Текст книги "Три этажа сверху (СИ)"

Автор книги: Александра Ковалевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Занавешивал восход облаками.

И как будто бы мы снова открыли,

То что было навсегда позабыто.

Ты смеялась – и не прятала крылья.

Я смеялся – и не прятал копыта…

*(Стихотворение автора Самиздата Курухуру (Дм. Митюков). Прим. автора)

Алина поняла, что старик не в первый раз обращается к ней и только к ней. И поняла, что это значит. И что у неё есть отсрочка – тоже поняла. Где-то в небе, если можно назвать небом выход из одного кластера мультиплекса в другой пространственно-временной поток, сейчас идёт проникновение двух хронолифтов друг в друга. Завершится это «мгновение» во второй половине июля, а пока колонии не угрожает пиратский захват.

Она изменилась. Перестала направлять общественное мнение, предоставив Собранию принимать противоречивые решения. Она была нежна с Владом Карнадутом, предвидя недолгий век их любви, и близость с ней возвращала коменданта «в человеческий облик», как он сам говорил, счастливый и размягчённый после ночей, проведённых вместе.

Она приняла неизбежное: жизнь её оборвётся этим летом, – убедив себя, что захват ковчега – это шанс на освобождение не только для общины, но для неё самой. Освобождение от страха за вчерашних учеников, не отпускавшего до сих пор. Она слишком серьёзно относилась к роли старшей и, по мере того, как усложнялись отношения внутри племени, эта ноша стала непосильной. Ребята быстро возмужали, а Алина… Алина осталась прежней и страдала.

…Она шла уже пять часов подряд, и в какой-то момент перестала следить за обступившим её лесом. Думая только о конечной цели, она упустила из виду, что в чаще таится опасность.

Дикая свинья выросла на тропинке перед ней в окружении выводка поросят. Глаза самки стали наливаться кровью; лыч, обращённый на Алину, задёргался. Дикая свинья приготовилась нападать. Алина взвизгнула, и в эту секунду её дёрнули в сторону, и Жека Бизонич встал между ней и свиньёй, закрыв плечами обзор, и резко скомандовал:

– Слева сзади наклонилась берёза! Взбегай повыше – я за тобой!

***

– Ты что удумала? Почему ушла одна? Ты хоть понимаешь, что до подвига ещё надо пройти восемнадцать километров лесом, переплыть в одиночку реку и чесать ещё три километра вдоль болота? Одна переправа чего стоит! Ты хоть раз вёслами гребла? – допрашивал её Жека Бизонич, вышагивая по тропе впереди Алины. Алина не говорила ни слова.

– Ты знаешь, что весь правый берег Большой реки в плавнях? Это значит, деревья притоплены, а хуже всего те, которые вообще над водой не видны и раскроят лодку, как нож. Это твоя лодка, начальница? Твоё личное имущество? – Жека ругнулся. – За такие вещи охотника полагается высечь плетьми, прилюдно! Ты же сама одобряла этот закон на Совете. А тебе, типа, всё с рук сойдёт? Где бы ты пристала к берегу, а?

Алине было стыдно. Она действительно не знала, с чем сталкивались ребята, исследуя первобытные земли в поисках зверя. Она не знала, что отвечать, и тоскливо молчала. Она чувствовала, чем вызван гнев Жени: между ними всегда было напряжение, и они оба старались не пересекаться в одних местах. «Я люблю ведьмочку Алишку!» – это он написал, Алина знала это совершенно точно.

Она мимоходом отломала прут и резко сунула его под нос Жеке:

– На, секи!

Тот даже отскочил. Буркнул неразборчивое и перестал ругаться.

Он перевёз её через Большую реку, ещё более полноводную этим летом, и Алина невольно наблюдала, как этот хорошо сложенный парень размеренно и сильно взмахивает вёслами, оглядывается на воду, обходит подозрительные места и, выбрав песчаный участок берега, направляет нос лодки туда и вытаскивает лодку вместе с пассажиркой на берег.

Алина отклонила его руку и выпрыгнула из лодки через другой борт.

Она рассчитывала, что, если потеряет лодку, доплывёт до берега. Но, сидя в лодке, убедилась, как коварна первобытная река.

