Текст книги "Три этажа сверху (СИ)"

Автор книги: Александра Ковалевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Влад встретил меня, возвращающуюся из лесу с охапкой сучьев, которые я накануне прикрыла хвойными лапами и уберегла от дождя.

– Ты молодец! – похвалил, глядя на сухие сучья.

Я чувствовала, что это не всё, что он хочет сказать.

– Хочешь рыбки? Я припрятал, для тебя.

Я хотела рыбки. Рыбки, мясца, хлеба, сахара… Я хотела есть, ужасно хотела. Мясо, съеденное вечером, давно переварилось в моём в желудке. С тех самых пор, как нас занесло сюда, голод наш постоянный спутник. Но, сглотнув слюну, я отказалась.

– Рыбу есть надо бы втроём! – заметила я.

Карнадут не смутился, пожал плечами.

– Я тебя люблю! – сказал он просто. Так говорят четырёхлетние дети в песочнице. Но мне стало тепло, как в недавнем сне. И нежно. И грустно. Захотелось погладить его по голове. Он стоял близко, и оказался и выше, и крепче, чем я привыкла о нём думать. Видимо, запомнила худощавого мальчишку-девятиклассника, добросовестно корпевшего над чертежами, которому всё время смотрела в темечко, и до сих пор не отдаю себе отчёта, что за два года он возмужал.

Что за жизнь у нас – мы толком не видим друг друга и вообще никого не видим: мы заняты бесконечной работой или вынуждены бежать на зов к кому-то… на помощь бежать…

Я подумала это, а вслух сурово произнесла:

– Маленький ещё!

– Ты думаешь? – фыркнул он, разворачивая плечи. Ироничная улыбка тронула его губы и исчезла с серьёзного лица, сказав больше, чем слова.

Я взвесила всё, в том числе, пугающую откровенность Краснокутского, и жизненную необходимость иметь преданного рыцаря подле себя.

– Спасибо! Ты – лучший!

– Значит, нет?

– Потом.

– Когда?

Я чувствовала, ему трудно даётся нарочитое спокойствие. Ох уж, эта холодная, страшно холодная ночь!

– Я похожа на твою маму?

Он замотал головой, растерявшись.

– Не-ет!

Добавил, подумав:

– Только характером.

– Она могла бы – с учеником?

– Я в нокауте! – признался он. Коротким жестом поднял обе ладони и покаянно опустил лицо. – Я подожду. Согласна?

Женщина во мне, хитрая предвечная Ева, пившая кровь-сок запретного плода, вдруг взяла и шепнула:

– Мы подождём.

Я решила, что срочно женю его. На ком? Девочкам он нравится. Но есть маленький пустячок – нужно, чтобы и он был неравнодушен к кому-то из девушек. А вот этого я не замечала. Нужно подумать, Алина Анатольевна. Их всех надо бы переженить, и пусть бы заботились друг о друге, да только девушек на всех не хватает, как ни крути. И я, неожиданно для себя, однажды обнаружила, что извлекаю немалую выгоду из дефицита невест в деревне. Тайком друг от друга парни – те кто постарше и похитрее, – стараются угодить мне, всерьёз думая, что я имею право распоряжаться судьбой девушек и влиять на их выбор. А девчонки чувствуют мой авторитет среди ребят, и слушаются – по струнке ходят. Хоть и не надо мне, чтобы по струнке…. Но, с другой стороны, кто их организует, кто будет мирить в девчоночьих ссорах? Кто плохих ребят сдержит, а хорошим парням напомнит, что девушки – не мужики, они другие, и нуждаются в них…

Как, однако, жизнь всё сама, без нашего участия расставила по своим местам! И я уже как мать двоим младшим, а девушкам – строгая бона, и при мне они боятся капризничать, боятся показаться ленивыми или неумехами, влюбляться и тискаться по тёмным углам тоже опасаются. Света Конторович – исключение. Проблемная, конечно, особа, но без этого, наверное, не бывает….

Страшный треск и угрожающий шум ветвей падающего дерева раздался рядом. Мы подскочили от неожиданности и бросились с прогалины, которая была местом нашей ночной стоянки. Ломились в чащу, цепляясь рюкзаками за сучья и мокрые ветви густого подлеска. А когда остановились и оглянулись, увидели, что рассечённая пополам старая осина упала поперёк оврага.

