Текст книги "Три этажа сверху (СИ)"

Автор книги: Александра Ковалевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Теперь, получалось, плыть за реку – право Карнадута.

Вован цыкнул слюной и расстался с мечтой о лодке.

На совете решили, что на поиски 'Солнечного' отправится Боксёр, Жека и Сивицкий Димка – предводитель девятиклассников.

Влад не берёт с собой в дальние вылазки Адамчика и Жеку одновременно; кто-то из этой неразлучной троицы неизменно остаётся при мне. Я догадываюсь, что так решил и постановил Влад. А я… Мне как воздух необходим надёжный человек рядом; в деревне по-прежнему неспокойно. К тому же, я избавлена от необходимости отчитываться Карнадуту и Денису Понятовскому о происшествиях, за меня это делает или Адамчик, или Жека. Их лаконизму позавидовали бы и спартанцы, но сами они понимают друг друга с полуслова.

Значит, при мне в этот раз будет Адамчик.

Но… Я хотела своими глазами увидеть 'Солнечный'! Почему-то мне позарез нужно увидеть лагерь! (Или не увидеть, если я всё выдумала).

Видимо, я хмурилась больше обычного, потому что Карнадут взвесил всё и предложил мне тоже идти на поиски лагеря. Вован Краснокутский загоготал и потёр ладони от радости:

– Опа! Фараониху уводят! Мы без фараонихи будем! Как это мы без неё? Ого-го! Не оставляй нас, Циркулиха, Алина Анатольевна, мы жеж пропадём без тебя!

Ему подхихикивал Елик, ехидна ещё та, хоть старается выглядеть простым малым: мол, настроение у него такое хорошее.

Денис Понятовский, Настасьина тайная любовь, и моя симпатия и тревога (у парня серьёзный диагноз, и только я знаю это) сказал:

– Хватит!

Миролюбиво, но категорично.

– Четверо в лодке? Не опасно? – уточнил Денис у Карнадута.

– Она лёгкая, – ответил ему Влад, кивнув в мою сторону. Парни как по команде перевели глаза на меня, оценивая и взвешивая. – Лодка выдержит, – добавил Влад, снова лаконично.

За шесть недель все мы отощали. Взамен появилась выносливость, но голод мучает по-прежнему, отступая ненадолго лишь после особо изобильного стола с поднадоевшей речной рыбой, который мы стараемся организовать по субботам и воскресеньям. Мы – это ребята с их добычей, и девушки, экспериментирующие с болотными кореньями, собирательницы грибов и ягод. Грибы и ягоды едим мало, их заготавливаем впрок. Единственный утренний заморозок стал мне союзником; после заморозка никто больше не сомневается, что заготовка припасов необходима.

Первые потери коснулись обуви. Так я и думала! В племени произошёл случай мародёрства: старшие попытались отнять кроссовки у девятиклассников, но девятиклассники взбунтовались и впервые объединились и дали отпор. Их побили, но не сломили. Не знаю, что предпринял бы Краснокутский, будь это его дежурство. В школе в этот момент был Карнадут. Он, в досаде оттого, что не дали выспаться после ночной вахты, свистнул ребятам Дениса Понятовского, скорее, по-привычке, но, пока те бежали на подмогу, уложил самолично пару самых ретивых, разбив себе кулаки в кровь, и заставил вернуть кроссовки их хозяевам. После этого весь вечер в свете костра племя изобретало велосипед, то есть, сочиняли свод законов. Споры вокруг законодательства длились три вечера подряд. А что я говорила месяц назад? Не я ли призывала первым делом обозначить права и обязанности каждого?! На Дениса Понятовского официально возложили обязанности войта и верховного судьи, которые и так с первых дней лежали на нём, но неофициально.

А потом нам стало не до разведочный рейдов.

Был убит первый олень.

На заре далеко в чаще послышался могучий рёв. Все, кто слышал его, невольно насторожились.

'Это гон! – подумала я. – Осенний гон у лосей и оленей!'

Я опять болезненно чувствовала собственную бесполезность: об элементарных нужных для выживания вещах я имела весьма смутное представление. Как ведут себя самцы оленей в пору гона? Не опасно ли уходить в леса добытчикам?