Они взошли на крышу школы и принялись ждать, сигналя лифту подъёмника. Для этого годилось любое движение в центре крыши. Они размахивали руками и прыгали с серьёзным и хмурым видом. Так же хмуро взошли на платформу и поднялись на несколько сотен метров. Там Жека демонстративно прилёг животом на поручни, и платформа остановилась.

– Стоп. Пора объясниться, иначе никуда ты не поедешь, ведьмочка Алишка.

Алина вдруг поняла, что не злится на этого человека.

Она сказала:

– Я знаю, как вышвырнуть пиратов.

– Откуда инфо?

– Фа Земин выдавливал понемногу. И говорил так, чтобы услышала только я.

– Старый ушлёпок! – зло сплюнул Бизонич. – Так я и думал! Но почему он завербовал тебя? И почему сегодня? Я тебя два месяца караулю, с той поры, как дорога стала проходимой.

– Карнадут распорядился?

– Карнадут? – оскорбился Жека. – Да он, когда на тебя смотрит, слепнет и глохнет! Ты могла бы летать не метле, он скажет – на качеле катаешься. Хотел бы я знать, вы все так на пацанов действуете, или только отдельные вроде тебя да Гонисевской?

– Не узнаешь. – отрезала Алина.

Жека пристально уставился на неё. Алина покраснела под его взглядом.

Жека бросил:

– Жаль. Честно. Не свезло.

Он отвёл от неё взор.

– Мне нужно попасть в ковчег, – напомнила ему Алина, демонстративно дёрнув поручень вверх.

Бизонич небрежно, но твёрдо удерживал крепкую руку на ограждении:

– А в ковчеге что собираешься делать? Ты там была?

Алина подумала, посмотрела вниз: они висели – ни туда, ни сюда, – и не стала юлить:

– Не была. Знаю только то, что вы рассказали.

– Мы не смогли разобраться в управлении, а за пультом сидели два дня, – напомнил ей Жека. – Я пытался въехать в принцип управления их компьютером. Елисей, голова в программировании и лучший математик в городе, тот вообще не спал, делал разные заходы и всё равно, яснее ему не стало. По крайней мере, когда мы расстались, было так. И остальные ребята тоже пытались экспериментировать за пультом. Что тебе наговорил сумасшедший Фа? Ты не подумала, что он, может, их засланец? Может, девушек поставляет команде?

Алина содрогнулась. О том, что дед может оказаться настолько коварным, она не подумала. Жека, внимательно наблюдавший за ней, понял, что пробил брешь в её обороне.

Алина сказала:

– Фа утверждает, что захват ковчега идёт полным ходом прямо сейчас, и длится по нашим срокам уже седьмой месяц. Мне нужно активировать одну за другой две программы, и потом ещё одну. Включить сначала вот это, а потом вот это.

Она показала лист из тетрадки в линейку, исписанный рукой Ксении, и на нём обведённые рамкой символы.

– Евгений Бизонич, не мешай мне, прошу.

– Если ты сейчас потеряешь листок, что будет?

– У меня есть ещё одна копия, в надёжном месте.

– Это безопасно для тебя? – поинтересовался Бизонич, складывая листок и пряча его в карман.

– Вряд ли. Я не могу помешать входной мембране затянуться. А если бы смогла, то можно было бы действовать, не торопясь. Если мембрана открыта, ковчег становится пассивным участником встречи, он никуда не уходит, он здесь и сейчас, и время в нём идёт с той же скоростью, что и на Земле. Как только проникновение достигнет максимума, время для рейнджеров в их закрытом ковчеге замедлится ещё больше, потому что плотность вещества в этот момент удвоится. Всё станет сверхтяжёлым, и человек осознаёт этот момент. Я должна очень быстро попасть к пульту, но особым путём – изнутри, через какую-то центральную колонну в Овальном зале, вокруг которой расположен овальный пульт управления. Я переведу ковчег в режим автопилота в момент проникновения двух аппаратов друг в друга. Я нажму «Старт». Но наш ковчег пассивный, «спящий», и то, что отзовётся на мои команды, будет не наш ковчег, но их, чужой и активный. И рейнджеры разминутся с нами, против своего желания стартуют в новый поток времени и исчезнут из кластера. Но никто не может гарантировать, где окажусь я после того, как элементарные частицы двух слившихся ковчегов разойдутся своим путём. Или я останусь в нашем ковчеге, или стану частью нападающей хронокапсулы, или меня вообще распылит на атомы… Скорее всего, распылит.