Ребята молча изучали, как легло дерево, оценивая варианты: перебираться по осине прямо к лагерной ограде, или обойти овраг лесом? Я, понимая, что у них на уме поход по дереву, грустно призналась:

– Не смогу. Голова сильно кружится…

Женик вопрошающе глянул на Влада. Наверное, что-то прочитал в глазах друга и, повернувшись спиной к нам, отошёл и принялся топтать носком женской танцевальной туфли сорок первого размера угли утреннего костра. Влад подсунул руку под рюкзак на моей усталой спине, приобнял, а я…я смачно чихнула ему в куртку из чебурашкового меха.

Он выдохнул мне в ухо:

– Я готов умереть с тобой!

Я подумала. Если отбросить юношеский романтизм, выходило, что его пожелание, как ни посмотри, самое разумное. Умереть сию же минуту было бы кстати, по крайней мере, мне. Снова холодно, зябко, голод проснулся и накинулся с новой силой, голова трещит, и до лагеря мне всё меньше дела, скрутиться бы калачиком и уснуть вечным сном… Кто знает, что ждёт всех нас дальше?

Но вспомнила почему-то Ксюшу и Матвея – похудевших, с трогательно тонкими шеями, на которых, как одуванчики, сидят крупные полудетские головы. Вспомнила Дениса Понятовского, которому за день до петли времени объявили уточнённый диагноз: злокачественная опухоль. А тренер сказал родителям, чтобы отпустили парня на футбол, пусть, мол, сыграет… или пан, или пропал… И он пропал. Вместе со всеми нами. С диабетиком Юркой из девятого 'А' и астматиком Коляном из девятого 'В'. И они пока не вспоминают о своих лекарствах, но, может, это у них от стресса, непрерывного, растянувшегося на восемь недель? А может, мы все уже того… населяем другой мир?

– Я бы умерла хоть сейчас, да как младших оставишь? Вы-то худо-бедно прокормитесь, а о них кто позаботится? Я учила их подмывать пиписки тёплой водой из баночки… А чему ещё научить не успела?

Карнадут поводил лицом и аккуратно коснулся губами моей щеки:

– Вот такая ты деловая! – сказал, как выдохнул, чуть слышно.

Прошептал: 'Алина! С ума сойти!'

Не было сил метать гневные молнии. Я только хмыкнула в ответ, быстрым движением поправила нос и поплелась в чащу, отдавая себе отчёт в том, что чувствую близость этого человека даже трансцендентально: это когда тело каждой клеткой своей имеет в виду факт его существования. И сигналит: «Он. Он! Он рядом!» Может, есть причина, почему он уходит из деревни со своими ребятами в дальние походы чаще других?

Мы боялись пройти мимо цели, потерять её, призрачную нашу надежду, и приготовились облазать каждый метр здешних зарослей. Мы промокли насквозь, сверху и снизу: всё здесь было густорастущим, мокрым и холодным. Лишь ветра не чувствовалось в этом лесу. Не знаю, много ли времени нам понадобилось на то, чтобы пройти вдоль всего оврага, потом перейти на другую его сторону – я смотрела больше внутрь себя и чувствовала, что жар становится сильнее, а ноги вот-вот подкосятся, я упаду на колени, потом прильну к земле и не найду в себе сил подняться. Мы углубились в лес, продвигаясь едва ли не ощупью. А потом вышли на звериную тропу и увидели искромсанную тушу лося, повисшую на прутьях ограды. Лось выглядел так, словно его обкусывали сзади, со стороны леса, и отрезали ножом куски плоти со стороны лагеря. Кто-то жил в «Солнечном»! Кто-то совсем недавно кромсал звериную тушу, и этот кто-то не в силах был снять тушу с ограды и освежевать её! Сюда бы Вована и Лёху!

