Текст книги "Три этажа сверху (СИ)"

Автор книги: Александра Ковалевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Хроники Лилии Цыбульской. Страшно!

Я, Лилия Цыбульская, дописываю Хроники по просьбе Алины Анатольевны. Потому что Наста отказалась открывать эту тетрадь. Она больше не будет писать историю нашего племени. Она сказала, что всего, что она считала своим, больше не существует, и семьи больше нет. У неё глубокая депрессия. Мы стараемся не оставлять её одну. Но Хроники нужно продолжать. И я доскажу до конца, что было со мной и Настой Дашкевич.

Мы через ограду спустили лыжи по крутизне, а когда обходной тропой пришли на берег, там их и подобрали. Мы встали на лыжи, сунув ноги в холоднющие твёрдые лыжные ботинки, немного поскользили вдоль реки, вроде бы, получилось. Палки с флажками мы заготовили в лагере. Готовые флажки лежали в костюмерной, ими украшали балконы на родительский день. Мы хорошо знали начало ледяного моста, но на реке – не в лесу, вокруг мело и крутило снег, дул пронзительный ветер. Чтобы не сойти с прямой, мы додумались ставить вешки так, чтобы последняя заслоняла все предыдущие. Мы радовались, что скоро станем находчивые, как Алина.

Когда мы перешли реку, оказалось, нашего высокого берега совсем не видно и вообще ничего не разглядеть. Какие мы глупые! Как не заблудиться? А мы ещё хотели пройти вдоль реки и там оставить метки… Наши вешки, наверное, упали. Их не было видно, ни одной. Мы с Настой боялись сдвинуться в сторону, чтобы не потерять из виду лыжный след. Ветер выл и перегонял снег, засыпая лыжню. Нужно было немедленно возвращаться! Если бы знала Алина!..

Мы развернули лыжи носами обратно и только лыжи указывали направление, куда идти, чтобы вернуться домой. А у нас за спиной, где-то далеко в болотах левого берега, завыли волки! Мы похолодели! Мы дрожали от страха! Это было реально страшно: ветер и сплошная белая мгла вокруг! (Я оставлю восклицательные знаки, хоть знаю, что это избыточная экспрессия. Всё равно, пусть будут!) А потом нам померещился человеческий голос и как-будто бы свист.

Но всё глушил ветер.

И вдруг звонко затрубил пионерский горн. Горн трубил, и метель не могла его заглушить, он был сам по себе в этом первобытном краю.

Ветер снова произнёс далёкий крик, похожий на "Эге-еей!"

Мы с Настой стояли, как гвоздями прибитые. Мы нарушили все Алинины инструкции: забыли взять с собой свисток, нож, трут и огниво, ушли без решения общего собрания, Иванке не сказали, что идём за реку, она думает, мы по дорожкам с горок катаемся… Но кто-то же трубит в горн, стоя у ограды над рекой?

Я наклонилась и вытянула из-под снега большую сухую ветку.

– Сейчас подожгу! – сказала я.

– Чем? – спросила Наста.

Я призналась, что Адамчик, то есть, Владик Адамчик, подарил мне свою зажигалку, чтобы я его не забывала. Я понимала, что это чересчур, что зажигалка в походе очень нужна ему самому, и отказывалась брать такую вещь. Но Адамчик огорчился, и я поняла, что он сомневается в моём чувстве, и я взяла подарок, и обещала хранить, зажигать огонёк и помнить о нём каждую минуту. Адамчик так обрадовался! И я обрадовалась. Больше я ничего про нас писать не буду, это очень личное.

А тогда, за рекой, я сказала Насте:

– Может, люди увидят наш огонь. Или волки увидят и не подойдут.

Я щёлкнула зажигалкой, но палка не хотела разгораться. Тогда Наста сняла с шеи ситцевую косынку, подвязанную под шарф для тепла, обмотала ветку, и нам удалось поджечь ткань. Мы подождали, пока займётся огнём дерево, заслоняя его от ветра, вдвоём подняли ветку, она была большой, и помахали ей в воздухе. Не знаю, как далеко виден огонь в метель. Но горн стал трубить безостановочно, словно требуя срочно нас домой. И мы двинулись через реку. Вешки упали, но не все. Мы ставили горящую ветку на лёд, а сами поднимали упавшие вешки, подгребали к ним снег и обтаптывали.

