кто идет вперед, к расцвету и изобилию; побеждают те, кто ясно видит будущий день истории, побеждает "давление жизни".

Великим оптимизмом прозвучала речь Косарева, открывавшего съезд. "Мы будем летать выше всех в мире", – сказал он про крылья, которые простерла над миром наша страна. Но лишь в одном месте была горечь в его словах, когда он коснулся одного из важнейших слагаемых нашей культуры – советской литературы.

"Наше настоящее так красочно, наше будущее так величественно, что мы, несомненно, имеем все основания создать такую литературу, которую человечество никогда еще не имело".

Мы создадим такую литературу, но наша современная литература не удовлетворяет нашим растущим, все более глубоким требованиям правды.

В разные эпохи литература выполняла разные функции, но всегда литература была организующим началом. Во времена Древней Греции поэзия и театр – под общностью единой религиозной героики – служили объединению греческих народов, разбросанных по извилистым побережьям и островам Средиземноморского бассейна. Высокая культура греков была их оборонительным и наступательным оружием. Даже разбитые, они побеждали. Даже погребенная на многие столетия, античная красота вновь поднялась из-под развалин погибшей цивилизации, и до сих пор античный гений оплодотворяет нашу мысль и наши эстетические запросы.

Наступающий класс всегда вооружался этим как будто слишком женственным и деликатным, но мощно действующим оружием – литературой, чтобы организовать свое наступление. Уходящий класс находил мрачное утешение в трагической поэзии заката былой славы. Гениальные литературные произведения интегрировали всю сложность слагаемых эпохи.

Накануне Французской буржуазной революции XVIII века буржуазия, уже созревшая экономически для сокрушительного удара, создала сатирический роман и обличительную комедию, смехом, иронией и здравым смыслом разоблачая лицемерие католической церкви и эфемерность дворянства. Писатель XVIII века был разоблачителем, сатира и юмор здравого смысла его формой и оружием, позитивизм – его стилем.

Победившая буржуазия начала шествие в сторону империализма, в сторону фашизма. Пафосом жизни были накопление и грабеж. Буржуазия грабила все, начиная от чернокожих, – превращая их в рабочий скот, – кончая дворянскими коронами. Буржуазия хотела всего. Казалось бы на первый взгляд, что литература XIX века должна была стать победной песней этого пиршества прожорливых мещан. Но дело обстояло гораздо сложнее и совсем не так благополучно. Капитализм нес в себе смертельное противоречие интересов буржуазии и пролетариата. Это и другие противоречия и были той запальной искрой, которая зажигала гениальных писателей XIX века.

Воздух буржуазного века был безуханный. Но человек так создан, что не может жить в духовном голоде, без благоухания больших идей. В них была потребность, от них ясно или неясно ждали спасения от все более неразрешимых противоречий.

В литературу устремлялись полноценные личности, – иных гнала совесть, иных честолюбие, жажда власти, жажда славы. Типом писателя XIX века был мыслитель, духовный вождь, анархист-бунтарь, дерзающий поэт.

Функцией литературы было духовное водительство.

Так гипертрофированный до пределов гениальности индивидуалист Ницше вызывал к жизни новый тип человека, освобожденного от условностей морали и неудобств общественных отношений, и как бы провидел грядущего наци желторубашечного зверя. Так Лев Толстой из Ясной Поляны правил миллионами робких и совестливых душ во всем мире. Так обличительный гений Салтыкова-Щедрина своим огромным резонансом связывал быстрые на расправу руки всемогущего, казалось, российского императора.

Эта традиция духовного водителя, а часто просто балаганного прорицателя многозначительных истин (типа Мережковского) докатилась и до наших дней. Иные из советских литераторов с трудом усваивают, что истина, одна, отчетливая, ясная, реальная, осуществляемая всем нашим строительством истина – учение четырех великих мыслителей и вождей человечества – бережется в Центральном Комитете партии большевиков, и руководить историей страны, душами человеческими у нас не поручено безответственной инициативе.