Жека сморщил лоб и задумался, облокотившись о перила:

– Взаимопроникновение, слияние масс, сверхплотность и искажение пространства-времени… и всё это – у нас над головой? В нескольких тысячах метров от поверхности образуется чёрная дыра. Ништяк! Дед тронутый, это факт.

Алина мягко возразила:

– Жека, мы в четырёхмерности. Здесь другие понятия о ближнем и дальнем. Никакое существо не могло своим ходом преодолеть миллионы лет между нами, но мы своими глазами видели сколопендр, птеродактилей и доисторических комаров, а потом мамонтов. Ты думай, сколько хочешь. Но не вмешивайся. Ты будешь следующим, если у меня ничего не получится. И сделаешь всё лучше. Не позволь нашим прийти в ковчег и погибнуть вместе. Ничего глупее быть не может. Если у тебя тоже не выйдет, Фа Земин присмотрит третьего кандидата и объяснит ему то, что сообщил мне. Он странный, этот дед, я его разгадываю и не разгадаю: какой-то ускользающий от понимания тип.

Жека перебил её:

– Если мембрана ковчега не закроется, ты выиграешь во времени, так?

– Да. Для пиратов я буду двигаться слишком быстро, они не успеют за мной.

– Понятно.

Они помолчали. Жека задал вопрос:

– Дед намекнул, как застопорить входную мембрану?

– Нужно застрять в ней, и она не закроется.

– ?

– Потом ковчег очистится от биомассы в ненужном месте, но это будет потом.

Жека принял решение и всем своим видом дал это почувствовать. Алина взвелась, но предпочла скрыть возмущение, только пожалела, что не родилась мужчиной: она бы ударила Бизонича в нос. В самоуверенный нос, потом ещё туда, куда положено, и обязательно победила бы.

Жека сказал:

– Так, крошка. Едем вверх, посмотрим, что имел в виду дед Фа. Как тебе реально застрять в мембране. А я сделаю всё остальное, я знаю ковчег изнутри. Если хочешь подвига – совершишь его, став затычкой в квадратной жопе ковчега. Если выживу – обещаю вытащить тебя как можно скорее. Если уж нет – то извини.

Алина подумала и согласилась.

Они очень медленно ввели платформу подъёмника в шахту хронокапсулы, проехались туда и сюда, изучая гладкие стены, обступившие их. Так и есть: по периметру входа, по самому краю, тянулась конструктивная ниша: неглубокая, но достаточно высокая, чтобы даже Жека, не говоря уже об Алине, мог выпрямиться в ней в полный рост. Зборовской предстояло стоять в нише столько, сколько понадобится, на высоте примерно четыре тысячи метров над крышей школы. С Алиной был шлем Фа Земина, а в шлеме кислородная система, помогавшая дышать разреженной атмосфере, без этого кружилась голова, сжимало виски и появлялось ощущение песка в глазах. Во время подъёма они по очереди засовывали в шлем голову и дышали, снабжая кровь кислородом. Но в шахте лифта, когда они остановили платформу, плотно закрывающую вход, содержание кислорода вернулось в норму, и они смогли сказать друг другу несколько слов перед расставанием.

Жека участливо спросил:

– Высоты не боишься?

– До сих пор не боялась… – ответила Алина, подавленная тем, что пришло время действовать. Она преодолела приступ страха, заставив себя жить только сиюминутностью, не пытаясь цепляться за прошлое, не думать о будущем.

Алину трясло. Жека Бизонич пока справлялся, только лицо стало твёрже. Он произнёс, оценив выпрямившуюся в упрямом порыве спутницу:

– Классный ты пацан, и даже лучше! Не жалею, что дрался за тебя с Карнадутом!

Алина машинально процедила:

– И проиграл?

– Как видишь. Он несколько раз меня вырубал полностью. Мастер! Пока я не понял, что этим ничего не изменишь, это ещё и твой выбор.