Мы вышли на родной берег, переобулись, а потом сзади закричали, и Толя Филоненко, Макс Грек и почти все ребята Краснокутского прибрели из метели. Вид у них был ужасный, лица заострились, глаза блуждали, они очень устали. Они шли по нашим следам, шли на свет огня и на звук горна.

– Мужики где? – первым делом спросили они.

– Мы вдвоём… – ответили мы с Настой.

Толян сразу бурно отреагировал:

– Как? Вы что? За нами волки идут с утра! Кто вас отпустил? В лагере парней нет? Никого? Опаньки! Ну, спасибо, девчонки! Вы нам, пожалуй, жизнь спасли! Мы как раз искали, где перейти. Да вообще заблудились, честно говоря. Тут стрелка компаса пляшет, как сумасшедшая.

Я видела, что бедная Настасея готова расплакаться, и я её понимала. Эти парни уходили под началом Дениса и должны были вернуться со своим десятником. Наста засыпала их вопросами:

– Где все остальные? Вас не было целую неделю!

– Неделю? – удивились они. – Ладно, разберёмся.

И ничего больше не сказали, только подгоняли нас:

– Давайте-давайте, в гору, скорее! Уходим отсюда! В лагере расскажем! Показывайте лучше тропу. Нет, не где вы шли, а ту, по которой глину втаскивали, которая выведет на край лагеря, за корпуса.

И это мы, мы сами привели их в лагерь!

Глава двенадцатая. Противостояние

Алина проснулась от непривычного чувства: было поздно, и она была одна в комнате с застеленными кроватями.

Снаружи стучали дятлы, облюбовавшие местные сосны. Мягко серел зимний день за большими окнами. Для сохранения тепла в окна от подоконника и до верха плотно вставили реечные рамки с натянутым на них целлофаном. Сквозь целлофан толком ничего не разглядеть, но света он пропускал достаточно.

За стенкой, она слышала, открылась дверь и младшие дети в мягких самодельных бурках вошли в соседнюю комнату, да там и остались.

Алина села на постели, преодолевая головокружение и лёгкую тошноту от постоянного недоедания. Было прохладно, пора протапливать печь. Она ощупала шишку на затылке. Оделась. Аккуратно сложила спальный мешок, сшитый из одеял в два слоя, и снова прислушалась: административный корпус – сплошные окна и стеклянные двери, – свободно пропускал звуки снаружи.

Она определила, что в лагерь вернулись охотники. Вернулись только ребята Краснокутского, и привёл их Толян. Входили не в ворота. Пробрались, словно крадучись, по крутому склону со стороны реки.

Алина прошлась до соседней рабочей комнаты. Там Ксюша и Матвей лепили из цветного пластилина. Алина присела к детям за большой стол, несколько брусков пластилина незаметно засунула подмышки, а сама вся обратилась в слух. Содранная кожа на ладонях болела, но она мяла в пальцах согретый теплом тела пластилин, стараясь казаться беспечной. А изнутри грызли плохие предчувствия.

Голоса и шаги охотников приближались от дальнего корпуса, который, наверное, из-за разгулявшейся метели и не разглядеть. Толян распоряжался людьми и его хриплый тенор неуместно резко и неприятно звучал посреди здешней устоявшейся тишины, и девушки, ещё ничего не поняв, собрались под окном и недоумённо переговаривались. Тогда Алина приказала детям не говорить, что видели её, ушла в спальню и влезла в хранивший остатки тепла спальный мешок

Вскоре в комнату девушек вошли и стали над постелью Алины ребята с Толяном во главе. В группе не было Краснокутского и Чаплинского. Чапля перешёл к Карнадуту и, значит, бродит где-то с охотниками. А голос Краснокутского Алина не слышала ни разу за всё это утро.

'Что не так с Вованом?' – пронеслось у неё в голов.

Макс Грек сказал:

– Правильно сказали, что Циркулиха головой саданулась. Точно – лежит до сих пор.

Он отступил к дверному косяку, будто бы поправить рвань на ногах, сохранявшую приметы бурок. Филонов осклабился:

– А пофигу! Голову трогать не будем! Начинаем!