Рёв приближался. Леса и долы внимали ему и возвращали эхом. Один голос, второй, третий…. Это было волнующе. Мы, не решаясь выходить из школы, прислушивались к рёву быков. Когда раздвинулись ветви подлеска и из утреннего марева вышел к стенам школы крупный олень с глазами, затуманенными страстью, мы притихли в благоговении перед этим совершенным созданием, перед лесным исполином с рогами, размахнувшимися на полтора метра. И каждый подумал, что наши окна находятся слишком низко, опасно низко, вровень с корнями деревьев на холме… Парни рассматривали оленя через стекло, почтительно отодвинувшись вглубь кабинета. Олень был близко, он возвышался над ними. Вдруг слева проревел ещё один самец. Красавец-рогач, которого мы разглядывали из школы, матёрый и сильный, повернул голову на призыв соперника, но увидел своё отражение в стекле.

Ребята бросились в коридор. Жизнь в диком краю сделала их сообразительными: они успели выместись из кабинета. А сзади звенело и сыпалось стекло и трещали рамы, это олень, увидев своё отражение, ввалился внутрь школы, рухнул на пол, стремительно вскочил на ноги, заполнив собой пустой, очищенный от мебели, кабинет, сделавшийся и тесным, и низким от присутствия лесного великана. Он бушевал с дикой и необузданной силой и крушил рогами то, что осталось от разбитых окон, треск стоял на всю школу. А я подумала, что он вот-вот подцепит рогами и сорвёт трубы отопления, и из них хлынет закачанная в систему вода…

Кто-то выдохнул: 'Пацаны, мясо!' – и толпа заволновалась, зашумела. 'Добыча!!!' – голосило внутри каждого, заставляя сердце биться быстрее, а кулаки – сжиматься.

'Несите топор!' – крикнула я, сама от себя не ожидая такой выходки.

Олень раздувал ноздри, копыта молотили в щепы доску пола; зверь искал выход. Ещё немного – и дичь уйдёт от нас, выпрыгнет в окно…

Вован вбежал в дверь кабинета с ученическим стулом в руках, метнул стул в оленя, целясь в голову, и выскочил, потому что зверь отреагировал так стремительно, что Вовану едва не стоил жизни его наскок. Олень попал копытом меж железных поперечин упавшего стула, потянул его за ногой и, потеряв рассудок от ужаса, метался в тесноте стен, раня себя мотающимся на ноге предметом: стул бил его по бабкам. Теперь стулья с железными ножками стали оружием охотников; они хватали их в ближайшем кабинете и швыряли в ревевшего от боли оленя; шум и грохот стоял адский. Девочки сбежали на лестницу и плакали там от жалости к оленю и закрывали себе уши ладонями. В дверях орали одиннадцатиклассники, делая выпады и калеча несчастное животное. Снова прибежал Вован с топором наперевес, но Лёха в запале взревел: 'Дай!' – метнул тяжёлое лезвие и сразил, наконец, бедного оленя, раскроив ему череп косым ударом в лоб. Олень свалился на пол, дёрнулся в агонии, в последний раз прогремели, ударяясь друг о друга, расшвыриваемые длинными стройными ногами животного поломанные стулья. Всё стихло. Только тяжело дышали старшие ребята. Лёха зажимал пальцами перебитый нос, пытаясь унять кровь. К нему позвали Таню Гонисевскую. Таня, оглядываясь на дверь, в проёме которой был виден погибший зверь, утёрла слёзы, усадила раненого Лёху в кабинете труда, и, всхлипывая и страдая о судьбе убиенного оленя, обработала парню нос и губу, экономно смочив тампон той самой водкой, которую я в своё время припрятала.

Вид у Лёхи был ужасный. В суматохе ему задели чем-то по лицу, повредили нос и откололи зуб; опухоль пошла по щеке к левому глазу, глаз почти закрылся. Но он сбежал от Тани, буркнув: 'Сейчас!' И вернулся с куском оленьей печени, кровавой и дышащей паром.

Он шмякнул лоснящуюся добычу на парту, рядом с лежавшим там шитьём. Опёрся о парту руками, тяжело дыша и отфыркиваясь, и объявил, глядя одним глазом, что это – ей, Тане. И никому другому.

Я потёрла ладонью лоб и вышла из класса, заняв позицию за дверью.

