Текст книги "Князь Арнаут"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

XII

Спустя ровно год после отъезда Бертрана, когда хмурым ноябрьским утром небольшая дружина из ста двадцати конников и пятисот пехотинцев, возглавляемых князем, без особого шума и без какой-либо помпы выехала из ворот Антиохии, он вдруг понял, что имел в виду граф, или это лишь показалось Ренольду. Как бы там ни было, князь окликнул бывшего оруженосца и вдруг спросил:

– А ты хотел бы оказаться в Шатийоне? Или в Жьене?

– Не знаю, государь, – пожал плечами Ангерран. Он, привыкший за многие проведённые рядом годы чувствовать настроения молочного брата, насторожился, ощутив в его словах нечто совершенно непривычное. И желая поскорее прогнать неприятные предчувствия, внезапно нахлынувшие на него, улыбнулся: – Если только с вами вместе, ваше сиятельство.

– Мне сегодня снилась Луара, и наша река, и замок, что заложил я брату, – сказал князь. – И отец. Он никогда не снился мне за все эти годы. И ещё лебеди, много-много лебедей. Я был там и видел, как они улетали на юг. К чему бы это?

Он умолк. Не дожидаясь ответа и не произнося больше ни слова, князь пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал вперёд. Никто, включая Ангеррана, не осмелился последовать за сеньором, только один Железный Лука побежал за его конём...

* * *

Началось предприятие успешно, если не считать некоторых частностей. Например, Пьер и вслед за ним один за другим, ещё трое или четверо солдат, почувствовавших, что не в силах идти дальше, повернули обратно. Хорошо, что не успели уйти далеко, а то этих бедолаг можно было бы считать покойниками: передвигаться в одиночестве по враждебным территориям – вернее способа угодить на тот свет и не придумаешь.

Отпустили их без возражений, особенно Пьера – больные в деле не нужны никому.

Откровенно говоря, князь вообще не хотел брать в набег своего старого грума. Почти одиннадцать лет, проведённые в Алеппо, не пошли ему на пользу. Старику (а именно таковым теперь казался ровесник князя) не повезло, хозяин, на которого он работал (уже второй или третий), заподозрил христианина в умышленной порче лошадей и велел забить насмерть. Пьера спасло лишь чудо. Какой-то человек, заезжий купец-христианин, пожалел его и полумёртвого уже выкупил у хозяина, вернее обменял на пару сапог.

Новый хозяин не слишком-то обременял слугу, так как вообще много путешествовал по торговым делам и в Алеппо приезжал лишь изредка. Покалеченному конюху жилось в общем-то неплохо, однако, когда объявили, что атабек даёт волю всем пленникам-христианам, Пьер попросил хозяина отпустить и его. Тот не возражал, сказав, что и без того хотел предложить рабу свободу, и намекнув, что он больше проедает, чем приносит пользы. Во всяком случае, так выглядела история в изложении самого Пьера. Он, как уже говорилось, сильно изменился, сделался плаксивым, а с лица его не сходило жалостное выражение.

Оказавшись при дворе князя, бывший грум не скрывал своей радости и не забывал благословлять господина за то, что тот не прогнал его. Пьер получил настоящую синекуру. Князь взял его во дворец, слуг там хватало, и бывшему груму не приходилось особенно надрываться. Он по большей части спал и ел, что, несомненно, раздражало прочую челядь, однако, зная о благосклонном отношении господина к лентяю, того не трогали, хотя и сильно недолюбливали. Впрочем, как всегда, находились и такие (в основном, конечно, набожные женщины), кто почитал Пьера как мученика. Ведь он как-никак претерпел от рук неверных.

Узнав о готовившейся экспедиции, Пьер сам напросился в неё, что никого не удивляло – хотелось ему быть при господине. Тот возражать не стал, предупредив, однако: «Отстанешь, ждать не будем». Грум просто не рассчитал своих сил.

Впрочем, о невезучих товарищах очень скоро все забыли, не до них было.

Бог привёл удачно пограбить несколько небольших селений и становищ. Никому не удавалось убежать, так стремительно нападала на ничего не подозревавших кочевников дружина князя Антиохии.

Рубили и резали без жалости всех, от стариков до младенцев: таковы уж законы раззья, безжалостная это штука, pillage. Тех, кому посчастливилось избежать смертоносных клинков свирепых франков, вскочив в сёдла быстроногих лошадок, до гоняли стрелы арбалетов. Разбойникам не нужны были свидетели, способные рассказать об их численности и направлении движения.

