Текст книги "Князь Арнаут"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

Ветер заставлял людей щурить глаза, прикрывать лица и пригибаться. Он оказался столь сильным, что срывал с шестов шатры богатых рыцарей, уносил, точно игрушечные, палатки слуг и воинов победнее, взмётывал в небо их жалкие пожитки.

Джамаль торжествовал. «Великан» дышал ему в спину, давая прекрасную возможность видеть смятение врагов.

– Эй, железный шейх! – обратился шорник к Вальтеру. – Скажи своим кафирам, придёт день, и вот так же поднимется ветер в пустыне! Он сметёт не только ваши шатры, но и самих вас унесёт далеко за море, туда, откуда пришли вы. А потом он понесёт пустыню к вам, и песок её покроет толстым слоем вашу землю, чтобы перестала она родить, чтобы оскудела, чтобы никогда...

– Мессир! – закричал вдруг кто-то из рыцарей, обращаясь к Бернару. – Смотрите, мессир! Смотрите, что происходит!

Великий магистр Храма не собирался поворачиваться, что бы ни случилось, однако поведение собравшихся не могло не озадачить его. Те, кто находился перед ним, за спиной у мусульман, все, как один, принялись энергично креститься и кричать:

– Господь с нами! Знак свыше! Божья воля!

– Что там, брат Вальтер? – не выдержал Бернар.

Антиохиец стоял между магистром и пленниками, как бы вполоборота к пожарищу.

– Вам лучше взглянуть самому, мессир, – твёрдо ответил он.

Магистр повернулся и увидел то, на что ему и правда следовало посмотреть самому. Огромный факел, в который превратилась беффруа от сглаза ненавистного Раймунда дю Пюи, сам, без чьей-либо помощи двинулся по деревянному настилу к городу. Ветер был настолько силён, что едва не срывал огонь. Пляшущее остриё языка пламени указывало прямо на стену, защитники которой в ужасе разбегались кто куда, дабы не стать жертвами разбушевавшегося огня.

Башня доехала до конца настила и стала медленно крениться. Вот она легла на стену, да так и осталась догорать там.

– Саламандра! – сокрушённо прошептал Джамаль. – О, проклятье!

Гримаса дьявольского торжества исказила лицо великого магистра Храма.

– Молитесь! Молитесь, братья! – воскликнул он. – Просите Господа сделать ветер сильнее, а огонь жарче!

Тут появился Молчаливый Эрве́ и его помощники, которые с неторопливой деловитостью волокли необходимый инструментарий. Они опоздали, обстоятельства изменились, и магистр отдал другой приказ:

– Слушайте меня, братья! Поможем же Господу помочь нам! Прикажите солдатам собрать всё дерево и бросить его в огонь! Пусть разгорится сильнее! А ты, Эрве́, оставь то, что принёс! Вздень этих псов на шесты, дабы им было лучше видно, что произойдёт!

– Му-у-у... му-у-у... – закивал палач и красноречивым жестом указал на раненого помощника начальника караула. – Му-у-у? Му-у-у?

Нетрудно понять, что таким образом Молчаливый Эрве́ пытался выяснить у сеньора, что предпринять относительно Простака Анри. Бернар де Тремелэ уже не думал о нём. Ведь вполне могло получиться так, что роковая оплошность караула пойдёт на пользу франкам. Не всякая кладка выдержит такой огонь.

– Что же... – начал магистр и, немного помедлив, продолжал: – Пожалуй, он заслуживает награды не меньше, чем наказания! Отруби ему правую руку, Эрве́... Да, и выколи правый глаз, а ты, брат казначей, – обратился он к одному из немногих рыцарей (остальные немедленно отправились выполнять приказ), – проследи, чтобы солдату дали достаточно золота... впрочем, погоди... Пусть прежде упадёт стена! Пусть он истовее молится, чтобы она упала! Я покажу тебе, проклятый Раймунд дю Пюи!

– Что вы сказали, мессир? – спросил казначей, думая, что последние свои слова – они были почти неслышны из-за порывов ветра – магистр так же обращал к нему.

– Ничего, брат казначей, ничего. – Бернар сделал нетерпеливый жест. – И ты молись.