Я думала, какое счастье, что рядом нет гитариста. Сашка, наш бард, с самого первого дня робко ухаживает за Таней, и я не знаю, что будет, когда парни расскажут ему о Лёшином подарке…

Что будет, что будет? Гитаристу не по силам убить Лёшку. А Лёшка… Не убьёт же Лёша гитариста? Надеюсь. Но мог бы. Он сильный. Два богатыря в деревне: Вован и Алексей. Оба недалёкие, оба выносливые, как буйволы. И оба нужны нам, чтобы выжить.

Вскоре был доеден последний кусок оленины, божественной оленины, сваренной в вёдрах на кострах. Мы ещё не пробовали коптить мясо и не научились заготавливать продукты впрок, слишком мало продуктов. С наступлением морозов мы устроим ледник. Было бы мясо!

Ожила на костном бульоне худая и бледная Ангелина.

Простудилась Лиля.

Заболел Димка Сивицкий: на четвёртый день сытая жизнь не пошла ему впрок, стало крутить живот. Решили не откладывать разведку за реку, отправляться без него, втроём.

Хроники Насты Дашкевич. Мы ещё живы

Вчера Алина и Таня Гонисевская воевали за Пашу СтопнОгу.

Над Стопногой конкретно издеваются дружки Вована Краснокутского. Было дежурство десятка Краснокутского, и я сказала Алине, что видела, как Пашу заставили валяться у них в ногах.

Он не может постоять за себя, потому что инвалид. Его левая нога и ступня немного вывернуты, и от этого он не может бегать, и ходит он неровно, сильно раскачиваясь. Пашка хороший человек, мне его жалко. Он терпеливо сносит все насмешки, но чтоб издеваться над Пашей – такого я не стерпела и, хоть Алина была занята, пошла и рассказала ей и девочкам, что происходит на третьем этаже.

Алина отшвырнула ведро, которое отчищала от краски, и пошла из кабинета.

Таня Гонисевская закричала ей вслед:

– Куда вы одна? Это же ублюдки!

И позвала за собой девочек. Все оставили свои работы и пошли за Алиной и Таней, кроме Светки.

Когда мы поднялись на этаж и заглянули в спальную комнату десятка Вована, на Пашку было больно смотреть.

– Пшли все вон! – крикнула Алина, трясясь от бешенства.

– Минуточку! – издевался Макс. – Это наше дежурство, Алина, как вас там, Анатольевна! Мы вас можем призвать к ответу. За нарушение полномочий!

– Я тебя уполномочу! – орала Алина. – Я тебе сейчас личный трибунал организую, Грек! Паша, выходи, я тебя забираю!

– Алина Анатольевна, – сказал мужественный Паша, – мы…это… разберёмся.

Пашу тоже колотило: от страха, или от унижения.

Тут вступило второе тяжёлое орудие: Таня.

– Паша, ты мне нужен! – громко заявила она и упёрла руки в бока, – корни измельчать некому!

– Девушки, по-мед-лен-нее! – сказал Вован Краснокутский, восседая, как падишах. – Ваш матриархат остался во-о-он там: за дверью и этажом ниже. Здесь мужская территория! Девочкам на неё заходить не советую, потому что я-то за себя ручаюсь, но мои парни по девочкам соскучились, как бы чего не вышло. Я, знаете ли, в некоторых случаях бессилен.

Довольный рёв был ему ответом.

Алина покорно вздохнула, словно успокаиваясь:

– Мы уйдём. Но только с Пашей. В последний раз прошу, перестаньте замечать Стопногу: он невидимка для вас, нет его, забудьте!

– Но он есть, – возразил Вован и зажал Пашкину голову подмышкой. – Ему здесь нравится.

– Тогда я скажу, что будет дальше. У меня лежит признание Павла, в котором он рассказывает обо всех издевательствах с вашей стороны, с указанием фамилий, времени и места. О свидетелях я позабочусь, как позаботилась о том, чтобы за это преступление у нас несли наказание. Или вы забыли наш Закон?

– Ты что-то писал, Нога?

Паша замотал было головой, но затих.

– И рука у тебя поднялась? – продолжал глумиться Краснокутский. – Я выверну тебе руку, как ногу, Паша! Две сразу выкручу на спину, и оставшуюся ножку тоже разверну – чтобы ты стал со всех сторон этот… симметричный! Коленками назад!