– Зато теперь если будешь падать, не страшно. Твоей голове привычно.

Бизонич фыркнул и порывисто обнял её:

– Не колючься, ведьмочка. Теперь можно. Мы прощаемся.

Он оставил её в нише и, уезжая вверх, крикнул:

– Мембрана не закрылась! Мембрана тонкая, как мыльная плёнка. Её нет! Дождись меня, Алишка!

Алина ждала его.

Она опасалась смотреть вниз. Несколько осторожных попыток перевести взор действительно кончились плохо: она почувствовала, как закружилась голова и ужас похолодил кожу. Она не знала, сколько времени прошло. Жека не возвращался, она и не особо рассчитывала на него – это было бы слишком большой удачей. Солнце переместилось и освещало другую стенку шахты. Алина осторожно присела на корточки, упёршись взглядом в противоположную освещённую стену, чтобы не качнуться, затем села, спустив ноги. Ей, усталой, сделалось легче. Вдруг она заметила нечто рядом с собой: знакомая бледно-зелёная масса бийона просочилась сквозь стенку ниши и стала взбухать. Масса была густая. Вот она медленно опала вниз двумя вязкими потоками. Алине при виде двух бледных жгутов, свесившихся рядом с её ногами, спущенными в бездну, вспомнилось «Мы сидели, ноги свесив с утёса. Мы сидели и болтали ногами». Она засмеялась сквозь слёзы. Она теперь знала, как ковчег очищает свой вход: бийон переработает любую случайно застрявшую на пути мембраны биомассу, и отомрёт. Она долго, до заката, переползала по периметру ниши, ища чистое местечко, но бийон везде сочился сквозь стену и постепенно заполнял всё её убежище. По мере того, как тело обволакивало зелёное тесто, ей, продрогшей до костей, делалось тепло и мягко. Бийон добрался до шлема на голове, и она понимала, что осталось недолго ждать, когда забьются дыхательные фильтры. Алина решилась. Она дёрнулась, но вязкая субстанция держала её. Она напряглась в усилии, наклоняясь вперёд. Бийон подался, потёк за ней, и Алина Анатольевна Зборовска, двадцати двух лет от роду, свалилась с карниза.

Одновременно в канале мультиплекса встретились две хронокапсулы. Евгений Бизонич, придерживаясь плана Алины, двинулся от шахты подъёмной платформы вверх, по незаметному коридору, который он знал, но не придавал этому узкому извилистому ходу значения. Он едва не проскочил мимо овальной воронки в полу, затормозил, скатился по воронке вниз, каким-то образом скользнув по спирали вдоль, казалось бы, совершенно гладкой вертикальной стенки, и проник внутрь колонны центрального пульта управления. Эту колонну ему приходилось видеть снаружи. Оказалось, внутри она достаточно просторная даже не для одного – для нескольких человек, и знакомый сенсорный пульт продолжается и здесь. Жека, нервничая и бурча под нос, только успел погрузить пальцы в голографические символы, как вдруг увидел своё изображение над пультом и услышал голос компьютера, обращавшийся к нему по-русски. Надписи, всплывающие в глубинах пульта, вдруг мигнули и высветились снова, помеченные кириллицей, странно смотревшейся на пульте, но зато понятной. Компьютер принял решение, что человек за пультом – не случайный гость и в состоянии управлять ковчегом.

Первой командой нового пилота было снижение на минимально допустимую высоту, но не раньше, чем закончится проникновение.

Жека ввёл эту команду, получил ответ от систем ковчега и сглотнул от неожиданности, потому что на краткий миг увидел лицом к лицу пропавших Иоанну, Елисея и Диму, как если бы они манипулировали за пультом напротив него, с внешней стороны колонны, серьёзные и сосредоточенные. Их облик расплывался в туман и съезжал вниз.

У Жеки похолодели кончики пальцев.

«Что это было?» – спросил он себя. Но раздумывать было некогда. Вдруг после знакомой тройки лиц показалось мужское лицо: немолодое, решительное и недоумевающее одновременно, и тоже побледнело, стекая, и померкло. А за ним в Жеку прицельно упёрся взглядом другой человек: в кителе, в форменном головном уборе, похожим на кепку с берушами одновременно. И он тоже работал за пультом, уверенно и стремительно делая широкие пассы обеими руками, а за спиной неизвестного хронолога выстроилась команда. Да, это была именно команда – дисциплинированная и знающая своё дело. Впрочем, и эти люди показались лишь на секунду.