Не понимают, что руководство человеческими душами тесно связано со всем хозяйством и социальным строительством страны и в дальнейшем – с судьбою всего человечества.

И, представьте, иные из наших литераторов не вполне усваивают, что идеи построения коммунистического общества важнее и нужнее обществу, чем, например, идейка студента Раскольникова: дерзнуть или не дерзнуть угробить топором старушонку-ростовщицу. Как волк по лесу, иные из литераторов тоскуют по таким боковым идейкам. Иные ворчат про себя: если нам не дано руководить душами, что же нам делать, черт возьми?

Писать очерки про новостройки, пьески про перековку старых профессоров или, натянув слащавую улыбку восхищающегося обозревателя, малевать радужной метлой картины советского счастья?

Ни того, ни другого, ни третьего не предлагает советской литературе многомиллионный советский читатель. Он хочет прежде всего знания и познания. Вы слышали цифры, не понятные для буржуазных стран, – цифры количества учащихся у нас. В будущем – не таком уже далеком – высшим образованием по различным дисциплинам будет охвачена вся молодежь СССР, потому что кому же, кроме лодыря и губошлепа, захочется оставаться на низшей ступени? Девки засмеют, как говорили в деревне. Но лодырем и губошлепом сейчас быть у нас стыдно, – им все равно придется пойти на перековку.

Советский читатель рассматривает литературу как область познания мира и самого себя. Вот та новая функция литературы, которую нужно подчеркнуть: литература – это познание человека в обстановке его социальной жизни. Двигаясь к поставленным целям, мы, читатели, предоставляем литератору писать историю человека в его движении, запечатлевать его духовный рост, формировать типы и типичное и тем самым формировать живого человека и его поколения. Это и есть назначение инженера человеческих душ. Миссия, как видите, не малая, миссия творческая.

Ни одна из научных дисциплин не в состоянии выполнить этой важной задачи, так как только литература владеет нужными для того инструментами зрительно-чувственным мышлением и способностью по обрывкам целого, часто даже угадываемым данным делать смелые обобщения.

Ни один ученый не решится на такую дерзость, на какую решится писатель. За вдохновенное дерзание не наказывают; это в особенности нужно усвоить некоторым писателям. Дерзайте! Чего боитесь, когда перед вами развернуты сокровища строящегося мира? Зачем вы копаетесь палочкой в старом мусоре? Зачем пишете благополучные, серые, выдуманные книжки, где нет даже дерзкого движения бровью? Заранее известно, что такая книга будет напечатана в толстом журнале, затем издана десятитысячным тиражом и будет лежать покойно, не тревожимая никем, на библиотечной полке.

Как это ни странно, у нас есть литераторы, и даже известные, которые предпочитают писать без дерзости, без риска, серо, нивелированно, скучновато и главное – около жизни, не суя носа в этот кипяток, в жизнь.

Пятьдесят миллионов граждан СССР читают мировую Литературу, классиков. Они видят отражение борьбы классов, переживают то взрывы энергии и гнева, то меланхолию и изысканность упадка. Они обогащают свои молодые души пережитым опытом истории, учатся облекать свои страсти, иронию, смех в совершенные формы.

Те же требования они предъявляют и должны предъявлять к современной советской литературе. Нельзя отговариваться тем, что советская литература молода, бычок еще не подрос. Нельзя рассматривать ее условно, как некое творение местного гения.

Наша Страна Советов вышла на первое место в мире. Мы ведем за собою мир, ведем без чванства, учась, вырастая, совершенствуясь, учитывая свои ошибки и недочеты.

Довольно спускать нашей литературе за ее медленную раскачку, за ее зажирение. Вперед, на две головы вперед на мировом ристалище! Миллионы пролетарской молодежи и пролетаризирующихся граждан всего мира ждут наших книг, чтобы услышать правду о счастливой стране, где веселые, смелые люди, не зная заботы о черном дне, строят крылья, чтобы летать выше всех в мире.