Алина с олимпийским спокойствием холодно продолжала:

– Пора предъявить совету Пашино заявление и, будь уверен, я сделаю это!

– Шантажистка! – крикнул Макс. – Нифига у неё нет!

Алина даже бровью не повела, а теперь я думаю, что она не слишком-то и рассчитывала на силу закона. У неё был запланирован другой хитрый ход. Она приказала:

– Анатолий! Выведи Пашу из вашей спальни!

Толян вдруг покраснел и пробурчал:

– Володя, на кой нам этот дрыщ… Давай, я его вытащу отсюда.

Краснокутский удивлённо глянул на Толяна Филоненко. Он что-то подумал, потому что Толян смотрел на него немного виновато, но твёрдо, и глаза не опустил.

Вован спросил загадочно:

– Ты что?

А Толян хмыкнул ещё более загадочно:

– А что? Думаешь, ты один такой?

И оба покраснели.

И они отпустили Стопногу.

Остальные дружки Вована не вмешивались.

Таня Гонисевская подытожила:

– Если перестанете шпынять Пашу, обещаю вам, как и остальным в деревне, посильную медицинскую помощь.

– Ладно! – ответили ей неохотно. И долго обсуждали между собой и поругивались. Но для ребят Вована разборки – обычное дело.

Когда мы шли назад и вели за собой Пашку, Таня спросила:

– Алина Анатольевна, как вы нашли в этой стае слабое звено? Почему вы решили, что Филоненко пойдёт против Краснокутского?

Алина не ответила, и зря. Потому что следующую загадку нам задала Света Конторович (ненавижу эту особу!)

Она послушала, как мы спасали Пашку Стопногу, усмехнулась и сказала, что всё проще простого. Алинка, мол, только на вид такая строгая, а на самом деле, наверное, Толянчика приласкала, вот он и боится портить с ней отношения.

– Дуры! – сказала нам Конторовичиха. – У вас в голове только грибы, корешки, и ваше шитьё. Знаете, как легко мужиками управлять?

Мне захотелось выбросить Светку головой вниз из окна в болото.

Ангелина вечером потихоньку подошла ко мне. Она заметила, что я рассердилась на Конторович. Ангелина разоткровенничалась:

– Не слушай Светку, она бешеная. На всех бросается и думает, что самая умная и опытная. А сама ничего не знает. Толя признался мне в любви. Он хочет на мне жениться, но боится сказать ребятам и особенно Вовану.

– Почему?

– У нас парней в четыре раза больше, чем девушек, и пока девушками управляет Алина, парни нас не трогают, их сдерживает круговая порука. И Алину они боятся: Алина глаза любому выцарапает, если сделают не по её слову. Толя думает, что меня отобьют, если он признается в своих намерениях, или ещё что придумают, турнир какой-нибудь, например, как в старину. Вован точно первым перейдёт ему дорогу – потому что он альфа-самец и наглый. И поэтому Толя договорился с Алиной, чтобы она меня для него хранила, если появится кто – чтобы он сразу был в курсе. Он старается угождать Алине и ссориться с ней не станет. Когда я болела (это Ангелина о своём истощении выразилась) Толя принёс для всех девочек, а на самом деле, мне, того жирного гуся, первого подстреленного гуся – помнишь?

После Ангелининых откровений я почувствовала, что мне нужно подумать над этой ситуацией. Что-то в ней есть такое… не совсем прозрачное…

Надо определиться и составить своё мнение насчёт парней, девушек, и Алининой роли в нашей жизни.

И про гуся Ангела зря сказала, потому что помню я этот первый удачный лов с новыми самострелами, когда каждому мужскому десятку досталось по два гуся, а девочкам – один, но самый крупный. Значит, Толян нашептал Ангеле, типа, это он гуся лично ей принёс.

Вот Лёшку я хорошо понимаю: он, не таясь, ухаживает за Таней Гонисевской, и если бы придумал, от чего её защитить, защитил бы без оглядки. И никто ему не указ. А Толян с его секретами… мутный. Все ребята рядом с Краснокутским мутные.