Две пары рук вытряхнули Алину из спального мешка и потянулись к её бёдрам.

Они пришли за оружием.

Толян нашарил на её бедре мягкую кожаную сумочку, нагло заглядывая в широко распахнувшиеся Алинины глаза.

– Нашёл! Вот он, мой ствол!

Приказал:

– Тихо, прелесть! Власть сменилась!

Он подёргал её, как тряпичную куклу, и сорвал пояс, к которому крепилась сумка с пистолетом. Нагло ощупал всю, и ещё двое, глядя на него, пошарили по её телу, вызвав испуг, гадливость и молчаливую ярость.

Алина перегнулась с кровати и сделала вид, что её тошнит.

За распахнутой настежь дверью она увидела Ксюшу и Матвея. У детей округлились рты и глаза. Они готовы были чуть что – сорваться и бежать.

Толян оглянулся на младших, хмыкнул, и его банда вымелась из комнаты.

Оставшиеся без руководства Алины девушки столпились вокруг раскочегаренной полевой кухни. Высокие Таня и Вероника перехватили черпаки, а Таня незаметно придвинула к себе ещё и топор, которым рассекали дичь и мелкие дрова. Иванка Метлушко суетилась и перешёптывалась со всеми. Света гладила Пальму, придерживая собаку на месте. Оля и Кристя побледнели, но держались молодцом и свой испуг не показывали. Насты не было в этой стайке. Не было Рыбки Лилёк. Метлушко шепнула, что они утром брали у неё лыжи, и Светка с Вованом трубили им в горн, и сверху видели огонь на другом берегу, а затем девчонки вышли из метели и сняли лыжи, собираясь подняться в лагерь. Тогда Света с Вованом вернулись в котельную. Но ни Настасея Дашкевич, ни Лиля Цыбульская пока не показывались.

Таня только головой покачала.

Алина слышала голоса под восточной стеной и свободно достроила картинку, представляя всё в лицах. Она тихо подозвала Матвея и спросила, почему не видно Краснокутского?

– Он в котельной возится с оборудованием, – со знанием дела ответил Матвей.

"Или делает вид, что агрегат требует его заботы", – подумала Алина.

Она что-то вложила в ладонь Матвею, приказав действовать быстро, никого не бояться, на окрики не реагировать. Матвей выбежал из южного входа в корпус и, стараясь остаться незамеченным, поспешил в сторону бассейна и дальше.

Ксюша спряталась под кроватью в спальной комнате.

Стопнога мужественно сходил по ступенькам со второго этажа вниз, вытирая испачканные глиной и кое-как наспех отмытые руки.

– Девушки, власть сменилась! – услышала Алина голос Толяна. ('Переклинило, да? Далась тебе эта власть!' – подумала она, вскипая).

Толян напрягал голос:

– Сейчас мы будем заново выбирать женщин. Когда придут охотники, их встретят новые семьи и новые вожди…

– Где Лиля и Наста? – крикнула Таня Гонисевская, чувствуя неладное.

– Наста теперь моя женщина! – заявил Филоненко. – Привыкайте! Светлана, ты остаёшься баб… дамой Краснокутского…

– Тебя не спросила! – недобро прошептала Светка, сощурив большие глаза.

– И не надо спрашивать! – ощерился на неё Толян. – Кто, когда и с кем будем решать мы!

Гонисевская, сорвавшимся голосом:

– Что творишь, Филоненко?! Где Наста и Лиля?!

– Татьяна, ты можешь оставить себе Лёху, но станешь подругой Кирика Шуханка.

– Вы за всё ответите! – настаивала Гонисевская, дрожа от беспокойства.

– Поздно, доктор! Твоих подружек уже уе… Закрепили, так сказать, за собой.

Он без перехода заорал в сторону котельной:

– Краснокутский, сюда!!!

И, рисуясь, добавил негромко, чтобы слышали девушки:

– Однорукий, к ноге…

Бывшая свора Вована нестройно засмеялась.

В дверь котельной изнутри барабанил Краснокутский, но было поздно – Матвей обежал круг за постройками и успел запереть железную дверь котельной на ключ.