Между писателем и читателем стоит аппарат, в котором нужно произвести некоторые улучшения. Аппарат издает писателя, не всегда прислушиваясь к требованиям читательских широких масс.

Книжка идет в библиотеку. Читатель ругается, но голос его не долетает до писателя. До писателя доходит голос критики, но наша критика также часто отгорожена от жизни стеной и не является рупором широких масс.

Соревнование перед читательскими массами, соревнование, где ставкой слава, честь, лавры народного писателя, соревнование, определяющее судьбу книги, – вот что нужно нашей литературе. Тогда-то и появятся и смелость, и дерзание, и жажда жизни, и вкус к современности. Довольно спокойного писания благонамеренных сереньких книжечек со спокойным установленным тиражом!

Пусть наши сто тысяч библиотек станут голосами читателей, пусть посылаются отзывы о книгах, цифры учета, издаются бюллетени, делаются выводы. Иными словами, должен вестись "учет работы", произведенной каждой книгой. Пусть созываются читательские конференции, выносящие суждения и приговоры. Пусть наши писатели и наши критики посиживают на этих конференциях. Покинув пробковые кабинеты, пусть бродят меж людей, знакомясь с многообразием жизни, со строителями человеческого счастья.

Иван Сергеевич Тургенев, узнав однажды, что роман его не понравился молодежи, примчался в величайшей тревоге из Парижа в Петербург, примчался, чтобы прощупать: неужели он отстал от времени? Тургенев был мировым писателем и все-таки кинулся спасать свою славу. Некоторые из наших писателей, поменьше Тургенева, лишь пожимают плечами, когда знакомая библиотекарша им скажет, что их новый романчик даже и не спрашивают. Ну, хоть почешись, генерал от литературы!

Равнодушия, успокоения, удовлетворенности у писателя не должно быть лишь вечная тревога. Каждая новая книга должна быть напряжением всех сил в соревновании за судьбу ее.

Я не хочу сказать, что литература должна заниматься только современностью. История нашего отечества – другая область для воссоздания правды о великом пути его народов. Марксистско-ленинско-сталинское учение и понимание современного человека дают ключ к правдивому воссозданию таких, например, удивительных эпох, как опричная эпоха Грозного, переход народа через Смутное время, восстание Разина, время Петра Первого, казачьи бунты, восстание крепостных и заводских мужиков при Екатерине Второй, наконец беспримерная в истории Октябрьская революция, завершенная строительством социалистического хозяйства.

Мы имеем дело с великим, едва ли не самым великим и умным народом в мире. Принять на свои плечи всю тяжесть борьбы за человеческое счастье, пронести через тьму скотоподобной жизни твердый и ясный разум, подняться в такой короткий срок на высоту самой мощной и просвещенной державы – все это мог сделать только великий народ с великим будущим...

ХУДОЖНИК ЭПОХИ ТРЕХ РЕВОЛЮЦИЙ

Закатилось светило великой эпохи трех революций. Ушел последний русский классик. Своим великим искусством он связывал лучшие традиции дореволюционной русской литературы, с ее высоким гуманизмом, умением любить, чувствовать и понимать человеческие души, и молодую советскую литературу.

Он был нашим вождем, суровым и непримиримым, от искусства он требовал высокого служения.

Он был основоположником советского гуманизма.

Дорогой Алексей Максимович, спи спокойно.

Твоя смерть ожесточит нашу борьбу за творчество мира. Всходы, озаренные твоим гением, взойдут пышным расцветом.

РЕЧЬ НА ТРАУРНОМ МИТИНГЕ
НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

У художника, глубоко и правдиво отражающего революционные эпохи истории, каким был Горький, у творца, ведущего за собою человечество для создания освобожденного мира, каким был Ленин,

у великих людей не две даты их бытия в истории – рождение и смерть, а только одна дата: их рождение.

На этой древней площади, где народ тысячелетия создавал для себя государство и где создал для всех высшие формы государства, мы собрались, чтобы поставить в Пантеоне урну с прахом нашего народного и мирового писателя.