Вечером прочитали список ценностей, которые нужно спасать в первую очередь, если случится что-то непредвиденное. Это инструменты, рыболовные снасти, обувь, посуда. Особая ценность – коробка, за которую я ответственная. В ней Хроники деревни, мои записи, тетрадь, в которую Пашка Стопнога и Таня записывают лечебные рецепты, и конверты. Сначала конверт был один, для заметок мастеров, которые должны были писать, из чего мастерили самострелы для ловли птицы, камин и вентиляцию к нему, как именно острят ножи и заточки, заготавливают трут и горючую жидкость, ставят езы на рыбу в ручьях – в общем, всё, что может помочь выживанию. Изобретают и придумывают ребята из десятка Влада Карнадута и гимназисты. Елисей экспериментирует в кабинете физики. Слава Левант и Игорь Шабетник не любят вести записи и отнекиваются, но потом милостиво соглашаются продиктовать, что именно они делали. Лучше сразу обращаться к Владу Адамчику, – он доступнее. Но Адамчик тоже ленится сидеть над записями, предпочитает рассказывать, и кто-нибудь из девочек записывает за ним.

Вот как выглядят эти «советы бывалых»:

«К большой палке (любой, какую подберёте) привяжите длинную верёвку, чтобы потом за эту верёвку тащить палку из болота. К палке привяжите четыре тонкие, но крепкие короткие бечёвки, на их конец надёжно прикрепите кусочки пенопласта. Большую палку забрасываете в воду, ждёте, пока всё успокоится. Утка или гусь выплывут из камышей, заинтересуются и заглотнут пенопласт. Пока они будут биться на привязи, стреляйте в них короткими стрелками из рогатки или самострела, лучше сразу в голову. Потом вытянете птиц вместе с палкой, плававшей на воде. Утки могут сорваться, если не заглотнули наживку как следует, стреляйте быстро. (Придумали Влад Адамчик, Влад Карнадут, Жека Бизонич)»

Внизу приписано рукой Алины:

«В старину крестьяне держали прирученную выдру, она приносила стрелку подбитых уток из болота. Держать охотничью собаку крестьянину было не по статусу» (Алина Зборовская)

Но потом под видом деловых стали подбрасывать разные записки: стихи, рисунки и просто шедевральное «Девушки, как я вас лублю!», и в таком духе. Алина поручила мне сохранять всё, что несёт печать вдохновения. Так в коробке появились конверты «Стихи», «Посвящения», «Откровения» с разнокалиберными листочками. Например:

«Когда мы были

молодыми

Друг друга так ценили мы

и так любили.

Ты младше на год,

а мне шестнадцать,

и каждый день

готов был я

в тебя влюбляться.

А помнишь тот дом,

мы с тобою вдвоём,

и я тебе вручаю

самый первый свой альбом.

За окном идёт дождь,

мы с тобою не спим,

и ты мне говоришь,

что я твой номер один»

Сашка гитарист говорит, это старая песня старой группы «Руки вверх». В виде стихотворения она не очень, но звучит душевно, и ребята вечерами любят её напевать «под занавес», и уже после расходятся спать. Ангелина в свете камина рисует девушек ангелов – она с детства их рисует. Елисей увидел, стал собирать и хранить её рисунки в файлах, и теперь у него целый иконостас и, когда он читает проповеди, он сначала выкладывает из папки ангелов Анёлки и начинает словами Энштейна: «Был ли у Бога выбор, когда он создавал Вселенную»? А Ксюша не в первый раз шёпотом переспрашивает, как это понимать?

…Сегодня с утра Алина повторила, что там, где среди мха часто попадаются лужицы застойной воды, нужно остерегаться, и если на болоте растет пушица – трава, на которой после цветения остаются головки пуха; и если болото поросло кустарником, ивой, ольхой, елью или березой – оно тоже опасное. Почему-то. Я всю жизнь была уверена, что, если растут кусты, то это никак не топь. Но Таня Гонисевская подтвердила слова Алины.

И шансы выжить стремятся к нулю, так твердит Алина, если болото покрыто камышом и если по болоту плавает трава. «Да, травяной покров если плавает – то это топь», – кивнула Таня.

Мы идём в болота, собирать клюкву, поэтому Алина провела этот дополнительный инструктаж.