Он немного помолчал, как видно обдумывая что-то важное, а потом добавил:

– А ты, брат Вальтер, вели своим антиохийцам быть наготове. Пусть подойдут поближе к стене и ждут. Если она рухнет, не подпускай к ней никого, прежде чем услышишь звук моего рога.

– Слушаюсь, мессир.

– Надеюсь на тебя, – Бернар коротко кивнул и продолжал, обращаясь уже к другому рыцарю: – А ты, брат марешаль, собери-ка с полсотни храбрецов и держи их наготове.

Нет, не зря оказали храмовники в своё время брату Бернару из Тремелэ честь, избрав его своим великим магистром, не напрасно вверили ему верховную, безраздельную власть над всем братством. Мессир Бернар лишний раз продемонстрировал им, что просто рождён для того, чтобы командовать.

Едва только рухнул участок стены, как лишённый кисти правой руки и правого же глаза Простак Анри уполз подальше из лагеря, прижимая к груди кошель с серебром. Не успели антиохийцы занять свои позиции, а уже смельчаки-мусульмане, вздетые на длинные шесты, своими свежеотёсанными остриями пронзившие их внутренности, получили возможность перед смертью вволю насладиться последствиями своего подвига. Ещё не остыли камни разрушенной огнём кладки, ещё догорал остов башни, а великий магистр ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломонова уже повёл четыре десятка своих братьев на приступ.

От добровольцев не было отбоя, только среди благородных рыцарей нашлось чуть ли не полторы сотни желающих первыми запустить руки в сокровищницы богачей Аскалона Словом, половина всех принимавших участие в осаде тамплиеров, носивших белый плащ с красным восьмиконечным крестом, рвалась в бой. Из них Бернар де Тремелэ отобрал лишь самых достойных.

Видя обиду, написанную на лицах своих антиохийцев – их взгляды, казалось, говорили: «Почему не мы? Почему нас не взяли? Почему заставили стоять тут на посту?» – Вальтер крепился как мог, а когда последний из сорока отобранных братьев скрылся в маленькой бреши, произнёс:

– Великий магистр Бернар обещал мне подать знак. Мы будем следующими, кто войдёт в город. – Поскольку рыцари, насупясь, молчали, их командор добавил: – Брешь слишком мала, чтобы лезть в неё очертя голову сразу всем. Для начала надлежит всё как следует разведать. Мусульмане хитры, как бы не изобрели какую каверзу, не устроили бы какую-нибудь ловушку.

Рыцари, казалось, вняли голосу разума, их напряжённые лица немного просветлели. Однако, когда с внутренней стороны стены послышалось родное «Le Baussant!», а следом за ним в не меньшей степени радующее сердце и веселящее кровь «a l’asalt!»[89]89
  На штурм (фр.). Подробнее об устройстве ордена см. комментарий 14.


[Закрыть], антиохийцы вновь погрустнели – другие резали врагов, захватывали их имущество, а тут стой и сторожи – что, право, за собачья служба?!

Вальтер ошибался, враг не готовил рыцарям западни. Впрочем, как знать, возможно, предводитель антиохийских храмовников намеренно сгущал краски, делал хорошую мину при плохой игре, он так же, как и его рыцари, предпочёл бы оказаться внутри, а не снаружи. Однако приказ магистра есть приказ, за ослушание могут и казнить; дисциплина – один из китов, на котором покоится фундамент могущества братства Вальтер мог бы напомнить своим солдатам об этом, но он заслуженно считал себя мудрым человеком и, в тех случаях, когда это было возможно, предпочитал заблуждавшимся самим осознавать собственную неправоту. Тем более что никто из рыцарей не сказал ни слова – они негодовали молча.

Бернар де Тремелэ справедливо считался человеком предусмотрительным, он знал, что делал, устанавливая пост перед образовавшейся брешью. Весть о пожаре в один миг облетела лагерь христиан, повергая франков в смятение. Однако скоро распространилось новое известие: храмовники пробили в стене брешь, они ворвались в город и вовсю грабят, а при их феноменальной жадности и известной всем «любви делиться с ближними» очень скоро может получиться так, что никому другому ничего просто не останется, всё растащат проклятые божьи дворяне!