Дата рождения художника-Горького – девяностые годы. Юноша Пешков собрал в дивном фокусе своей души все взрывчатые силы той предреволюционной эпохи: собрал весь гнев униженных и эксплуатируемых, все томительное ожидание, все страсти, которым не находилось выхода.

Он своими боками испытал чугунную крепость купеческих, мещанских и полицейских кулаков. Он не раз дрался, как бешеный, один против многих, в защиту оскорбляемых и унижаемых.

И вот в девяностых годах этот высокий, худой, сутулый, голубоглазый юноша, с душою дерзкой и пламенной, – в те страшные годы угнетения и напряженной тишины, – поднял бунт.

У кого живое сердце, сказал он, разбивай вдребезги проклятое мещанское оцепенение, уходи на просторы, зажигай костры вольной жизни!

Широкими мазками, торопливо и гениально он рисовал тупое и зверское лицо класса эксплуататоров. Вот она – российская, вымазанная постным маслом ненасытная харя. Любуйтесь!

Я еще был мальчиком, я помню то впечатление грандиозного взрыва, отдавшееся по всему миру. В затхлой, казалось бы такой прочной, буржуазной жизни была пробита брешь, куда устремились все, у кого было живое сердце.

В какой-нибудь год имя Горького облетело весь мир. Он стал предтечей революции, ее буревестником.

Близость к Ленину организовала его бунт, устремила его искусство к ясно намеченным и конкретным целям.

Близость к Сталину организовала его работу: кроме личного творчества, он взял на себя огромную и важную задачу руководства советской литературой. Он гневно и непреклонно вел советскую литературу на мировые высоты. Он вел советскую литературу единственным ее путем, – реализма, культуры, правды, широкого и глубокого познания всего многообразия нашей советской жизни.

Его руководящей идеей была формула Ленина: "Само стремление к охвату общего – уже спасает нас от косности".

Таков путь советской литературы: стремление охватить как можно глубже, как можно правдивее нашу сложную, творческую, растущую, небывалую жизнь. На страже этого стремления стоял и стоит бессмертный Горький.

Товарищи, не похоронным маршем, а победной песней жизни встречаем великого художника, живущего с нами и продолжающего помогать нам своим неувядаемым словом нести высоко, все выше факел советского искусства.

Да живет вечно Горький в наших сердцах и в наших творениях!

ЗАРУБЕЖНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Я пробыл за границей около двух с половиной месяцев. Побывал в Бельгии, Голландии, Англии, Франции, Чехословакии. Трудно передать, насколько разнятся мои заграничные впечатления этого года от впечатлений во время поездки за границу в прошлом году. В настроениях самых широких масс Западной Европы произошли глубокие сдвиги.

Весь мир раскалывается на два лагеря – лагерь войны и фашизма и лагерь мира. Симпатии народных масс явно обращены в сторону Советского Союза – оплота мира. В народных массах Западной Европы укрепляются и растут симпатии к Советскому Союзу. От СССР они ждут разрешения чудовищных противоречий, в которых запутался капиталистический мир, и в первую очередь – охраны мира, охраны своих городов от участи Мадрида.

Этот рост симпатий к Советскому Союзу наглядно выявился во время Конгресса защиты мира в Брюсселе. Около половины участников этого конгресса составляли христианские союзы – их никогда нельзя было упрекнуть в излишней любви к СССР. И для всех нас приятной неожиданностью была та буря рукоплесканий и поднятых рук со сжатым кулаком, когда на трибуне впереди стола (где сидели Вандервельде и бородатый кирпично-багровый Де-Брюкер) появился председатель нашей делегации Шверник.

Эта встреча защитника мира могла лишь сравниться с овацией в честь делегата Испании. Приветственная демонстрация товарищу Швернику была вещественным доказательством жажды мира среди широчайших слоев интеллигенции и пролетариата Западной Европы.