Влад и Жека осмотрели тушу и определили её как годную для сегодняшнего обеда. И мы пошли вдоль ограды, держась за прутья и переступая прямо по парапету, достаточно широкому, чтобы поставить на него ногу. Это было удобнее; лес здесь по-прежнему был непролазным, не считая той звериной тропы, на которой нашёл свою смерть лось. Мы дошли до центральных ворот и до калитки, выходившей на главную аллею. Они, естественно, были закрыты. Они всегда закрыты, даже во время работы лагеря, и сторож, сидящий возле входа, записывает всех посетителей… Перелезть через прутья когда-то не было проблемой даже для меня с моим средним ростом: крепления достаточно удобные, чтобы поставить на них ногу и, сильно толкнувшись, подняться, перенести ногу на верхний ряд креплений, соединяющих решетку со столбами-опорами, и потом повторить этот акробатический номер с растягиванием ноги почти в вертикальный шпагат, спускаясь вниз. Но сейчас моя тёплая одежда не рассчитана на такие движения. А ещё я знала, что метров через тридцать в ограде будут ещё одни хозяйственные ворота, и они крепятся довольно высоко от земли. Если ничто нам не помешает, мы пролезем под ними. И мы пролезли под этими воротами и столкнулись нос в нос с большой овчаркой.

– Пальма! – от неожиданности растерялась я, узнав старую верную смотрительницу лагеря.

Собака не лаяла. Она стояла меж деревянными горками и качелями, густо натыканными на участке для младших отрядов, и смотрела на нас, опасливо выпрямлявшихся после дерзкого подныривания под ворота. У собаки был сытый вид. Это обнадёжило. Кто-то негромко свистнул, собака, забыв про нас, потрусила в сторону котельной. Мы не спеша двинулись за ней, любуясь нетронутым уголком цивилизации. Надо знать этот лагерь, его добротные мощёные плиткой дорожки, скамейки на чугунных гнутых ножках, фонари вдоль аллеи, его клумбы. Огромный открытый бассейн под крышей из зелёного пексигласа, вместительную танцплощадку под синей пексигласовой крышей, искусственное покрытие спортивных площадок, и даже нефтяную вышку в качестве памятника в центре территории – этот лагерь когда-то, в прекрасном далёко, если можно так сказать из нашего дня, принадлежал нефтяникам. Жилые корпуса стояли безмятежные и нетронутые, но ветер уже намёл листвы и лесного мусора на крылечки.

Собака задержалась у входа в котельную и глядела на нас.

Внутри негромко бубнил человек, но навстречу не выходил. Он не знал о нашем приходе, пока мы не показались в дверях, – ребята ходят бесшумно и молча, и я приноровилась к их неслышному шагу. Мы вошли и увидели мужчину в возрасте под пятьдесят. Мужчина лежал на кровати, на матрасе, застеленном чистой простыней. Выглядел он не очень. Рядом, за тёплой стенкой отопительного агрегата, стояло разлапистое и широченное старое кресло из административного корпуса. Я опустилась в кожаные глубины этого кресла…Через минуту я заснула в тёплых мебельных мягкостях, и все попытки разбудить меня кончились тем, что Женик взял мой рюкзак, а я, будучи в забытьи, отметила уголком сознания, что Влад приподнял меня, перекинул мою руку себе через плечо, перетащил столбиком, приговаривая: 'Теперь поднимаем ноги и шагаем через трубу, Алина Анатольевна! Вот так!' И уложил на матрасе в глубине тёплой котельной, подальше от входа.

Сутки я спала и бредила в жару. Бред свой запомнила ясно: снились огненные мечи, они торжественно и грозно спускались с неба, нацелившись остриём в меня. Надо было успевать заговаривать их, чтобы не воткнулись в грудь и не пригвоздили, и этим я и занималась без остановки. Что было в реальности, я не помнила. Влад потчевал меня антибиотиками, которые нашёл в медпункте, а когда через сутки жар прошёл, оставил меня на верного друга Жеку и отправился с надувной лодкой за плечами в дом родной: на три школьных этажа.

Я с трудом продавила слова сквозь запёкшееся горло:

– Зачем?

– У него уговор. Вопросы власти, – туманно ответил Жека.

– Какой власти? – насторожилась я. – Это я ваша учительница! Вопросы власти – мои вопросы! А я вот никуда не иду. Мои ученики не грудные, могут обойтись без меня… сколько суток прошло?..