Глава первая. Болото

Ночной заморозок подсушил склизкие тропки, разбегавшиеся от деревни, густо посеребрил ветки деревьев. За ночь разом опали последние листья с осин и редких берёз, ясеней, дубов. Сосны не шумели, не раскачивались; ветер стих.

Рыскуны ушли, как всегда, ранним утром, ещё в полной темноте. Пар валил изо рта ребят, пока они стояли у входа, в слабом свете караульного костерка. Охотники впервые видели небо в звёздах над своей головой. Это было бы событием для Алины, собиравшейся сделать выводы по расположению звёзд, но не для ребят Краснокутского. Парни двинулись по лесной тропе на юг, радуясь, что идти под звёздным небом проще. Они не собирались возвращаться раньше завтрашнего вечера. За плечами каждый нёс мешок, сшитый из дерматина от спортивных матов, в мешке был скрученный гимнастический коврик из полипропилена, служивший отличной защитой от земляной сырости. Если дождь заставал охотников в походе, они несли раскрученные коврики на голове, накрыв ими плечи. Немудрящий, но безотказный способ не промокнуть насквозь.

Рассвело на час раньше; солнце, ещё не видимое за лесами, готовилось взойти в ясное небо. В деревне все проснулись, почувствовав ранний свет, крепнувший за окнами. Вид скованной морозцем земли никого не обрадовал. В их положении с наступлением морозной поры приходилось ждать лишь новых проблем.

Алина торопила всех на работу.

Охотники собрались за птицей: стаю видели над болотом в западной стороне, куда проторены были от деревни тропинки.

Алина распорядилась отложить дела, которые не относились к заготовке хвороста, оставила двух поварих, и с ними Матвея и Ксюшу, готовить обед, остальных девушек повела собирать клюкву, пока ягоду не накрыл снег.

Через час солнце опять скрылось за плотными тучами, слабое движение воздуха с запада гнало стену тепла, и ягодницы, гуськом двигаясь в болоте по еле заметным тропкам и уходя всё дальше от деревни, даже стали расстёгивать плотно запахнутые одежды.

Таня, сгребавшая ягоды в ладонь, боковым зрением отметила четыре сухих, древесных, как ей показалось, ствола. Но возле неё не росло ни одно деревце, а единственный куст, зацепившийся за болотистую почву, находился у неё за спиной. Таня подняла голову, оценить странные деревья, и упёрлась взглядом в величественного лося, спокойно стоявшего по бабки в болоте в двух шагах от неё. Лось свысока взирал на Таню, посмевшую ползать по его территории. Пашка Стопнога тоже не видел, когда и откуда к ним подошёл гигантский лось, да и болото укутал туман, сузив видимость до сотни метров, но он наблюдал, как Таня медлено-медленно отстранилась назад, потеряла равновесие и провалилась одной ногой в болотную жижу, оставив на тропе корзину, полную клюквы.

Алина, собиравшая ягоды неподалёку, разогнула спину, услышав короткое: «Оох!», и следом – плеск.

Алина распрямила спину и сначала уставилась на рассыпавшиеся ягоды, густо и тревожно пламенеющие на траве. Клюква алела как кровь, как знак беды, и ягодная россыпь неряшливой стрелкой указывала направление на чью-то фигуру, осевшую низко.

Стопнога стоит на тропинке, значит, там – Таня, больше некому. Таня Гонисевская в болоте! Загрузла почти по пояс! Алина торопливо расстегнула одежду на груди, пытаясь извлечь свисток, висевший у неё на шее на шнурке. Шнурок запутался в кистях платка, и Алина всё никак не могла его достать, и осторожно нащупывала ногами тропу, на ходу раздёргивая на себе одежду, а вокруг тропы колыхалась обманчиво-крепкая поверхность болота и от этого колыхания подрагивали на границе тумана слабые, жалкие деревца.

Таня старалась выбраться без посторонней помощи, но не решилась лечь плашмя грудью и лицом на грязный, неверный, прорванный весом её тела, болотный дёрн. Вместо этого она двинулась с места; она рассчитывала вылезти на сухую кочку, для этого нужно было только дотянуться до куста и схватиться за ветки. Она вытянула ноги из липкой жижи и вздохнула с облегчением, а в следующий миг провалилась в болото по пояс, и ей стало не до спасительных веток. Она раскинула руки по поверхности болота, и, чувствуя, что медленно, но неуклонно погружается в ледяную пучину, тихо запричитала. Она застряла в болоте спиной к тропе и не могла видеть Алину и Пашу, и боялась пошевелиться, чувствуя, как с каждым вздохом болото сильнее обхватывает её тело.