Конгресс принял ряд конкретных предложений, которые должны способствовать укреплению борьбы за мир. В частности, конгресс решил обратиться с призывом ко всем физикам и химикам, кончающим высшие учебные заведения, давать присягу в том, что знания они будут обращать только на дело мира. Решено подобрать ряд книг западных и советских писателей антивоенного содержания и издать их для широкой пропаганды мира в Западной Европе. Кроме того, составить хрестоматию из антивоенных и антифашистских произведений лучших писателей, которую ввести для обязательного чтения во всех школах. Писатели Советского Союза должны принять активное участие в осуществлении этих мероприятий Конгресса защиты мира.

* * *

После конгресса я выехал в Англию. В Лондоне я встретился с Уэллсом и Хексли. Хексли окончил новую книгу. Этот талантливейший английский писатель чувствует эмоционально глубокие противоречия буржуазного мира. Но в нем еще нет прямой решимости перейти в лагерь друзей Советского Союза. На фоне того, что сейчас делается в Европе, фигура Хексли является почти что символической. Если бы я захотел вывести в каком-нибудь своем произведении интеллигента Западной Европы наших дней, бьющегося в этих противоречиях, я бы не нашел более яркой и колоритной фигуры, нежели Хексли. Нам нужно провести большую работу, чтобы помочь таким людям, как Хексли, перейти в наш лагерь. Мы, писатели, должны все свое внимание бросить на широко развернутый показ и пропаганду нашего искусства за границей и внедрение его в сознание масс трудящейся интеллигенции Западной Европы.

Уэллс последнее время занят сценарной работой. По его сценариям уже поставлено несколько фильмов. Я видел в Праге новый фильм Уэллса "Через сто лет". Технически он сделан блестяще, грандиозно, ваше воображение потрясено, подавлено, но в смысле сюжетном картина во второй части, где показана техника и культура будущего, – слаба. Однако, несмотря на это, фильм воспринимается зрителем как остро направленный антифашистский памфлет. Хотел ли этого Уэллс – не знаю. Может быть, его задачей было показать только бессмыслицу войны, но вышло так, что "Через сто лет" направлен против фашистской идеи возвеличения войны, против идеализации грубого героизма времен Нибелунгов.

* * *

Жизнь в Англии значительно отличается от жизни на континенте. Чувствуется, что Англия сторонится европейских дел и силится остаться в позиции наблюдателя, сохраняя внутри страны статус-кво. Но эта политика есть политика страуса. Кровавые вихри Европы неудержимо перемахивают через Ла-Манш. И в Англии фашизм уже поднимает свое низколобое рыло. Английский фашизм начал, как полагается, с попытки погрома в беднейших еврейских кварталах, но рабочие-евреи организовали крепкую оборону и не допустили до погрома. После небольшой стычки фашисты удалились, обещаясь в другой раз по-настоящему пустить пух из еврейских перин.

Кризис оставляет жестокие следы на всей английской жизни. Официально в Англии два, неофициально – три миллиона безработных. Нищенствовать в Лондоне запрещается. И вот на центральных улицах – на Стренде в Сити, на Пиккадилли – часто можно увидеть такую картину. Медленным шагом идет враскачку группа безработных и распевает старинные мрачные, унылые песни, мотивы которых напомнили мне русские народные духовные песни. Один из участников группы собирает в шапку "плату за представление". Видел я и следующую картину. На тротуаре одной из улиц аристократического центра города сидит на корточках человек и быстро мелом и углем рисует на панели пейзажи. Делает он все это с замечательным мастерством. Любители заказывают художнику любой пейзаж и за пару медяков имеют возможность в течение нескольких минут посмотреть на произведение, по которому через минуту пройдут подошвы прохожих. У нас такому человеку государство дало бы возможность учиться в Академии художеств. В Лондоне он рисует на асфальте.

* * *

Париж – это взбудораженное море, где все кипит, где все раны обнажены. И фашизм принял здесь гораздо более острые формы, и пролетариат здесь дальновиднее, организованнее и решительнее, и промежуточные слои более напуганы и отчаяннее мечутся между двумя лагерями, нежели в Англии. Париж производит впечатление города, который не знает, что с ним будет завтра. Здесь серьезно готовятся к обороне от воздушных налетов.