Однако настоящее дело ждало участников рейда впереди. Они добрались к намеченной цели в конце седьмого дня пути. Авангардный отряд маленького войска Ренольда сообщил о появлении на отлогих горных склонах в нескольких милях впереди большого количества животных.

«Святой» Виталиус, монах, служивший князю и исполнявший в походе роль священника, сказал, что сие знак от Господа. Он-де одобряет замысел и благословляет поход, благородную миссию против неверных. Оставалось выполнить три традиционных пункта намеченной программы: неожиданно напасть на врага, захватить добычу и как можно быстрее вернуться в пределы княжества. Дело отлично знакомое большинству участников рейда.

С первыми двумя задачами справились как нельзя лучше, видно, не лукавил служитель Божий, а и вправду ведал пути Всевышнего. Турок перебили практически сразу, не понеся серьёзных потерь, язычникам удалось убить лишь одного пехотинца да нескольких ранить.

Добычу взяли огромную, даже, пожалуй, чересчур огромную. Это и подвело. Кроме жалких пожитков да малого количества золота и серебра, что обнаружилось в шатрах кочевников, победителям досталось главное достояние пастухов – их стада. Теперь и всадники и пехота двигались со скоростью ленивых и глупых овец, коров и верблюдов. Кроме того, отряд постоянно растягивался на перевалах, благодаря чему практически утрачивал боеспособность.

Нельзя сказать, что князю это нравилось, да и многим из бывалых воинов ситуация, в которую они угодили, становилась всё больше и больше не по душе. С наступлением декабря Ренольд предполагал уже пировать в Антиохии, однако ноябрь заканчивался, приближался день памяти святой Цецилии[128]128
  Девятый день от календ декабря – 23 ноября.


[Закрыть], а они не прошли и половины обратного пути. Идти ночью они не могли из-за овец, а дни стали очень короткими. Да ещё верный пёс, Люк де Фер, начал вести себя довольно странно.

– Что он всё воет и воет? – с раздражением спросил Ренольд, подзывая к себе Тонно́, когда отряд в очередной раз остановился для ночёвки. – Чего этому старому образине не хватает?

Псу и верно чего-то не хватало. Впрочем, ничего особенно непривычного не было, он и прежде частенько любил повыть на луну, но теперь это наводило участников набега на неприятные размышления, будило тревогу. Однако никто из рыцарей ни за что бы не признался, сколь сильная тоска охватывает его при вое Луки. «И правда, что он не Лука, а Люцифер», – сказал как-то один из воинов, а другой добавил: «Люцифер не Люцифер, но точно дьяволово отродье!» И правда, все, кто знал этого страшного зверя давно, удивлялись, несмотря на то, что ему исполнилось не меньше двенадцати лет – солидный возраст для собаки – он, казалось, оставался таким же, каким был тогда, когда прежний хозяин подарил его князю. А ведь известное дело, не старятся ангелы, да ещё кое-кто, о ком на ночь и вспоминать страшно.

Несмотря на то что и прочие псы, а немало их в надежде на добрую поживу увязалось за солдатами, так же любили принять участие в «собачьих мессах», Лука «молился» отдельно, забравшись обычно на какой-нибудь высокий холм. И ничей вой так не смущал души храбрых, но суеверных воинов. К тому же, стоило Луке завести свою песню, как немедленно то там, то тут ему отвечали голоса диких собратьев.

– Тоскует он, государь, – со вздохом ответил Фернан, точно и сам разделял настроение зверя. – Братья его вокруг, он же волк. По крайней мере, наполовину. А если уж кто хоть частью волк, так это навсегда. Для волка главное свобода. Он не может, как собака, жить в неволе. А Железненькому-то вдвойне тяжело, он и уйти не может, вам предан, и хочет на волю. Такая уж судьба, не приведи Господь.

Князь пожал плечами – что тут скажешь? – и, жестом показав Фернану, что тот свободен, обратился к Ангеррану:

– Что думаешь, мессир марешаль?

Убедившись, что слуга отошёл достаточно далеко, бывший оруженосец произнёс:

– Нам бы разделиться, ваше сиятельство.

– Разделиться, говоришь?

– Идём мы слишком медленно. Если турки в Алеппо пронюхают, смогут легко окружить нас.

– Так ты предлагаешь разделиться? – повторил Ренольд. Марешаль кивнул.

– Именно так, ваше сиятельство, – сказал он. – Оставьте с обозом половину конницы или даже чуть больше, а сами с прочими скачите к Оронту. Как бы не вышло беды. Мы еле тащимся. Эти проклятые овцы и верблюды словно спят на ходу.