Первыми стали роптать европейцы, они находились ближе других к стоянке тамплиеров и, что очень важно, не имели единого предводителя, номинально подчиняясь коннетаблю королевства, Онфруа де Торону, которого в тот момент, как назло, не оказалось в лагере: срочные государственные дела заставили барона временно отбыть в Иерусалим. Незнакомые с дисциплиной пилигримы начали требовать от своих многочисленных вождей, чтобы те скорее вели их на приступ.

Причиной всплеска страстей стала оброненная кем-то из соседей-госпитальеров фраза относительно того, что пришельцев с Запада вообще постараются обойти при дележе добычи. Тем не менее в расположении самих госпитальеров паники не наблюдалось. Словоохотливый иоаннит пояснил, что ордена ссорятся лишь для виду, на самом же деле они всегда делятся добычей, вот иоанниты и не волнуются, так как всё нарочно затеяно, чтобы половчее провести простофиль-паломников.

Кто и что сказал, забылось довольно скоро, главное, пилигримам открыли глаза, и благочестивые странники не собирались закрывать их, прежде чем не увидят богатств проклятых язычников и не запустят рук в их сундуки. Одним словом, не прошло и получаса, как печаль покинула сердца рыцарей Вальтера, им стало просто не до того, чтобы иссушать свои умы и души размышлениями о том, сколько уже успели награбить братья под предводительством магистра, – к ним быстро приближалась огромная, воинственно настроенная толпа рыцарей и пехотинцев с Запада.

Вальтер построил свой отряд. Ряды антиохийцев ощетинились копьями, демонстрируя смутьянам решимость драться. Те тем временем также не спешили отказываться от своего намерения. Они бросились было в атаку, однако были вынуждены отойти, понеся потери, что, впрочем, не слишком охладило их боевой пыл. Не достигнув успеха силой оружия, они принялись требовать, чтобы им дали возможность войти в брешь. Некоторые выкрикивали в адрес храмовников оскорбления, желая не столько задеть последних, сколько подзадорить товарищей, поднять их на новую атаку.

Она так же захлебнулась, кроме того, остальные храмовники, собранные марешалем ордена, зашли смутьянам в тыл и принялись оттеснять их в сторону. Все эти действия сопровождались, разумеется, страшным шумом и дикой руганью.

Как бы там ни было, тамплиеры выполнили приказ магистра, никто, кроме него и его сорока добровольцев, не вошёл в город, но... никто оттуда и не вышел. В пылу потасовки ни один из антиохийцев, находившихся ближе всех к бреши, не услышал рога Бернара де Тремелэ, звавшего их на помощь. Хотя, кто знает, может быть, он, как знаменитый Роланд, не трубил до тех пор, пока уже не стало поздно?

Как уже говорилось, египтяне не готовили западни. Увидев, что происходит, они в ужасе бросились спасаться бегством. Толпы детей и женщин запрудили улицы, и некоторым защитникам стены, оставившим свои посты и не помышлявшим уже о сопротивлении, оказалось просто некуда бежать. Они заметались, в ужасе оглядываясь на приближавшихся храмовников. Те же, прирезав несколько десятков жителей, попавшихся им на пути, начали врываться в ближайшие дома, стремясь поскорее насладиться возможностью беспрепятственно пограбить.

Солдаты великого визиря Египта, никогда не отличавшиеся храбростью, пришли в ужас, поняв, что прятаться в брошенных жителями зданиях нет смысла, франки прикончат любого, кто попадётся им там. Многие мусульмане побросали оружие, благодаря чему у них не осталось даже шанса железом проложить себе дорогу сквозь толпы сгрудившихся впереди, давивших друг друга без жалости горожан. Египтяне попадали на колени и принялись молить Аллаха спасти их.

И тут они услышали глас... с небес.

– Что вы, жалкие рабы, молите Всевышнего?! Что взываете к нему, жалкие трусы?! Что так трясётесь за свои несчастные жизни?! Того ли хочет Он, чтобы вы, недостойные, жили?! Не того! Он хочет, чтобы вы умерли, сражаясь с именем Его на устах против кафиров!

Тут многие солдаты в замешательстве повернули головы туда, откуда раздавался голос. Шёл он, как выяснилось, вовсе не с неба и принадлежал не Всевышнему, а всего лишь неизвестному, седому, с непокрытой головой, белобородому старцу в простой холщовой рубахе. В руке старик держал посох, не посох даже, простую суковатую палку. Вероятно, старец был одинок, или же его близкие бросили его, стремясь побыстрее спастись бегством. Возможно, дед и сам не пожелал идти с ними, предпочитая встретить смерть от меча, чем на старости лет пить горькое вино позора.