– Ведите сюда Стопногу, будем пытать заложника. Девушки, советую принять наши условия и выйти замуж добровольно. А любовь мы вам обеспечим, это мы обещаем, да, ребята?

– Как вы можете, вы же не дикари? – закричала Вероника.

– Да, чего вы?! Больные?! – взвизгнула Иванка.

– Он страшный человек! – шепнула Ангелина, затаившись за кухней на колёсах, чтобы не попадаться на глаза Филонову.

Толян, забавляясь всеобщей растерянностью, пояснил:

– Елик, двинутый по отдельным пунктам, однажды высказал правильную мысль. Очень правильную. Кто первый расплодится, тот и будет на троне через двадцать лет. Лично меня не вставляет ходить под кланом Карнадута или ещё кого, и заглядываться на женщин. Ясно объясняю?

– А закон нарушать тебя вставляет? – это бросила Таня.

– Закон мы перепишем! – ответил он.

Алина слышала речь Филоненко. « Ты не назвал Понятовского, а ведь на языке крутилось… Дениски Понятовского нет в живых!» – подумала она с горечью.

Пашка испуганно замер в коридоре под дверью спальни. Он боялся повернуть голову и взглянуть на Алину, неподвижно лежавшую на постели среди раздёрганных и сброшенных одеял.

Алина приказала себе: "Никто нас не спасёт. Пора! Или будет поздно". Она метнулась с кровати в коридор, Пашке наперерез, так, что того даже ветром обдало.

Однажды он видел, как стремительно открывается дверь перед Алиной: этот её коронный «бросок на рывок», когда Зборовская летела на помощь Ксюше с ухватом в руке. Только сейчас у неё не было ухвата.

У Паши заныло внутри. Он сжал виски ладонями: «Я убогий выродок! Мне, а не ей, сейчас надо драться! Но я тормоз, я Стоп-Нога, и сдохну Стоп-Ногой!» И одновременно почувствовал, что словно гора с плеч свалилась – Зборовская всё-таки оклемалась после падения. Но совесть напомнила о себе, Пашка бросился на стену и колотил по ней кулаками в молчаливом исступлении…

– Опомнись, Толя! – крикнула Таня, когда Толян, упиваясь долгожданным мгновением, выхватил из Алининой сумки холодный на морозе ствол.

И осёкся, глянув на то, что оказалось в его руке. Секунды остановились для Филоненко; дятел стучал с паузами длиной в вечность и вязли низко-басовитые звуки вокруг.

На пороге Алина.

Алина вскинула пистолет. Настоящий "макар". Дуло направлено на Толяна, и он знал, что с десяти шагов невозможно промахнуться, если ты зоркий, как Циркулиха, и твоя рука несгибаемая, и спина несгибаемая, и воля несги…

Эта не промахнётся.

Эта выстрелит.

Потому и молчит.

Поторопился он с Настой. Ребята завелись, и он позволил и ребятам – в холодном корпусе… Лиля, тихоня, оказалась хитрая и вёрткая – выкрутилась и сбежала…

Алина – в лице ни кровинки, в глазах решимость.

Короткий сухой пистолетный «ггых».

Короткий взлай Пальмы.

Короткое сдавленное, на вдохе, «А!» стоящих вокруг людей.

Толчок – отдача в руку. Боль тонко отозвалась в плечо и шею, ушибленные вчера. Рука опускается вдоль бедра, но пальцы цепко держат оружие. Стреляная гильза резко и незнакомо, металлически-кисло, пахнет смертью.

Добытчики растянулись полукругом, как при облаве, и из этого полукруга человеческих тел выпадает одно – Толян Филоненко. Да ещё Макс Грек нарушил расстановку фигур и оказался прямо за спиной упавшего Филоненко.

Макс отшвыривает кастет, как отшвыривают от себя гремучую змею, – с ужасом и гадливостью. Макс держится рукой за левое ухо, опалённое выстрелом, предназначавшимся не ему.

Он кричит Алине в лицо, трясясь от страха:

– Лять! Ну ты даёшь! Лять!!! И меня чуть не пришила… Ты же реально стреляла! Смотрите, народ – она реально стреляла, на поражение! Я фигею! Да ты что – совсем конченая?! Головой стукнутая?! Ствол заимела и всех перебьёшь, кто поперёк тебя?!