Столь разумная идея имела один изъян. Всегда существовала опасность натолкнуться на шайку туркоманов, промышлявшую грабежом. Они обычно не служили никакому конкретному господину, шейху или эмиру, просто делились частью добычи с тем, кто давал им приют на своих землях. Размеры шайки могли достигать полутора сотен и более человек.

Сейчас с Ренольдом, не считая пехоты, шло более ста двадцати рыцарей и конных оруженосцев, едва ли туркоманы – искатели удачи осмелились бы напасть на них на марше. Проше ограбить тех же кочевников-пастухов, чем отбивать добычу у сильного противника. Разделив отряд, князь выигрывал в скорости, зато терял в силе. Поскольку сам Ренольд представлял завидную добычу (и покупатель есть, Нур ед-Дин, например, заплатил бы хорошую цену), опасность угодить в засаду и в этом случае была вполне реальной.

Как раз в этот момент Лука, на минутку-другую умолкнувший, вновь завёл свою песню. Ренольд не мог отделаться от ощущения, что это – молитва.

– Пожалуй, ты прав, мой марешаль, – сказал он, когда вой ненадолго утих. – Завтра мы так и поступим. Я возьму дюжины три-четыре из тех, у кого кони получше, а сейчас давай-ка поспим как следует. Распорядись, чтобы все отправлялись на боковую. А стражникам накажи смотреть в оба.

Он хотел добавить ещё: «Не нравится мне эта тишина», но передумал. Отсутствие каких-либо сведений о неприятеле настораживало его. И не то что бы турки никак о себе не заявляли, вообще все исчезли. Окрестности слово вымерли, дружина Ренольда не встречала уже несколько дней ни крупного зверя, ни человека. Впрочем, и немудрено, и те и другие словно бы чувствовали: не попадайся, прирежут. И только волки с ближних и дальних холмов вторили молитве Железного Луки.

Заметив, что марешаль не спешит выполнять распоряжение, Ренольд вопросительно посмотрел на него. Нетрудно было заметить, что Ангерран хочет что-то сказать.

– Простите, ваше сиятельство, – начал он, поняв по глазам сеньора, что тот готов выслушать своего вассала. – Когда мы только выезжали, вы сказали, что вам снился отец...

– Ну и что?

Бывший оруженосец вздохнул, понимая, что лучше промолчать, однако не смог сдержаться.

– А мне и тогда и сегодня снилась мать, – признался он. – В тот раз она велела мне беречь вас...

– Ну и что тут особенного? – Ренольд уже начал сердиться. Недомолвки марешаля злили его. – Что тут такого? Мне самому она недавно снилась. – Признался он неохотно.

– А что она вам говорила?

– Ничего.

– Тогда ладно...

– Слушай-ка, братец, хватит вилять! Говори начистоту!

– Она правда ничего не говорила вам? – настойчиво переспросил бывший оруженосец.

– Да нет же, чёрт возьми! Что ты всё?.. – Ренольд с досады махнул рукой.

– Она звала меня, – признался Ангерран, как казалось, с некоторым облегчением. – Я ещё спросил: «Матушка, а на кого же я оставлю сеньора? Ведь вы сами в прошлый раз велели мне заботиться о нём?»

– А она? – Князь не послал его ко всем чертям просто из любопытства, он никак не мог понять, куда клонил марешаль. – Что значит звала? Куда? Обратно в Жьен или в Шатийон?

Ангерран покачал головой.

– Нет, государь, – сказал он. – Вы, верно, не знаете. Она умерла в позапрошлом году. Не так давно я встречал двух купцов из Орлеана, они заезжали к вашему брату в Жьен, а другой торговый человек, его я видел перед самым нашим отъездом, побывал у ваших родичей в Монфоконе, у них всё в порядке, все здоровы и счастливы...

– Ты ничего не сказал мне, – с какой-то странной интонацией произнёс Ренольд. – Сабина была добрая женщина. Я всегда считал её почти что матерью. Моя-то мать умерла давно. Я и не помню её... Ладно, распорядись и давай-ка присядем, помянем её.

Они ещё долго не спали, хотя и почти не разговаривали. Шум в лагере уже давно стих, даже Железный Лука оставил свои песни и, улёгшись возле ног господина, искоса посматривал на него и его молочного брата. Те же просто молча сидели возле догоравшего костра, угли которого Ангерран время от времени шевелил коротким мечом. Искры взлетали в холодное ноябрьское небо, и отблески язычков пламени заводили свой непродолжительный танец в глазах обоих рыцарей и свирепого пса, создавая между ними троими какое-то неповторимое единение.