«Ковчеги, ковчеги… – подумал Бизонич, – выстроились… в три… этажа… сверху»

И почувствовал, что проходит, просачивается… проникает сквозь, устремившись вверх, теряя собственную целостность. Близкий к полному распаду, внезапно останавливается, как в ловушке, под переборкой верхнего ковчега, словно приклеившись к условному потолку макушкой. Вокруг вместе с ним в просветах меж колонн всплывают люди в форме, совершая это привычно и легко, как возможно только во сне, и тоже зависают под переборкой…

На крыше школы стояли двое.

Они трусцой пробежали восемнадцать километров, затем переплыли реку и теперь разминали уставшие икры ног, восстанавливали сбившееся дыхание и вглядывались в зенит. В поздних летних сумерках они увидели нечто странное, опадающее к земле, и разглядывали это, заодно наблюдая пугающе стремительное снижение гигантского куба к земле. Вскоре они различили завязшую в вязкой массе фигуру и узнали её. Растяжка, державшая девушку на весу, достигла высоты, примерно равной высоте сосны, истончилась у них на глазах, готовая порваться, но ещё продолжала опадать вниз. Парень с гибкой фигурой скомандовал своему крепко сбитому спутнику:

– Растянем куртку и ловим её!

– Лять-лять-лять! – гудел второй, готовясь поймать падавшее на них тело.

– Алина Анатольевна, за что?! Синяк будет! Я ж вас честно ловил. Нет, я точно коменданту пожалуюсь! – обиженно бурчал он, потому что упавшая им в руки девушка больно ударила его шлемом.

Комендант, державший на руках девушку, с головы до ног покрытую тугим тестом, поторопил его:

– Вован, её надо в ручей и отмыть, срочно! Пока кожа цела!

Крепкий парень отозвался:

– Разогнался и бегу. Мне-то что? У меня бийон только на руках и немного на морду попало – щетину отъест, и порядок, бриться не буду. Это ты, Карнадут, не споткнись в обнимку с любимым чебуреком!

Эпилог

По тропе, расчищенной от древесных завалов, шли трое. Они двигались размеренным шагом, как ходят здоровые молодые люди, привыкшие к многочасовой ходьбе. Они хорошо знали друг друга, так хорошо, что разговор их сводился к обрывочным фразам.

Они переправились через реку, не замочив ног, ловко балансируя в крупных прозрачных шарах, которые накачали воздухом на одном берегу и спустили на противоположном после того, как переправились. Выпустили воздух, спрессовали эластичную оболочку шаров и спрятали в небольшие ранцы.

За дубравой, а потом за разнолесьем, спустились в мокрую низину, густо заросшую ракитником и до краёв полную застоявшегося болотного воздуха. Потом местность стала подниматься, влажная грязь осталась позади, их подошвы ступали по песчаной почве, на которой росли сосны. Это был старый лес, и он был завален буреломом. Но уже поднимался молодой сосонник, кустились заросли дикой малины, меж трухлявых древних стволов, разрушенных временем, зеленел черничник, в тени рос мох, на солнце цвели и колосились дикие травы. Потом снова начались высокие кустарники, чередовавшиеся с деревьями, и под их густой листвой было сумрачно, паутинно, сыро, и тёк в грязном русле ручей, через который путешественники перебрались по колодам, уложенным на гряды небольших камней.

Двое путешественников наклонились рассмотреть колоды, потрогали успевшие потемнеть ровные торцевые срезы толстых брёвен.

Один сказал:

– У них всё отлично, работали механическим инструментом, возможно, бензопилой. Может, ещё один выход петли времени нашли. Или на них вышел Патруль.

– Насчёт Патруля – мы должны были об этом узнать.

– Вспомни, где мы застряли. Как раз, к нам новости не могли дойти.

– Ковчег не обнаружил ещё один выход в этой местности, а должен был, если он существует.