– Что бежите вы?! Разве не ведаете, что бегущему нет спасения?

– Что же делать нам? – начали вопрошать некоторые. – Неверные прорвались, сейчас они всей силой вольются в город и убьют нас, если мы не убежим! Их тьма под стенами, наверное, по десятку на каждого из наших! И это при том, что в бою их железные шейхи неуязвимы и порой надо десять наших, чтобы одолеть одного! О горе нам, мы все умрём сегодня!

– Если бы в подданных великого халифа Каира была хоть капля того мужества, что нашлась в сердцах немногих смельчаков, отдавших свою жизнь за веру, не стояли бы нынче франки под стенами Аскалона. Не оскорбляли бы своим нечестивым присутствием святынь эль-Кудса! Подумайте только, мечеть аль-Акса в Священном Городе, откуда пророк Мухаммед вознёсся на Небеса, чтобы беседовать с самим Аллахом, отдана кафирам, что носят красный крест с концами в виде ласточкиного хвоста! Они, железные шейхи, оскверняющие святыню ислама, нынче ворвались в наш город и ищут крови правоверных! Возьмите же мечи и убейте их всех!

– Но их великое множество... – начал кто-то, но старик перебил его. Казалось чудом, что такой немощный старец обладает столь сильным, столь зычным голосом:

– Их лишь горстка! По одному на десятерых из вас! Смотрите сами, если не видите!

И верно, на улице почти никого не осталось, все храмовники скрылись в домах и лишь время от времени кто-нибудь из них выходил наружу, выволакивая тюки добра, из которых прямо на землю падала дорогая посуда и прочая утварь, всё то, что граждане Аскалона, в спешке бросившие свои жилища, не успели утащить с собой. Больше никто на противоположном конце улицы не появлялся, получалось, что старик говорил правду.

– Братья! Правоверные! Идёмте же и убьём кафиров! – закричал кто-то. – Посмотрите, как грабят они, как делят богатства наших единоверцев, даже ещё и не победив нас, их защитников. Разве для этого великий визирь послал нас оборонять этот город, чтобы мы бежали, как трусливые овцы?! Возьмите же свои клинки и обратите гнев на осквернителей святынь!

Часть воинов сохранила оружие, другие подобрали то, что бросили, иным же не досталось ничего, кроме камня или палки, но и они последовали за товарищами. Несмотря на то что мусульман набралось не меньше трёх сотен и количество их всё время прибывало, а храмовников было лишь сорок, сражались рыцари храбро, без устали рубя в капусту своих врагов.

Однако численное превосходство язычников в сочетании с упорством в конечном счёте сделали своё дело – тамплиеры пали все до одного. Одним из последних погиб сам великий магистр ордена, Бернар де Тремелэ. Он умер, как и подобает настоящему рыцарю, в бою, чтобы предстать перед Господом с улыбкой праведника на устах.

Разя врагов и изрыгая в их адрес хулы и проклятия, храмовник не забывал и о магистре Госпиталя.

«Ну что, сир Раймунд?! Не удалось вам обойти тамплиеров?! Мы, только мы везде первые! Только мы! – мысленно повторял Бернар. – Только мы!»

В то же самое время седой старик с непокрытой головой плача шептал:

– О Аллах! Спасибо тебе! Спасибо тебе за то, что отомстил за сына моего, шорника Джамаля, и внука моего, юного Фарнака!

* * *

Трудно сказать, сколь широкое распространение получила в ту пору известная мудрость, согласно которой никогда не следует спешить делить шкуру неубитого медведя, и существовала ли она вообще, или, может быть, в Палестине для этих целей использовалась львиная шкура, только король очень разозлился на тамплиеров. Он совсем не скорбел при виде обнажённых тел сорока «мучеников за веру», выставленных приободрёнными горожанами на стенах для всеобщего обозрения в назидание франкам, а также в качестве корма для стервятников.