Мне показалось, Жека хмыкнул, слушая мою тираду. Но подсчитал вслух:

– День в пути, день здесь в лагере, и сегодня идут третьи сутки, как мы ушли из школы. Боксёр доберётся домой только к ночи, он вышел на рассвете, значит, в восемь утра. Он договаривался с Лёхой и Вованом: если мы не вернёмся к концу третьих суток, чтобы сообразили из подручных средств плот, плыли через Большую реку и искали нас. Он перестраховывался из-за тебя. За нас он бы так не боялся – ушли и ушли, не в первый раз.

(«Он боялся за меня, и всё-таки предложил мне идти на поиски лагеря?»)

– И Вован позволил собой распоряжаться?

– Они нормально общаются.

Сказав это, Женик исчез куда-то, оставив меня наедине с мыслями в тяжёлой раскалывающейся голове.

(«Нормально общаются? Это Карнадут с Краснокутским? А то, что всех лихорадит, когда сменяется дежурство ребят Кранадута или Понятовского, и на их место на двое суток заступают гопники Вована, это как, ничего? А впрочем, мне надо пересмотреть свою позицию к пацанским внутренним отношениям… Разборок на трёх этажах хватает, но, в принципе, Женя прав: между собой эти двое, вроде бы, нашли общий язык. И ладно! Мне одной за всеми не уследить… Они взрослые, совсем взрослые. Вон, даже с учительницами некоторые пробуют любезничать… Видишь ли, вопросы власти у него! Подождите, я только чуть-чуть поправлюсь и спрошу, а я для них вообще – кто?»

Жека вырулил из-за агрегата с трубами, держа перед собой розовый поднос. Я узнала этот поднос – такие были в обеденных залах «Солнечного». Жека протянул мне шоколадный батончик, придвинул горячий чай в чашке. На подносе остался стоять чайник, полный горячего душистого чая.

– Волшшшебство! – прошипела я, хватая шоколад. Голос у меня сам собой менял регистры и сейчас получился сиплый.

– Павлович говорил, ему этот шоколад поперёк горла стоит.

– Странное горло! – теперь влажно хрипнула я. – А моему горлу сразу стало лучше. Что ты сказал про Павловича? Он какой-то слишком… лежачий был, когда я его увидела. По виду пьяный вусмерть. Что бы это значило? Или мне показалось в горячечном бреду?

– Не показалось. Вусмерть, это точно. Павлович умер этой ночью.

Я содрогнулась и вопросительно уставилась на матрас, на котором спала. Матрас был застелен, как под Павловичем. Подушка в наволочке, одеяло в пододеяльнике весёленькой расцветки, с ромашками и облаками…

Жека успокоил:

– Мы принесли тебе другой матрас, и себе постелили там – он указал куда-то вглубь длинного помещения, за сплетения толстых и очень толстых труб.

– У Павловича открылась прободная язва. Не залечил вовремя, а когда остался здесь один, питался, чем придётся, и почувствовал себя совсем паршиво. Говорит, жил ради собаки. О ней беспокоился. Очень страдал от одиночества. Вышел собрать грибов и наткнулся на гадюку, она его ужалила в ладонь. Был бы здоров, организм справился бы с ядом, но у него печень не выдержала. Нас обозывал клоунами, даже выпытывал: не розыгрыш ли всё это?

Я представила нас троих, входящих в котельную. Да одной меня было бы достаточно, чтобы брови взлетели на лоб, да там и остались. Я пожаловала в ярко-полосатой юбке, в белых танцевальных туфлях, в жёлто-коричневых, 'а-ля пчёлка' полосатых КВН-вских гетрах и такой же полосатой трикотажной шапочке-буратинке: с длинным клином сзади, заканчивающимся жёлтой кисточкой. Вместо куртки на мне подбитый слоем синтепона шерстяной пиджак, слегка перешитый, чтобы застёжка вышла под горло, и на плечи накинут большой клетчатый платок. На самом деле, это не платок, а третья часть старого вытертого пледа, разрезанного и обшитого для красоты тесьмой. Женик и Влад выглядели чуть приличнее, но тоже, не сомневаюсь, сразили дядьку истопника своим гардеробом, собранным из случайных вещей. Например, штанами с нашитыми сёдлами и заплатами из искусственной кожи на коленях. Вдобавок ко всему, Жека так берёг свои кроссовки, что в поход отправился в женских танцевальных туфлях, подошедших ему по размеру. На голове Карнадута был неизменный картуз с лаковым козырьком. Он разлучил катруз с аленьким цветочком, нашитым сбоку. Правда, после этого на картузе открылась дырка, раньше прикрытая цветочком, и я по просьбе Карнадута самолично пришивала туда большую пуговицу в один из вечеров в кругу семьи… А Жека, когда уходит в лес, предпочитает надевать на голову будёновку со звездой во лбу… О, бедное моё племя, наследовавшее странные сокровища школьной костюмерной! К тому же, мы втроём измызгались в пути и были откровенно грязны.