Алина кричала ей в спину: «Не дёргайся!», но этот крик ещё больше пугал. Таня, одинокая и потерянная, переживала смертный ужас.

Алина свирепо дула в свисток, повернувшись в сторону деревни, махала рукой, подзывая к себе Пашку Стопногу с боковой тропки. Она понимала, что Паша не успеет привести людей на помощь, – ходил он размашисто, но не скоро, и гнать его в деревню бесполезно. Алина свистела, не переставая, пока Стопнога не прихромал к ней.

Алина всучила ему свисток и приказала дуть в него без передышки, метнулась за полусгнившим, но достаточно крепким тонким осиновым комлем, лежавшим в болоте, упала плашмя и стала подталкивать ствол Тане, приговаривая: «Я тебя вытащу!»

Стопногу повело в сторону, он оступился и провалился почти по колено.

Алина, оглянувшись на бедолагу, предупредила: «Не дёргайся! Двоих я точно не вытяну!»

Все силы Тани уходили на то, чтобы справиться с паническим страхом.

Топь засасывала её.

Алина слишком слабая, чтобы тянуть человека из болота. Бревно, которое она будто бы подсовывает в сторону Тани… как его обхватить? Алина наверняка полезет в болото, она отчаянная, но тогда топь засосёт их двоих… Холодный и вместе с тем прозрачно-ясный ужас подсказал неизбежное: «Нужно утонуть прямо сейчас, пока Алина не сошла с тропы!» Обдумать всё это хватило мгновения, а затем что-то внутри Тани сломалось, и мир перестал существовать.

Алина, распластавшаяся на земле, толкала осиновый ствол, не решив ещё, как Таня сможет воспользоваться этой помощью: бревно, даже если бы его длины хватило, окажется у Танюшки за спиной….

Алина не видела, как на них наскочил Лёша, охотившийся на уток неподалёку. Она узнала его голос, обернулась, увидела, как Пашка Стопнога трясёт пальцем в сторону и от волнения задыхается больше, чем Лёха, примчавшийся на сигнал свистка. Взвинченная Алина, решившая, что скорее сгинет здесь сама, чем отдаст болоту единственную врачевательницу и умницу Гонисевскую, расслышала Лёшкин вопрос: «Кто?», – и сообразила, что Стопнога сейчас ответит: «Таня тонет!», – а Лёшка рванётся, не думая, в прорву, и тогда уж точно им всем тут конец…

Алина бросила:

– Лёха, ко мне!

Тугодум Лёха послушно подобрался к ней, ступая в следы на узкой тропинке.

Она сказала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

– Таня похоже в отключке. Пока без сознания, она не дышит. Пока не дышит, её топь не засасывает. Ты понял?

Богатырь Лёшка кивнул, а лицо его задёргалось.

Алина растолковала:

– Подавать дерево бесполезно. Она не может взяться за ствол. Вытяни осину назад и переломи.

Лёша подтянул ствол и ударом ноги переломил гнилое дерево.

– Мости здесь. Становись на деревяшки. Если понадобится, ляг на них животом. Ты подтолкнёшь меня в болото, немедленно. Я схвачу Танюшу, скажу тебе, и ты начинай тянуть. Вытянешь?

Лёша закивал головой.

– Как толкать? – спросил он, не зная, как подступиться к Алине и глаз не сводя с Танюшки.

– До упора! – рявкнула Алина, обернувшая голову тонким шарфиком до самых глаз и закусывая шелковые концы шарфа.

– Зачем это делаешь? – успел спросить её Лёша, пугаясь странных манипуляций учительницы с полосой ткани.

– Чтобы не порвать лицо и не наесться грязи! Чем я тогда буду говорить? Булькать?

Алина приказала:

– Подай меня к ней!

Лёха толкнул её, распластавшуюся на куске осинового бревна, в болото, не в состоянии представить, что из этого выйдет. Чавкнула жидкая грязь и всколыхнулись кочки под Алиной. Отфыркиваясь, она вытянула руки, с усилием продвинулась ещё вперёд, цепляясь за дёрн, впилась в Танюшкин воротник одной рукой, и в волосы на темени – другой рукой.