– Не факт. У поисковых кубо-кубо разрешение сто на сто километров, а по реке наши за эти годы могли зайти и дальше. Я верю в них.

– Как оно было, мы не знаем, но это и неважно. Важно, что они работали инструментом, расчищая тропу. Значит, живые и здоровые.

К их разговору присоединилась спутница:

– А если не они? Если сюда занесло ещё кого-то?

– Таких случаев не было. Вероятность, что две группы вынесет в один кластер, исчезающе мала.

– Скорей бы увидеться. Нам ещё часа два идти.

Они продолжили свой путь, привычно зорко подмечая звериные следы и движение птиц и мелких животных в ветвях деревьев.

Несколько часов назад, на розовой заре, эти трое спустились с чистого неба.

Их квадратная платформа вынырнула из лёгкой предутренней дымки и медленно скользила к земле. Пассажиры платформы держали руки на поручнях. Они не спешили вниз и внимательно разглядывали окрестности.

Внизу, прямо под ними, чернела крыша квадратного трёхэтажного здания, стоявшего на границе уходящего за горизонт болота и лесистых бугров, тянущихся вдоль правого берега могучей реки. Левобережье этой реки представляло собой бескрайнюю низину сплошь в заводях, озерцах и разветвлявшихся речных рукавах. Там зеленели сочные травы, а воды блестели в свете восходящего солнца.

Трое думали о том, как хороша эта земля, и о том, что это их земля, и несколько тяжёлых лет они мечтали о возвращении сюда, попадая в ловушки Хроноса и выбираясь из них. Об этом и многом другом они собирались рассказать, когда спустятся вниз.

Но трёхэтажное здание оказалось закрыто. С плоской крыши путешественникам пришлось спускаться, включив в ранцах на спине портативные кубо-гравитоны, не всемогущие, но не раз выручавшие их в горах и девственных джунглях от каменноугольного периода до позднего юра – судьба успела помотать путешественников по разным эпохам.

Спустившись вниз, они увидели, что раму окна, служившего входом на три этажа, закрывает крепкий кий, расклиненный по диагонали оконного проёма. Они не стали гадать, надолго ли ушли люди. То, что люди посещают это место и подолгу живут на трёх этажах, было несомненно: всё здесь свидетельствовало о деловитости хозяев, протоптавших дорожки в лес и на болото, занимавшихся копчением дичи, деревообработкой и даже горячей ковкой металла.

Прибывшие с неба оставили записку о своём визите, и решили продолжить путь пешком.

Так они оказались в лесу и шли несколько часов. Их комбинезоны помогали переносить летний зной, как, бывало, спасали от холодных ветров, обдувавших предгорья праконтинентов.

Но вот впереди в просветах ветвей показался ряд свежевыкрашенных прутьев высокой ограды.

Очень молодой парень с едва наметившейся курчавой жидкой бородкой сделал знак своим спутникам. По его команде они уселись прямо на тропинку, с удовольствием вытянув ноги. Комбинезоны с окраской «хамелеон» повторили рисунок листвы под солнцем, серая москитная сетка была опущена и скрыла лица путешественников. Они стали неразличимы уже с десяти шагов.

С той стороны, где сквозила ограда, притопали малыши в одинаковых рубашонках и сандалиях на босу ногу, их тоже было трое. Сначала они шли, держась за алую верёвочку, тянувшуюся за ними по траве и уходившую за кусты, потом один присел, за ним второй. Третий остался стоять над ними. Самый крупный малыш высоко поднял рубашонку, показал голую атласную попку и крепкий хребет вдоль сытой спины и теперь покряхтывал. Одновременно все втроём с интересом разглядывали что-то в траве.

Кучка под малышом с задранной рубашонкой росла.

Девушка, сидевшая на тропинке между своими спутниками, нарочито тонким голосом произнесла:

– Комарик за попу укусит!

– Тебя? – бесхитростно спросил мальчик, распрямляясь после сидения на корточках. Он не понял, кто заговорил с ним, но не беспокоился.

– Тебя укусит! – сказала девушка.

Дети повернулись на голос, посмотрели в сторону тропы, но никого не увидели.

Парни благоразумно молчали. Девушка, видя, что не вспугнула детей, снова заговорила с маленькими:

– Вы почему по лесу гуляете одни?