Я вздохнула, бережно разглаживая фольгу от шоколадного батончика (фольга на что-нибудь сгодится!):

– Откуда вкусняшка?

– Завезли в буфет. У них какой-то праздник намечался, корпоративчик. В субботу.

Я согласно кивнула. Я знала о традиционном корпоративе в честь профессионального праздника, он действительно проводился на базе лагеря, в большой столовой, неизменно в первую субботу сентября. А первая суббота в этом году как раз выпала на следующий день после роковой петли времени.

– А где остальные люди? – вяло поинтересовалась я, потому что тут же вспомнила, что весь штат работников лагеря с окончанием сезона уволен. Только истопника и дворника оставляют. И горничных – чтобы закруглились с уборкой и заклеили окна в корпусах на зиму. Их в 13.30 увёз рабочий автобус, потому что пятница после лагерной смены короткий рабочий день. Но должен был оставаться директор лагеря, завхоз, сторож… Где же эти люди?

– Павлович сказал, что директор лагеря отправил автобус с работниками, потом подписал накладную водителю, привезшему продукты. Потом ему срочно понадобилось отлучиться в город, и он ушёл на остановку на шоссе, на пригородный рейс.

('Да, автобус проезжает как раз в 14.00, директор вышел раньше, чтобы спокойно пройти полкилометра лесом до шоссе – как, однако, всё совпало роковым образом!')

Женя продолжал:

– Завхоз взял свободный день по заявлению. Сторожиха вышла собирать грибы: предупредила Павловича, что побродит за забором. Павлович сидел у ворот за столиком рядом со сторожкой, курил. Он задумался, а когда поднял голову, не поверил глазам: исчезла автостоянка перед воротами, и дремучий лес вокруг лагеря поднялся сплошной стеной. Павлович первые дни крадучись пользовался продуктами с кухни, а потом понял, что уже всё равно. Он прикинул запасы, на сколько их хватит, если экономить, и стал учиться выживать на подножном корму. Говорил, зайцев тут много, ему удалось поймать жирных зайцев силками.

– Ему в некотором смысле было легче, чем нам… – задумчиво протянула я.

– Не знаю, – пожал плечами Жека. – Павлович боялся одиночества, я думаю, это его убило. Весь он был дёрганый. Везде ходил с собакой, даже из корпуса в корпус. Когда увидел нас, стал трепаться без остановки. Умолял не уходить, не оставлять его одного, даже когда мы вышли принести матрасы из корпуса. К ночи у него началась белочка на почве алкоголизма, – тут спиртного, завезённого к празднику, полно. Одному залиться можно.

– Хорошенько спрячь спиртное, Жека, я тебя прошу! Нужная вещь, особенно, если это водка.

– Да, в основном, водка. Есть коньяка немного и немного винца, и неплохого.

– Вот! Вино понадобится серьёзно больным. Водка – Тане Гонисевской.

– Ей столько ни за что не выпить.

– Очень смешно! Знаешь, сколько дырок на шкуре ей пришлось дезинфицировать всего за два этих месяца? У меня была бутылка, и почти вся вышла.

– Ну вы, девочки, и пьёте! – острил Жека.

Не замечала, что он такой весельчак. Может, сам немного принял?

– Кстати, мы вливали в тебя между приёмом таблеток по ложке коньяка. С чаем. И ты перестала бредить насчёт огненных мечей.

– Господи!.. Что ещё вы со мной делали?

– А надо было?

– Прекратите, Евгений, как вас там… Я не помню ваше отчество, ученик… но двойку поставлю.