Король решил, что пора снимать осаду, однако патриарх и магистр Госпиталя, старый Раймунд дю Пюи, так страстно убеждали Бальдуэна и его баронов, что те устыдились своего малодушия. Осада возобновилась, а когда в один из жарких и солнечных августовских дней огромный камень, выпущенный из гигантского требюшэ, убил на месте сразу сорок защитников, нёсших к стене большую балку, терпение осаждённых иссякло. 22 августа 1153 года Аскалон наконец-то сдался на милость победителей.

Жителям разрешили в трёхдневный срок покинуть город с движимым имуществом. Сеньором Сирийской Невесты или Сирийской Девы (так называли Аскалон на Востоке) стал брат короля, граф Яффы Амори́к. Главная мечеть превратилась в собор Святого Павла.

Взятие Аскалона стало, по сути дела, последним настоящим триумфом Иерусалимской короны. И достижения Бальдуэна меркли перед свершениями главного врага Утремера неутомимого Нур ед-Дина. Спустя менее чем через год после победы короля франков Звезда Ислама практически без боя ввёл свои войска в Дамаск[90]90
  Онур скончался в августе 1149 г. Сменивший его Муджир потерял доверие единоверцев, согласившись допустить в город франков-сборщиков налогов. Благодаря рвению иерусалимских мытарей даже и самые большие противники Нур ед-Дина задумались, а не лучше ли заменить слабого правителя сильным? Что и было ими с успехом проделано в конце апреля 1154 г.


[Закрыть].

Нетрудно предположить, что, занятый всем этим, Нур ед-Дин совершенно забыл об Антиохии и её новом князе. Зато о нём вспомнил базилевс Мануил. Занятый войной с сельджуками и норманнами, он мог только выразить своё неудовольствие – как-никак следовало бы Констанс посоветоваться с сюзереном, прежде чем идти под венец с кем попало. В обмен на признание Ренольда князем Мануил потребовал от вассала военной помощи. Более того, он пообещал за неё щедрые денежные субсидии. Золото грифонов очень бы не помешало новоиспечённому князю Антиохии, поскольку они с супругой изрядно порастратились в связи со свадьбой.

Ренольд чуть не свалился с кресла... то есть, простите с трона, когда узнал, с кем надо воевать! Ему предлагали деньги за то, чтобы как следует всыпать беспокойному северному соседу!

Князь стал собираться в дорогу.

II

Торосу действительно не жилось спокойно. Он, ничего не зная про переговоры базилевса с новым правителем Антиохии и точно напрочь забыв прошлогодний урок, преподанный ему Ренольдом, вновь заявил о себе.

Ровно через год горцы вернулись. Пришли они несколько раньше, чем князь Антиохии смог собрать все силы. Однако ждать он не стал и выступил с теми, кто имелся в наличии. Его отряд из девяноста четырёх рыцарей и конных оруженосцев усилили две сотни пехоты и сорок восемь храмовников (рыцарей и конных сержанов) под командованием старого приятеля Ренольда, Вальтера.

Около Калат Баланка к ним присоединился и маленький гарнизон крепости под командованием её нового господина Ангеррана дю Клапьера – около двух десятков копейщиков, арбалетчиков и шестеро конных.

Соединённый корпус сил княжества направился к Александретте, в окрестностях которой вновь отметилась повышенная активность киликийцев. Силы последних, по разным оценкам, составляли от семисот до девятисот конных и около тысячи или полуторы пехоты. Таким образом, получалось, что войско Тороса превосходило дружину Ренольда и храмовников примерно в пять раз, превосходство в пехоте оказалось и того выше – от пяти до семи киликийцев на одного франка[91]91
  Никто не знал точно, разведка, как мы уже говорили ранее, в те века у франков практически отсутствовала, они полностью полагались на свидетельства крестьян и просто случайных очевидцев, убегавших от творивших произвол захватчиков. А у страха, как известно, глаза велики.


[Закрыть].

Вечером четвёртого дня похода рыцари Вальтера, составлявшие авангард отряда, сообщили о том, что в нескольких милях впереди за холмом они заметили стоянку неприятеля.

Не обошлось без стычки. Часть тамплиеров атаковала небольшую группу всадников и пехоты противника, отправившуюся грабить близлежащую деревню. Так как атаковали рыцари неожиданно, то одержали полную победу, не потеряв ни одного человека убитыми или тяжело раненными. Храмовники полностью перебили киликийцев (никому даже и в голову не пришло захватить хоть одного живым, взять языка), а потом отобрали и поделили всю их добычу (не отдавать же обратно крестьянам?).