Ах, если бы собаки могли говорить! Или люди умели понимать язык зверей! Им так многое сказала бы молитва Железного Луки.

Едва начало светать, князь дал команду выступать. Ренольд уже хотел было объявить дружине, что оставляет её под началом Ангеррана, а сам, чтобы не терять времени, с передовым отрядом ускоренным маршем направляется в Антиохию, как вдруг передумал. В ответ на вопрос недоумевавшего марешаля он лишь пожал плечами, давая понять, что не желает ничего обсуждать.

С утра выглянуло солнце, но к середине дня погода начала портиться, как, впрочем, и поведение Железного Луки. Пёс то убегал далеко вперёд, то во весь дух нёсся обратно и начинал кружить возле коня хозяина. Это напоминало игру, она даже забавляла воинов. Они качали головами и с усмешками обращались к восседавшему на муле Фернану:

– Похоже, Железный и впрямь чует дьявола?

– Вот-вот, своего он чует, – добавил какой-то остряк, вызвав всеобщий смех.

Но задор и весёлость, звучавшие в словах рыцарей, словно приобретали иной, скрытый смысл, как бы отражая удаль отчаяния. Точно они хотели сказать: «Ну где уже этот дьявол?! Где он, чёрт этот?! Пусть пожалует сюда. А там и поглядим!»

Довольно рослый мул, на котором ехал Тонно́, выглядел под ним маленьким осликом.

– Сами вы дьяволы, – шептал себе в усы Фернан. Все слышали его слова, но никто не ставил на место слугу марешаля, а грум уже громко, во весь голос окликал пса: – Ну что ты разбегался? Что? Вот скажу их сиятельству, а он и велит не давать тебе жрать денька три, чтобы поостыл маленько. А то вон как жируешь со свежатинки-то, точно щенок годовалый.

Баранов и телят по пути резали без жалости на каждом привале, казалось, даже с каким-то злобным остервенением, но их не становилось меньше. Собакам, и особенно Луке, первенства которого в стае никто не осмеливался оспаривать, еды перепадало, как костей в разговение. Однако Фернан напрасно пугал пса едва ли не самым страшным для него наказанием, вчера Лука даже не притронулся к еде. Энергия, будоражившая собаку, имела иной источник, и уж кто-кто, а Тонно́ знал это.

– Пёс чует дьявола, мессир, – тихонько шепнул он Ангеррану. – Что-то неладно. Что-то очень нехорошо.

В этот момент Лука опять умчался вперёд, сопровождаемый свитой из нескольких собак. Когда животные почти скрылись из виду, из того места, куда они убежали, донёсся заливистый злобный лай.

– Скликайте рыцарей, ваше сиятельство! – забывая о субординации, закричал Тонно́ и подъехал ближе к Ренольду. – Будь я проклят, но он чует безбожников!

– Марешаль! – крикнул князь. – Труби!

Не дожидаясь, пока Ангерран выполнит приказание, князь схватил висевший у него на груди рог, и низкий утробный зов его рассёк влажный воздух, точно рыцарский меч грешную плоть. Труба марешаля подхватила призыв его молочного брата, и спустя секунду голоса труб других рыцарей слились в единый рёв.

Ответом им стало пронзительное «Ал-л-л-л-ла-а-а-а!» тысяч сарацинских глоток. Язычники, словно вынырнув из преисподней, покрыли собой все окружающие холмы. Казалось, те в один миг поросли лесом. Но деревья в нём, как и полагается тем, что росли в заколдованных рощах Апулии, Анжу или Иль де-Франса, шевелились под порывами дыхания дьявола, размахивая тусклым серебром веток. Тот же сатанинский ветер сорвал с них листья, которые, вытянувшись, превратились в длинные смертоносные жала – наконечники стрел, – впивавшиеся в незащищённые кольчугами тела людей и коней.

Победоносное «Ал-л-л-л-ла-а-а-а!» скоро заглушило крики сражавшихся, вопли раненых и стоны умиравших воинов.

– А ну давай! – рычал, брызгая слюной, Ренольд. – А ну подходи! – Меч его, красный от крови, без устали разил врагов. – Пожалте, сволочи! Я вам покажу, как в Бога Живаго не верить! Вот вам Алла́ ваш! Вот вам, мерзавцы!