– За что?!

– Для профилактики. Чтобы не смели лечить умирающих учительниц подручными средствами.

– Владик подумывал привести сюда Таню Пользу, она бы лечила подножными средствами. Но потом решили, что ты справляешься.

Я слабо улыбнулась и чихнула в одеяло, так, что мозги, кажется, перевернулись.

Хорошо. Тепло со всех сторон. Подушка настоящая, одеяло… Матрас мягкий.

Спросила:

– Вы успели расспросить Павловича насчёт работы котельной, и насосов, и прочего?

– Первым делом спросили. Но Павлович заговаривался. О системах говорил скупо, а вот трепался обо всём другом много и охотно.

– Может, мозги пропил, – вздохнула я.

– Да, что-то вроде этого, – кивнул Женя. – Чудила ещё тот.

– Земля ему пухом. Что-нибудь полезное рассказал?

– Так. Бред сивой кобылы, в основном. Немного объяснил принцип работы топки, и как форсунки чистить. У меня ещё шоколадный батончик есть, сейчас дать, или потом?

– Конечно, сейчас!

– Чаю?

– Да, да!

– Влад сказал, пора начинать хавать помаленьку…

– А что есть из съестного?

– Ну, тут много чего осталось, Павлович почти не ел, ему ничего уже не лезло, но собаку кормил щедро: жалел Пальму. Думал, как она без него останется? Когда уже был при смерти, из последних сил нарезал ей лосятины, положил в погреб. Зайцев отловленных тоже в основном собаке скармливал.

– Кто загнал лосиху, волки? – спросила я, дуя на горячий чай и чувствуя блаженное тепло, разливающееся внутри.

– Да, скорее всего, волки. Но на прутья она налетела, потому что испугалась Пальмы. Лосиха бы перепрыгнула ограду, там бурелом горой, ей удобно было, но увидела перед собой овчарку, приняла, небось, её за волка, и… в общем, ей не повезло, но у нас снова есть мясо. Мы с Владиком счистили всё, что смогли, с костей, останки сняли с ограды, оттащили подальше. Когда умер Павлович, мы вынесли его за ограду и похоронили. Выкопали две ямы: для лосихи отдельно, чтобы не привлекать волков, и для Павловича. В общем, не надо тебе этого знать, мы старались, чтобы было всё по-человечески.

– Спасибо! – слабым голосом поблагодарила я. – Мне снилась кошка, она мяукала.

– Здесь живёт кошка. Павлович говорил, деревенские постоянно подкидывали котов на территорию лагеря. Эта кошка родила котят, но когда они только начали выходить, коршун унёс котёнка. И сколько их выжило, непонятно, кошка их прячет. К нам с Боксёром кошка приводила только одного котэ. Белый с чёрными и рыжими пятнами на спине, серьёзный зверь, шипит и в руки не идёт, и рычит, когда мясо трескает. Хочешь, я его поймаю?

Всё это я слышала, уже засыпая. И засыпая, подумала: трёхцветный котёнок – это точно девочка. Дети будут рады. Если коршун всех не унесёт, если годзилла-крокодила всех не съест, если… и блаженно уснула. Во сне мне казалось, кто-то держит в ладони мою руку и гладит пальцы. Наверное, просто после месяцев на промозглых этажах и болотной сырости мне было по-настоящему тепло.

Глава четвёртая. Совет старейшин

К вечеру следующего дня в лагерь вошли Влад Карнадут, Вован Краснокутский, Денис Понятовский и Дима Сивицкий. В мокрой от дождя и прихваченной морозцем одежде. С красными носами и обветревшими лицами: они всю дорогу шли против северного ветра.

Перед их приходом, днём, Алина вставала, немного походила по лагерю и приготовила еду, хоть болезнь ещё не оставила её. Жека Бизон покормил ребят. Они, бедняги, ошалели и размякли от наваристого крупяного супа на бульоне из лосины и сладкого чая с печеньем и хлебными сухарями. Мужественно подавили желание потребовать ещё еды, так как и Влад, и Женя предупредили, что до утра больше ничего не дадут – иначе пойдёт не впрок. Осматривать территорию лагеря тоже не стали; пришли в сумерках, измученные бездорожьем, и выходить в непроглядную холодную ночь никому не хотелось. Развесили одежду по тёплым трубам, сели на матрасы в единственном свободном от агрегатов углу, подоткнув под бока подушки. Женик раздал каждому по пакету семечек из буфета. Семечками обманывали зверский аппетит, устроив совет старейшин, в котором Алина принимала участие, скрывая болезненную слабость.