Гордый хозяин свежей кучи сказал:

– Я сп-лавился!

Девочка в панамке забрала в кулачки рубашонку, оттягивая её за подол, и отчиталась, выговаривая все буквы:

– Денис полез под ворота! Денис сам пошёл в лес!

– Да! Я полез под волота: вот так! – сказал, махнув рукой, Денис, увидел свою кучу, поразился, и отбежал от неё, как будто это была змея.

Девушка спросила нараспев:

– Денис! Твою маму зовут Наста?

– Мою маму зовут Наста! А папу Слава!

– А кто у нас ходит в белой шапочке? Как тебя зовут?

– Нина… – отозвалась толковая малышка и взяла себя за щёки двумя руками.

– Твою маму зовут Света?

Она кивнул.

– А папу зовут Вован?

Она снова кивнула.

– Хорошая девочка! А кто самый маленький, как его зовут?

Денис выступил вперёд:

– Это Иванка!

И потребовал, топнув ногой:

– Выходи! Я тебя клюну спагой!

– Я тебя клюну шпагой… – не так уверенно, но чисто произнесла Нина, дочка Светы и Вована, повторяя за героическим дружком.

– А я наваляю кучу больше твоей! – вступил в разговор парень с курчавой молодой бородкой.

Девушка ткнула его под бок и прошептала: «Сивицкий, ну ты вообще! Кому из вас три года?»

Тем временем парень с яркой внешностью мелко крестил детей и шептал:

– Господи, Нина моя дочь! Самая умная! Она Елисеевна, это точно! От Вована мог получиться только такой Какашкин, как этот, – он кивнул на Дениса.

– Елик, – прошипела девушка, – ты это брось! У девочки на лице написано, чья она дочь, вся в папу: – Светка Вованчика отксерокопировала. А у Дениски ямочка на подбородке и губы точно как у Понятовского. А маленькая Иванка на Лилю похожа – светленькая и молчит. Имя моё дали, значит, не забыли!

На глазах у девушки выступили слёзы.

Она с восхищением разглядывала детей:

– Они такие настоящие! Человечки с характером, новенькие, нежные такие! Вырастут и станут как мы, совсем как мы!

Из-за ограды выбежала тонкая длинноногая девочка-подросток, увидела на траве конец алой верёвки, подхватила, и набросилась на малышей:

– Денис, ты опять всех увёл?! А это что такое? Кто сделал кучу?

– Комалик! – показал бойкий Денис в сторону голосов из чащи. Девочка скользнула взглядом по листве в солнечных пятнах и ничего не заметила.

– Комарик? Он был такой огромный? Вот что, врунишка, быстро уходим домой!

Денис стал пятиться от няньки. Но та хорошо знала его повадки и сказала:

– А кого я буду купать в тазике, на солнышке, в тёплой водичке?

– Меня! Меня! – запрыгали дети и взялись за яркую верёвку, с которой пришли. Но Денис с весёлым визгом метнулся в обратную сторону, на дорожку.

Иванка отбросила москитную сетку с лица и подхватила беглеца на руки.

Парни тоже откинули сетки и сменили режим окраски комбинезонов на обычный графитно-серый цвет.

Девочка-подросток и малыши изумились, разглядев людей на тропе, но в следующий миг девочка узнала пропавших три с лишним года назад Метлушко, Сивицкого и Прокопенко и захлопала ресницами:

– Вы… вы… не умерли?!

– Мы живы! Ксюша, как ты вытянулась! Как у вас относятся к заблудившимся во времени путешественникам? За воротами не оставят? Как же мы скучали!

Ксения заплакала и припала на грудь к Иоанне.

Алая верёвочка выпала из её пальцев.

Под руку Ксюше попалось оружие, висевшее на бедре Иванки, и она, осторожно дотронувшись до кожуха, под которым прятался ствол, спросила путешественников:

– Стреляли?

Они кивнули, скрывая усталость от пережитого и растянувшиеся на долгие три года тоску и боль расставания. Солнце светило им в лица, сделав яркими глаза: синие у Елисея, серые у Дмитрия, шоколадно-коричневые у Иоанны.