– А ты не ходи поперёк! – веско шепчет бескровными губами Зборовская.

Кивает людям десятка Краснокутского в сторону Филоненко:

– Поднимите сволочь. У него ещё семь жизней осталось, но всё равно – поднимите. Надо найти Насту. Её Дениска погиб, нет больше нашего коменданта, иначе они бы не посмели. Света, отопри Вована. Я приказала запереть его, чтобы руку не повредил, мало ли что у этих… его друзей… на уме… Что у Вована на уме, я тоже не знаю…

Света Конторович рванулась к Алине и порывисто обняла её:

– Он за девушек, Алин! Не сомневайся! Он бы драться полез! А эти фашисты могли ему что угодно сломать, инвалидику моему любимому… Спасибо тебе! Спасибо!

– Фашисты? – возмущается Грек. – Я, я хотел уделать Толяна! За всё! За Насту!

Таня заходится в крике и швыряет в понурившихся парней черпак:

– Скоты!

Она бежит по аллее, за ней Вероника и другие девушки.

– Меня там не было! – кричит им в спину Макс. – Я на баб не кидаюсь!

И он плачет, потому что у Толяна переломана шея у основания черепа. Макс саданул со всей дури, или Толян дёрнулся под дулом пистолета навстречу своей смерти.

Макс думает, что всё равно, Алина виновата: слишком скоростная.

Он только прицелился дать Филоненко по куполу и идти толковать про дела нехорошие с Большим Вованом. Но эта Мухоморка выскочила на крыльцо, и без «бла-бла-бла» – сразу в стойку, и стрелять. А он, Макс, испугался.

«Прости, Толян, не рассчитал…

Анатолий Филоненко лежал на снегу, подвернув под себя ноги. На изнурённом походной жизнью, но не потерявшем привлекательности лице семнадцатилетнего парня обозначилась молодая щетина. В восковой ладони чернел холодный и твёрдый кусок пластилина: сделанная наспех, но точная и даже сбалансированная по весу копия настоящего пистолета. Лепила мастерица.

Пашка Стопнога приковылял к Алине. Вован выбежал из котельной с Зубом на поводке, оба яростные и грозные.

Алина брезгливо показала Краснокутскому на Шуханка и Лёгенького, присевших на корточки и потерявших всю свою напускную уверенность.

– С этими что делать? Я патроны берегу, на всех ублюдков не хватит. Может, запрём их в подвале под корпусом?

Краснокутский выдохнул воздух из могучей груди:

– Ага, напугала рыскунов тёплым помещением с двухразовой кормёжкой!

– Не знаю… – призналась Алина. – Некуда их деть. Думай, Вован. Думай, Паша. Не топить же их в ведре. Пусть расскажут, что на охоте случилось.

Алина не скрывала слёзы.

Вован сообразил, что, пока его левая рука заживёт и станет рабочей, он рискует лишиться всех своих людей. Или казнят, или расформируют команду (лично он сделал бы это, если бы речь шла о чужом десятке). Краснокутский напряг мозги, думая, как наказать своих пацанов (а он их прекрасно понимал!), да в здешних условиях? Да так наказать, чтобы десяток остался всё-таки его десятком?

– Еды нам не положено? – смиренно спросил один из парней Краснокутского. И добавил, оправдываясь:

– Я ни в чём стрёмном не участвовал… Толян нас вёл, я шёл. Не помню, когда мы ели в последний раз…

– Покормим, чем богаты, – буркнула Алина. – Каким хмырём надо быть, чтобы не накормить голодного. Володя, налей им супу. Пашке это тяжело морально и физически.

– Мы вернёмся за Денисом! – пообещал Максим Грек.

– Что значит, вернёмся?! – в один голос отозвались Зборовская, Краснокутский и Стопнога.

– Мы его того… оставили. Толян сказал. Оставить. Не искать, без нас найдут. Он торопился.

Алина не отворачивала от них мокрое от слёз лицо:

– За что, скажите? Денис, он же лучший был – за что вы его бросили?..

– Подонки мы… – шепнул один. – И подонка слушали.