Выслушали Бизона, отчитавшегося, какие ценности обнаружил в лагере. А в их положении ценным было всё, включая последний ржавый гвоздь.

Влад, повернувшись к Алине, не таясь, накрыл её ладонь своей ладонью и сказал:

– Алина Анатольевна, спасибо. Честно, никто из нас не додумался бы искать этот лагерь. Может, мы набрели бы на него, потом… но могло быть поздно…

Помолчали.

– Да, похоже, зима наступает, – заметил младший десятник Дима. – Игорёк Шабетник говорит, приметы есть кой-какие. Он думает, идут затяжные морозы. Сегодня снялись с болота последние гуси.

Алина вздохнула, пряча тревогу.

– Переселиться сюда пока не выйдет, – заявил Карнадут. – Для этого надо делать плот и рисковать людьми и добром. И река стала бурной, вода поднялась.

– Да, мороки много с переправой, а ещё больше – в дороге, – добавил Денис. – Заросли здесь отпадные. Тропу мы наметили, но метки – ещё не дорога. А низина, которую переходили в середине пути – это квест. Как вы вообще прорвались сюда втроём?

– Алину Анатольевну, небось, пустили вперёд, лес расступился, кусты полегли, – буркнул под нос Вован, оставаясь абсолютно серьёзным.

Карнадут продолжал:

– Отсюда переносить в деревню вещи тоже не вижу смысла: потратим уйму сил и времени.

Алина дождалась своей очереди и произнесла:

– Я так понимаю, сейчас решаем вопрос, где будем зимовать? А движение между лагерем и школой наладим по льду, когда замёрзнут реки?

– Я ещё не видел лагерь, – заупрямился Краснокутский. – Зачем нам сюда переселяться? У нас уже места разведанные, рыбные ставки.

Алина хотела настаивать, что здесь зимовать лучше, наверняка лучше, но осеклась, испугалась, что её слова не примут к сведению. Её рука дрогнула. Влад почувствовал, но виду не подал. А она не убирала руку из-под его загрубевшей ладони: ей по-прежнему было холодно. Пусть. Руку греет.

Алина постаралась говорить как можно спокойнее:

– Зимовать лучше здесь, поблизости нет сырых болот и котельная работает. Отвлекаться на заготовку дров придётся всё равно, но всё-таки заботы с отоплением будет меньше, а тепла больше. Потом, я подумала, может, ребята усовершенствуют что-нибудь… И здесь есть душевые, можно организовать в них баню. И прачечную девочкам… непросто обстирывать всех на морозе-то. Представьте.

Она прикрыла глаза и закашлялась.

– Это да! – кивнул Влад и продолжал.

– Значит, что мы имеем: по лесу, пока не вырубим тропу, налегке пройти – проблема. С санями и грузом не пробраться тем более. По льду путь длиннее, но реальнее. Реки готовятся замёрзнуть. Нужны сани.

– Используйте каркасы кроватей, – подсказала Алина. – Для полозьев сплющите дюралевые флагштоки – их здесь хватает. Вставьте их в пазы внизу деревянной основы. Ну, или ещё что. Придумайте.

Снова установилась тишина. Но уютная, домашняя.

Так бывает, когда люди просто хорошо сидят, никуда не спешат, ничего не делят.