Другому отряду братьев Храма повезло меньше, рыцари столкнулись лоб в лоб со значительно превосходившими их численно всадниками Тороса и понесли потери. Правда, несмотря на то, что армяне оказались в явном большинстве, поле боя осталось за тамплиерами. Они преследовали убегавшего противника едва ли не до самого его лагеря и чувствовали себя победителями. Шум у их палаток не умолкал до глубокой ночи.

После столь удачного начала никто уже не сомневался в полном успехе экспедиции. Завтрашний день обещал стать днём славы оружия франков. Пока же князь дал команду раз бить лагерь, и воины, не спеша развернув шатры, начали разводить огонь и готовить пищу.

Стояла осень, и как латинянам, так и их противникам предстояла долгая и холодная ночь. Солдаты сытно поели и мало-помалу все, кроме дозорных, улеглись спать. Тех из рыцарей, кто командовал отрядами, князь собрал на совет в своём шатре. Главное во взаимоотношениях с вассалами – не задеть чьей-нибудь чести. Новоиспечённый сюзерен и сам недавно мог на многое пойти, чтобы поквитаться с любым, кто покушался на его права. Словом, надлежало дипломатией добиться от рыцарей единодушного согласия и принять план князя.

План этот выглядел просто.

Ввиду явного численного превосходства противника, князь предложил применить приём, так удачно использованный им в битве при Арайме, когда, обратившись в притворное бегство, он покинул поле боя, а потом с несколькими всадниками зашёл в тыл одолевавшему уже противнику и украл у него победу.

Ренольд знал, что и теперь не все поддержат его. А потому понимал, что начать лучше всего с похвал и славословий в адрес самой дисциплинированной части войска, возглавляемой, кроме всего прочего, и весьма доброжелательно настроенным лично к князю человеком.

– Ещё раз поздравляю с победой, мессир, – проговорил Ренольд, обращаясь к предводителю храмовников. – Доброе начало – всегда полдела.

– Спасибо, государь, – приложив руку к груди, ответил Вальтер. – Дай Господь, чтобы смерть брата Тибальта и двух оруженосцев, а также тяжёлые раны брата Реньера и увечья, нанесённые злодеями четырём сержанам, не остались неотомщёнными. Что же касается сегодняшних стычек с грифонами, то, похоже, Господь наш и правда не гневается на нас. Станем же уповать на милость Его. Я буду молиться за то, чтобы Иисус Христос даровал победу нашему малочисленному, но храброму воинству.

– Молитвы это хорошо, мессир. Да услышит их Господь, ибо мы как нельзя более нуждаемся в Его поддержке. – Ренольд кивнул и, чтобы не выглядело так, будто он разговаривает с одним лишь Вальтером, обвёл взглядом собравшихся: – Но я хотел бы выслушать соображения моих храбрых рыцарей и вместе подумать о том, как нам завтра разбить неприятеля.

Вышло именно так, как предполагал князь: мнения в отношении того, как вести завтра бой, разделились. Франки не привыкли к хитростям. Обычно они нападали на неприятеля, едва завидев его, как правило, не слишком-то считаясь с численным перевесом врага[92]92
  О рыцарской тактике ведения боя см. комментарий 18.


[Закрыть].

Такая тактика зачастую очень ловко использовалась опытным противником во вред рыцарям. Именно об этом и напомнил собравшимся Вальтер. Ренольд знал, кому расточал похвалы. Предводитель храмовников никогда не упускал случая похвастаться своими предками и мудростью их предводителей. Авторитет баронов-завоевателей был для всех в Утремере непререкаем.

– Мой отец, – начал храмовник, дождавшись, когда страсти немного улягутся, – мой отец взял крест ещё очень молодым человеком. Трудное, я вам скажу, было дело идти через враждебные страны. Всюду на пути паломников попадались злобные язычники, которые не давали воинству Христову покоя. С зари и до зари нападали они на нас целыми стаями, осыпали стрелами и вновь убегали, так что мы порой не успевали даже и отмстить им за своих убитых и раненых.