– Тащи нас!!! – услышал Лёха её рык сквозь зубы, развёл руками, не понимая, как именно тащить, и бестолково дёргаясь от волнения. Со своего места он не мог дотянуться до Алины. Паша Стопнога подсказал:

– За платок её тяни!

Лёха заметил тёплый платок, который Алина привязала к подолу своей юбки, этот платок стлался на полметра за ней по земле. Он потянул платок и Алину, Алина крепко вцепилась в Танюшку, от напряжения скуля при каждом рывке по-звериному, сквозь зубы. И вот уже Лёха крепко обхватил обе щиколотки Алины. И почувствовал, что теперь он – хозяин положения.

– Скорее! – командовала Алина, испытывая сильную боль в щиколотках ("Однако, как же больно, когда за ноги схватили!")

Лёха рывком вытянул двух девушек из болота и взглянул на дело рук своих. Широко раскрыл глаза, потом зажмурился, и ещё раз зыркнул. Алина извивалась, освобождая щиколотки из клещей лёхиных рук. Он сообразил, что уже не надо держать её за ноги, и разжал пальцы.

Алина, сидя на земле, перемазанная с ног до головы, с лицом, забрызганным по самые брови, с перекрутившейся и задравшейся выше пояса юбкой, одёрнула одежду, закрыв голые ноги, наспех утёрлась рукавом и растирала щиколотки со следами Лёхиных лап, бурча под нос.

Смущённый Лёшка отвёл взгляд.

Он поднял и поставил на ноги Танюшку.

С одежды и волос Танюшки стекала болотная жижа, но лицо у неё не было испачкано, как у Алины, ведь её вытаскивали из болота лицом к небу. Но Лёха принялся зачем-то оттирать ладонью Танины щёки, а затем длинно впился губами в посиневшие губы несчастной жертвы болота.

Алина отвернулась от них. Пашка Стопнога дул в свисток и вряд ли осознавал, что делает, и зачем дует, если всё уже позади. Алина поднялась на ноги, силой вырывала у него свисток, зажатый меж зубов. Стопнога коротко всхлипнул, словно очнувшись от наваждения, и потёр рот.

Алина приказала Лёхе тащить собранную клюкву и, ползая по тропке, быстро сгребла перепачканную ягоду обратно в корзину.

Таня побрела домой, переставляя негнущиеся ноги. Её страх ещё не прошёл, сильный озноб бил тело, с одежды стекала болотная вода. Они пошли в сгущавшемся и ощутимо тёплом тумане. Навстречу уже торопились девчонки-клюквенницы. Все они спешили на затяжной Пашкин свист. Охая, хотели накинуть на мокрые Танюшкины плечи свои сухие платки, но Гонисевская остановила подруг:

– А смысл? Потерплю… – выдавила она через охрипшее горло, стуча зубами и опираясь на горячую и сильную руку Лёхи, тащившего корзину и добытую жирную гусыню.

– Хватит на сегодня, – просипела ей в тон Алина. – Возвращаемся.

Все с готовностью потянулись в деревню на трёх этажах. Тем более, непонятный туман, принесший тепло, совсем скрыл болото, из которого поспешно возвращались охотники за перелётными гусями, успевшие добыть птицу.

Вечерело, когда Алина проходила мимо поварских костров. Вован остановил её. Кивая в сторону висевшей на верёвке одежды, как будто нищие клоуны шапито устроили у них под навесом постирушку цветных лохмотьев, Краснокутский хохотнул:

– Моё почтение, миледи! Лёха офигел, когда увидел ваши роскошные красные панталоны в белые горохи!

Алина беззлобно процедила:

– Дурак. Не панталоны, а штоники маленьких мухоморчиков. Донашиваем всё, что ещё не пустили на ваши наряды, сир!

– А! – заржал Вован. – Так ниже пояса вы, Алин Анатольевна, Мухоморка! Ядовитая!

– Ну-ну, любишь ты меня, Краснокутский!

– Ага! – хохотнул Вован, покраснел и закашлялся.

Согнулся, откашливаясь, и повторил ей в спину:

– Быть тебе Мухоморкой!