В центральных районах демонстрируемая в кино хроника событий в Испании, снятая немцами в лагере франкистов, частью публики встречается аплодисментами, прерываемыми свистом и возгласами "долой войну". В рабочих кварталах эта хроника вызывает бешеное возмущение.

Случайно в одном из кафе Парижа я встретился с Буниным. Он был взволнован, увидев меня. Я спросил, что он намерен делать. Бунин сказал, что хочет переехать в Рим, так как ему не хочется еще раз связываться с революцией. Так он и сделал. Но эта поездка окончилась неудачей. Фашисты оказали Бунину такой прием, что ему, полуживому, пришлось вернуться в Париж. На границе его раздели донага, осматривали вплоть до зубов, продержали голым в течение нескольких часов на каменном полу, на ледяном сквозняке.

Я прочел три последних книги Бунина – два сборника мелких рассказов и роман "Жизнь Арсеньева". Я был удручен глубоким и безнадежным падением этого мастера. От Бунина осталась только оболочка прежнего мастерства. Судьба Бунина – наглядный и страшный пример того, как писатель-эмигрант, оторванный от своей родины, от политической и социальной жизни своей страны, опустошается настолько, что его творчество становится пустой оболочкой, где ничего нет, кроме сожалений о прошлом и мизантропии.

Пример морального опустошения, впрочем по другим причинам, являет собой сейчас немецкая кинематография. В Праге я видел немецкий фильм, где играл замечательный актер Эмиль Янингс. Это настолько беспомощно и плохо, что зрители буквально сидят в недоумении, а некоторые уходят, не досмотрев до конца. Трудно передать содержание тупого, бездарного и скучного морализирующего фильма. В тине всей этой фальши угас замечательный талант Янингса.

Проездом мне пришлось один час погулять по Нюрнбергу. Город и толпа производят мрачное и зловещее впечатление. Я не видел витрин продовольственных магазинов, но я видел окна книжных лавок с фотографиями поволжского голода в 1921 году и с брошюрами Гитлера – в общем, пища мало питательная для прохожих, переваривающих в воскресный день пару вареных картошек.

* * *

За границей большой интерес к советской литературе. Хорошо знают Шолохова, Ильина. В Англии вышли "Хождение по мукам" и первая часть "Петра I". Вскоре выходит из печати вторая часть. Переведена также пьеса "Петр I". В этом сезоне она должна быть поставлена в одном из лондонских театров. В Чехословакии переведены почти все мои книги. Сейчас там выходит из печати "Черное золото". В Брно с успехом прошла "Касатка". В Праге предполагается постановка "Золотого ключика".

Однако, как я уже говорил выше, мы еще очень неудовлетворительно пропагандируем наши художественные произведения за границей. Не побывав в Западной Европе, мы не представляем, какое впечатление производит каждое наше слово о Советском Союзе.

И в особенности – проект нашей новой Конституции. Ее изучают не меньше, чем в Советском Союзе, но по-иному. Мы вносим в нее дополнения, мы обсуждаем ее практическое применение, там же наша Конституция вся целиком есть документ почти немыслимой человеческой свободы, документ новой жизни, нового мира.

Открывающийся на днях VIII Чрезвычайный съезд Советов будет грандиозным событием не только у нас, но и во всем мире. Не сомневаюсь в том, что каждое слово с трибуны Всесоюзного съезда Советов будет услышано на Западе и принято с чрезвычайным удовлетворением и волнением в среде прогрессивного и передового человечества. В заключение мне хочется еще раз подчеркнуть, насколько за рубежом заинтересованы нами, насколько внимательно прислушиваются на Западе к каждому слову, которое идет из Советского Союза. Это накладывает на всех нас, граждан СССР, и главным образом на советских писателей, обязательство особенной серьезности и заставляет с особым вниманием относиться к художественному слову, помня, что аудитория – весь мир.