Как раз, из них всех Алина отличалась особенным умением придумывать – этого у неё не отнять. Она смело рассказывала свои задумки, и даже если они казались бредовыми, парни переглядывались только, а потом обнаруживали в себе желание мастерить то, о чём она говорила. Делали всё не так, как она придумала, по-своему, но она неизменно радовалась их решению. И единственная возможность заслужить её удивление и восхищение была в том, чтобы делать то, что она определила как необходимое для выживания деревни. Она словно видела вещи под другим углом и угадывала в них универсальные свойства. Она подсказала положить над костровой ямой старые чугунные радиаторы, валявшиеся в углу чулана, и на них ставить вёдра с варевом. Разогретый чугун долго держал тепло, пища перестала подгорать, а вёдра – портиться от открытого пламени. Но Алина пошла ещё дальше: потребовала соорудить небольшой помост из досок пола, его водружали на остывающие, но ещё горячие, радиаторы, сверху натягивали самодельную палатку из дерматина, снятого с двух спортивных матов и в этой импровизированной бане мылись по очереди. Больше четырёх-пяти человек туда не влезало, поэтому мылись каждый вечер, соблюдая очерёдность, в три захода, пока палатка держала тепло. Воду отводили по канавке. Как дело будет зимой – пока не думали; деревне катастрофически не хватало рабочих инструментов. Лагерь облегчил ситуацию: кое-какой инструмент здесь удалось найти.

Влад продолжал:

– Приведём Славу, Игоря и Елисея, надо разобраться в устройстве котельной. Подачу тепла на корпуса Павлович отключил, мы восстановим отопление только одного корпуса – для жилья там места предостаточно.

– Лучше готовить для зимовки административный корпус, – заметила Алина. – Он ближе всех к котельной, стоит с подветренной стороны, за корпусом младших отрядов и за бугром, какая-никакая защита от прямого ветра с севера. Под ним есть подвал, и на первом и втором этажах достаточно просторные внутренние коридоры с тамбурными дверями.

– Зачем нам просторные коридоры?

– Затем, что в старину были морозы по пятьдесят градусов, плевок на лету замерзал. Если мы попали в климатический минимум, здесь может быть не просто холодно, а очень холодно. Тогда у нас будет возможность устраиваться на ночь во внутренних коридорах. Отопительная система не выдержит таких морозов, она рассчитана только на подогрев, но это лучше, чем ничего. И надо сложить печи в корпусе.

Комендант Денис Понятовский, вежливо прикрывшись ладонью, чтобы всласть поковырять в зубах, сказал:

– Согласен. Тёплый дом – это хорошо! Сегодня я конкретно понял, как это хорошо!

Вован возразил:

– Некому печки лепить. Всех погоним на охоту, да, Голова? Запасы перевезём в любое время, сейчас главное успеть сделать запасы.

Денис согласно кивнул:

– Алина Анатольевна, если твои девушки возьмутся за эту работу – пожалуйста. Но, боюсь, что с печами мы опоздали. Если глину найдём, как отковыряем? Подморозило ведь. И некогда отвлекаться – времени мало.

– Страшно! – тихо, но веско сказала Алина. – Голодать страшно, но холод ещё страшнее. От холода человек умирает в течение нескольких часов. Добудьте нам глину любой ценой. Найдите. В этих местах она есть, всегда была. Красный кирпич я видела в лагере, немного. Но его много и не надо: только на топку. Саму печь сложим из тротуарной плитки «кирпич». Должна выдержать. Не может быть, чтобы не выдержала. Поспрашивайте своих людей, пусть вспоминают всё, что знают о ремесле печника. Пашу Стопногу поставлю делать печь, он справится.

– А это мысль! – согласились все, и Вован первый.

'Вот оно как всё обернулось, Краснокутский! Стопнога пригодился, надо же, а тебе казалось, ты один у нас царь горы!' – устало подумала Алина.

Она без колебаний согласилась остаться в лагере одна и ждать прибытия мастеров. К ней обещали отправить умельцев Славу и Игорька; башковитого, хоть и занудного, Елика; может, ещё кого-нибудь из ребят, проявивших себя в ремесле. Если, конечно, получится освободить для подготовки лагеря столько добытчиков одновременно.

Рано утром парни поспешили обратно в деревню. Морозцем стало прихватывать воду, резиновой лодке плавание по замерзающей реке ничего хорошего не сулило. Уходили они весёлые, приложились всё-таки к винным запасам! А она-то как жалела спирт – всё для них, для них же: чем ещё обрабатывать раны?

Алина покормила Пальму, обошла лагерь, заглянула во все помещения. Корпус столовой решила осмотреть после; там лежали продукты, которые ей хотелось съесть все до крошки, и которые нельзя было трогать в ожидании честного дележа. Нет, она заглянет в столовую потом…