Стопнога подошёл к Вовану. Кивнул на парней:

– Если сейчас отправятся за реку, попадают и уснут в снегу, вон как их разморило после еды, встать не могут.

– А куда их?

– Получить нож в спину не боишься?

– Да нормальные они пацаны, это Толян один был…

– …жёсткий, – закончил за него Пашка.

И предложил:

– Тогда забирай их к себе в котельную, как раньше было. Девушки с ними контачить не станут, я знаю девушек – так оно и будет, не сомневайся. Особенно Таня. А чтобы сперма в голову не стучала, скажи им учебники и книжки читать каждый вечер. Часа по два, и без дураков, пусть вникают в то, что читают. А потом Алине пересказывают. И так пока она их не простит. А когда Алина простит, тогда и девушки смилостивятся.

Большой Вован поперхнулся:

– Паша, ты садист! Ну и ну! Заставлю, конечно, пусть читают.

Пашка кивнул:

– Алина оценит!

Глава тринадцатая. В западне

Третий день их большой охоты был синий. Синий ледяной и прозрачный воздух, синее небо, по которому катилось бледное зимнее солнце; синие подмерзающие по краям зеркальные озерца болотной воды и уходящая вдаль полоса замёрзшей почвы – северный температурный след.

До сих пор они охотились в тумане и снежной мгле. Туристические палатки советских времён, запасённые в лагере ещё в те времена, когда деды этих ребят ходили с красными галстуками, – эти палатки замерзали по ночам и брезент к утру становился твёрдый, как фанера.

У добытчиков суровыми стали лица, глаза замечали каждую мелочь, слух и обоняние обострились. Они стали поджарые, как волки, чуткие к малейшим переменам, стойкие к колебаниям температуры, и осознавали эти изменения. Тело приспосабливалось к новому образу жизни. Но ничего не даётся даром, по ночам все спали мертвецки, рассчитывая только на сменный караул: что не подведёт, не проспит, и костры будут гореть всю ночь. Время от времени то один, то другой парень впадали в сон, похожий на оцепенение, и растолкать такого стоило терпения и усилий. Этих спящих называли «труп». Десятку приходилось задерживаться, дожидаясь, когда их человек придёт в себя и встанет на ноги.

Сами десятники пока держались.

Владислав Карнадут был неприхотливый и выносливый парень, а Денис Понятовский, после петли времени расставшийся с диагнозом, звучавшим как приговор, жил, бросив вызов судьбе. Никакая сила не могла заставить его признаться в собственной слабости. Только Алина знала, что в прошлом Понятовский был обречён. Он был благодарен Алине за умение молчать и боготворил её. Он был влюблён в Насту и хотел от неё ребёнка, как будто это было ещё и его личным спасением.

Всё началось на четвёртый день, после безбрежной синевы, открывшей дали до самого горизонта, и, как им казалось, ещё дальше – потому что мир вдруг распахнулся и стал виден как на ладони. Далеко на западе сверкнул под небом изгиб реки и пропал, заслонённый лесами, не успевшими потерять окрас стволов и ветвей: охристых, нефритово-серых, бледно-коричневых и так до почти чёрного цвета, с вкраплениями зелени и тусклого золота там, где отдельные деревья встретили первый снег с не опавшей ещё листвой. В болотах росли вербы, ольха, тонкие берёзы и осины. Были целые лесные острова на высоких буграх, и оттуда приходило зверьё. Скорее всего, это не острова леса – это дремучие чащи врезались в болота заречной низменности. Были гиблые топи: зелёные или с пожухлой травой, нарядно очерченные лишаями красного цвета – нетронутыми ягодниками. Болото кормило здешних диких обитателей. Зверья им встречалось много. Болото не замерзло, и лишь в полосе холода земля была твёрдая, слегка припорошенная снегом, и эта прямая белая линия на местности одним своим концом показывала направление домой, а другим тянулась за горизонт. Охотникам хотелось узнать, куда ведёт северный температурный след? Что там? По твёрдой земле хорошо было передвигаться, и это оценили не только добытчики, но и звери. Животные переходили по замёрзшей полосе заводи и непроходимые топи, потом расходились в стороны, чтобы кормиться.