– Получай! Получай! Получай, мразь неверная! – разя наседавших турок, ревел Ангерран. – Вот так! В ад! В ад прямёхонько отсюда!

Несколько раз сарацины протягивали жадные пальцы к поводу княжеского коня, но всякий раз клинки франков рубили их, разваливая не защищённые бронью тела пополам от плеча до седла, пробивая шлемы, снося головы. Турки обращались в бегство, и рыцари, ликуя, грозили им мечами. Но всякий раз неверные возвращались, и на место одного павшего вставали двое.

Христиан же тем временем становилось всё меньше и меньше. И вот уже Ренольд увидел, что рядом с ним только марешаль и не более полутора дюжин окровавленных, но ещё способных драться рыцарей. Куда ни кинь взгляд, всюду лежали трупы врагов вперемешку с телами франков.

Увидев, как мало осталось христиан, язычники с воодушевлением атаковали. И опять затрубил князь, созывая воинов к последней схватке, и вновь ответили ему трубы товарищей, не желавших сдаваться на милость врага.

– En avant! En avant! – закричал Ренольд и пришпорил коня, врезаясь в гущу сарацин. – Прорвёмся, братья!

Точно жало стрелы, вонзившейся в толщу войлока, застрял в лавине атакующих турок маленький клин. И вот рядом с князем не осталось уже никого, исчез даже и Ангерран. Неверные расступились, давая дорогу невысокому всаднику в белоснежной чалме и прекрасном, расшитом золотом, изукрашенном драгоценными каменьями халате зелёного шёлка. Не мерился этот человек силой с франками – у тех, кто сразился с ними, вид был иной.

– Ви май плененик! – воскликнул он, коверкая язык франков. – Ваш клинак, эмир Арно!

Князь огляделся вокруг и не нашёл ни одного знакомого лица.

– Великий наместник губернатор Алеппо Маджд ед-Дин велит тебе отдать твой меч, князь неверных! – на привычном уху жителя Антиохии диалекте французского пояснил другой турок слова молочного брата самого Нур ед-Дина. – Живо!

– Дьявол тебя возьми! – прохрипел Ренольд.

Не Господа Бога, а проклятого Им ангела, сделавшегося Князем Тьмы, призвал в свой страшный час князь христиан, и тот, к кому обращался он, ответил. Никто и не сообразил, что произошло, так быстро всё случилось. Видно, не врали суеверные люди при дворе князя, будто пригрел он самого Люцифера в обличии пса.

Откуда только взялся Железный Лука?! Ни сам рыцарь, ни его торжествовавшие враги не поняли, почему вдруг вздыбился под Маджд ед-Дином тонконогий, изящный, как лютня, конь? Отчего так страшно, так испуганно заржал он, отчего сбросил без жалости любимого господина?

Люцифер знал, что делал, он вцепился своими дьявольскими челюстями прямо в пах арабского скакуна. Никогда уж тому не радовать больше кобылиц, не обогащать конюшни хозяина, давая начало новым изысканным коням, которые для любого наездника ценнее золота.

Сделав своё дело, пёс во весь опор помчался прочь, ловко лавируя между ногами сарацинских кобыл. Да и те, чувствуя волка, сами спешили дать дорогу чудовищу, почтительно расступаясь перед злобным монстром. Даже и могучие дромоны пустыни, верблюды, пятились, опасаясь его клыков. Что говорить о людях? Многие потом клялись, что видели самого Аримана, облачённого в волчью шкуру.

Князь натянул поводья, сжал шенкелями бока жеребца. Но – о, ужас! – конь жалобно заржал, как бы прося прощения у хозяина, и начал заваливаться на бок; с хрустом ломались оперенья стрел, засевших в измученном схваткой теле. Верное животное, как и бывший оруженосец, марешаль Ангерран, до последнего вздоха служило господину. Однако силы оставили коня, и, упав на землю, он придавил ногу князя.

Железный Лука обернулся, ожидая найти позади своего сеньора, но, увидев, как строй турок вновь сомкнулся, будто вода над головой утопавшего, завыл и закрутился на месте, точно обдумывая, не наброситься ли ему на врагов и не попробовать ли вновь выручить князя. Словно поняв, что ничего уже не изменить, пёс, никем не преследуемый, затрусил прочь, размышляя, верно, своей дьявольской башкой, чем же теперь он сможет послужить своему возлюбленному хозяину?

Железный Лука без сна и отдыха спешил туда, куда его господину более никогда не было суждено вернуться. Дьявол показывал собаке путь, и она шла и шла, зная, что в конце пути её рано или поздно ждёт награда.