Им встретились стада косуль, охотиться на которых они наловчились и уже сделали несколько схронов с мясом коз. Попадались благородные олени и лоси, но преследовать крупную дичь оказалось опасным для жизни, и потому, чудом завалив одного за другим двух оленей и ещё большим чудом избежав серьёзных травм, решили не рисковать больше, не бросаться на крупного зверя.

Денис Понятовский носил под курткой книжку, которую ему вручила Наста. Она взяла с него обещание, что он прочитает книжку как можно скорее.

Им не удалось поговорить перед расставанием, почему это так важно и срочно, – сначала парни вытаскивали из-под ограды упавшего Вована, потом Денис был занят, перераспределяя людей в отрядах.

Прощание с Настой вышло слишком торопливым, и Денис мучился этим. Всё должно было быть не так…

Но книгу Денис не отложил. Тоскуя по своей девочке, открыл книгу в первую же ночь.

Наста оставила меж страниц листок с контуром своей ладони и внизу подписала: «Держись!» Понятовский накрыл своей загрубевшей мозолистой ладонью контур маленькой ладони, усмехнулся. Затем пролистал новёхонькую книгу со штемпелем лагерной библиотеки, осознавая, что не вникает в слова. От усталости коменданта клонило в сон, но он приказал себе сосредоточиться, и уже на третьей странице понял, что охотникам крупно повезло с этой книгой.

Денис выбрался из палатки под низкое, затянутое тучами, небо, разыскал среди ночной стражи Жеку Бизонича и сказал ему:

– Жека, нужно кое-что просмотреть прямо сейчас. Ты умеешь читать по диагонали и выхватывать самую суть, это дело как раз для тебя. Если найдёшь важное для нас, заложи страничку. Я сосну часок, потом разбудишь.

Жека принялся листать книгу, и от костра не ушёл, хоть его пришли сменить. Временами он присвистывал и тряс головой.

Парням объяснил:

– Этот Григорий Федосеев реально нас выручит! Он ходил с экспедицией по Восточному Саяну ещё до Великой Отечественной войны. Он, наверное, последний человек, видевший безлюдные территории, и он умер полвека назад. А его книжку недавно переиздали. Федосеев пишет про то, как геологи выживали в дикой тайге и в горах.

К Жеке придвинулся Карнадут:

– Нашёл что толковое?

– Это читать надо всем. Полезного много. Например, они летом немедленно вспарывали брюхо пойманного зверя – иначе мясо есть нельзя. Прикиньте, что было бы с нами, если бы мы об этом не узнали? Он рассказывает, как вручную делали лодки долблёнки, пишет подробно и понятно. Я и не думал, что лодки так делаются. Как устраивать костёр надья из стволов деревьев – отличный костёр, все сибиряки о нём знают, а мы – нет. В этой книге полно важных ништяков. В команде Федосеева были крепкие дядьки; в горах перепады температуры до тридцати градусов за сутки, а они под открытым небом жили месяцами, и днём и ночью. Они тонули, разбивались на плотах, замерзали в снегах, но все выжили, потому что друг друга спасали. В общем, это нам пригодится.

***

Когда после ярко-синего дня решили, что пора возвращаться с добычей, что-то изменилось. День слился с ночью, превратившись в серые сумерки, и в серой мгле падал и падал снег, забелив и сровняв и их дорогу, и болота. Не только охотники потеряли все ориентиры, животные тоже не могли выйти с этой территории. Добытчики настигали стадо, отбивали пару самок или молодых самцов одно-и двухлеток, которые ещё ходят с матерями и сёстрами, окружали их и, набросив сеть, валили и добивали. Их преимущество было в численности. Как у волков. Семья белых волков – двое взрослых и один молодой волчонок шли за отрядом, задерживаясь в местах, где разделывали добычу. Этим волкам еды хватало, но всё равно, ребятам приходилось на ночь выставлять охрану, жечь костры вокруг палаток. Спали урывками, готовые вскочить и отгонять хищников, отступавших, растворявшихся в белом мареве только на рассвете.

Лишённые солнца, они жили, следуя указаниям часов: у Леванта и Прокопенко ещё работали батарейки в электронных часах, у одного из парней были раритетные механические часы. Они шли по компасу, но вскоре убедились, что компас ненадёжен, когда пересекли под прямым углом собственные следы и вышли к собственным костищам. Что-то происходило и со временем: парни чувствовали то головокружение, после которого часы вдруг показывали следующие сутки или, наоборот, минуты длились слишком долго. Но главное – они не могли найти дорогу домой на незнакомой снежной равнине, и десятники Денис Понятовский и Владислав Карнадут уже не раз отходили в сторону, чтобы вдвоём обдумать, как сказать людям правду.

Подозвали Игоря Шабетника, Славу Леванта, Жеку Бизонича и Елисея Прокопенко – эти парни были способны генерировать идеи.

Жека предположил:

– Помните, что сказала Алина, когда впервые мы столкнулись с западным температурным следом? «Меня волнует чёткий геометризм здешних событий!» Она правильно это подметила. Мы идём по аномалии трое суток. Куда мы попали – непонятно, но мы явно вышли в область пространства с немного другими свойствами.

Елик кивнул:

– Одно радует: мы ещё не левитируем!

– Не скажи, может, летать в нашем положении было бы неполохо! – отозвался Игорь.

– Что заметили необычного? Думаем, думаем! – подогнал ход мозгового штурма Карнадут, чувствуя, что воспоминание об Алине тревожит и внутри грызёт беспокойство об оставленных в лагере девушках, младших детях и совсем ещё зелёных девятиклассниках.

Слава заметил:

– Мы вышли на свои следы под прямым углом. Очень нетипично для блуждающих людей.

– Ветер меняет направление слишком часто.

– Или мы поворачиваемся?

– А как ты определишь? Здесь нет крупных ориентиров, и видимость сегодня почти на нуле.

– Так, – сказал Понятовский, выслушав всех, – если компасу и часам мы не доверяем, и ориентиров нет, надо сделать то, что точно зависит только от нас. Нас здесь тридцать лбов, придумайте, что сделать, чтобы проверить свои хм, пространственные ощущения.

Влад Карнадут конкретизировал:

– Проверяем слух, зрение, ориентацию. Вдруг мы все слетели с катушек? Кстати, – глюков ни у кого не было? Не мерещится ничего?

Игорь Шабетник обдумал возможность проверки слуха. Решил, что свист раскручиваемой плети – то, что надо. Этими плетями с грузом на конце охотники приспособились ловко вертеть, бросая их копытным животным под ноги, и верёвка делала захлёст вокруг голеней дичи, сбивая шаг, иногда животное падало на колени, иногда, при особо удачном захлёсте, кувыркалось на всей скорости через голову. Свистеть плетью все умели, и звук получался одинаковой силы, именно это было важно для эксперимента.

Поставили охотников в ряд, на равном удалении от них стали парни с плетью. Все испытуемые сказали, что слышат плеть справа и не слышат слева. Меняли парней с плетью, меняли расстояние и поворачивались относительно сторон света – эффект остался прежним: все добытчики слышали лучше правым ухом и хуже слышали левым. Что это могло объяснить в их положении – непонятно. Проверили, точно ли держат направление? Для этого в три приёма метали полутораметровой длины копьё. Задача была – выдержать прямую линию. Получилось только у Адамчика. Все остальные отклонились вправо, и заметно. Это их удивило.

Десятники обдумали ситуацию, и решили возвращаться домой, делая поправку – забирать влево.

Они не могли понять, когда сбились с курса, но снова вышли на собственный след под прямым углом. Судя по пройденному расстоянию, они описали на местности квадрат со сторонами в семь и больше километров. Или пространство приняло форму квадрата и они могли двигаться исключительно в этом оставленном для них периметре.

Они додумались разделиться на две группы. Люди Понятовского остались наблюдать со стороны на то, как уходит группа Карнадута. И лишь тогда увидели, как один за другим каждый человек то исчезает, то снова становится видимым, словно проходит сквозь несколько незримых объектов, заслоняющих фигуры людей. Тогда они вернули парней Влада Карнадута, заставили их двигаться туда и сюда, пока не выяснили, где находятся зоны невидимости, причём, пока длились переговоры и Елисей разъяснял, что конкретно они ищут, две зоны самоликвидировались, и Елик Прокопенко начал суетиться и торопить парней.

– А что конкретно вы задумали? – спросил Карнадут.