То, что в своих рассказах потомок славных крестоносцев Первого похода частенько отождествлял свою собственную персону с личностью отца, вовсе не являлось предосудительным в глазах слушателей.

– Когда же мы пришли к тому богоспасаемому граду, что нынче есть столица этого христианского княжества, – продолжал Вальтер, – турки затворились в нём и при всяком удобном случае делали вылазки, нападали на нас, так что многим приходилось не сладко, иных убивали, прочих уволакивали к себе и казнили на стенах, чтобы все христиане видели, как страдают их братья и товарищи. Мы же, те, кто служил прославленному Боэмунду Отрантскому и племяннику его, доблестному Танкреду, никогда не упускали возможности и частенько наносили язычникам ответные удары. Так что после их вылазок у нас едва хватало копий для насаживания отрубленных сарацинских голов.

Храмовник сделал паузу и окинул взглядом притихших рыцарей. Те уже совсем забыли, что слушают не самого Роберта Кантабриуса, а его сына, не принимавшего участия ни в одном из описываемых им предприятий.

Оценив эффект, произведённый его словами, Вальтер заговорил вновь:

– Когда наш князь и граф Фландрии, Роберт, разбили войско из Дамаска и Хомса, турки приуныли. Но вскоре вновь воспрянули духом, так как стало им известно, что князь Радван из Алеппо ведёт на помощь к ним несметное войско. Всего неверных шло больше ста тысяч...

Не моргнув глазом, рассказчик увеличил силы неприятеля в пять, если не в шесть раз. Впрочем, реальный расклад сил всё равно выглядел впечатляюще. Дело происходило в феврале, в едва ли не самый тяжёлый момент осады, когда голод косил франков сотнями. Животным также приходилось нелегко, даже драгоценные дестриеры гибли, лишая боеспособности кавалерию – цвет крестоносного воинства. Для того чтобы отразить атаку, Боэмунду удалось собрать всего семьсот рыцарей.

Это число и назвал Вальтер:

– Во всём войске нашлось только семь сотен годных к бою коней. Когда стало известно, что враг рядом и находится уже возле Арты, наш князь с рыцарями ночью выехали им навстречу. Едва забрезжил рассвет, франки и язычники оказались напротив друг друга. Те опешили, не ожидая увидеть нас так скоро. Однако, разглядев, как нас мало, неверные смело атаковали. Князь же заранее условился со своими людьми, что, когда он подаст им знак, они, как бы ни складывалась битва, обратятся в бегство...

– Благородные рыцари из Буанотта никогда не поворачиваются к неприятелю спиной! – прервал рассказчика молодой безземельный пилигрим, недавно прибывший на Восток и державший вместе с младшим братом денежный фьеф в самой Антиохии, ранее принадлежавший погибшим в битве с мусульманами старшим братьям. – Никто и ничто не заставит меня поступиться честью!

Некоторые, такие же, как он, молодцы, не унаследовавшие от отцов ничего, кроме имени, горячо поддержали его. Но прочие зашикали на крикунов, требуя, чтобы им не мешали слушать старшего и, несомненно, бывалого воина.

– Среди людей князя было немало таких, кто считал отступление позором, – продолжал Вальтер. – Но... но всё же они прислушались к нему, и, когда он дал сигнал, рыцари повернули коней и бросились спасаться притворным бегством. Неприятель устремился в погоню и оказался зажатым на маленьком участке ровной земли между Оронтом с одной стороны и озером – с другой. Все вы, конечно, знаете это место, его ещё называют Чёртовым Денарием. Вот уж точно! Для язычников оно именно и стало таковым! Тогда всю зиму шли страшные дожди, каких старожилы не помнили уже много лет, и берега озера сделались хуже болота, превратившись в ловушку как для человека, так и для зверя. Убедившись, что неверные клюнули на его уловку, князь снова подал знак своим рыцарям, и те, дружно ударив на язычников, заставили их ряды смешаться. Сарацины теперь не могли, по своему обыкновению, убежать, выпустив во франков тучи стрел. Дело в том, что турки, скакавшие сзади, не понимали причины смятения своих товарищей и продолжали мчаться вперёд, всё ещё мня себя победителями. Нашим мечам досталось тогда работы. После оруженосцы замучились точить их, так железо с обеих сторон затупилось о головы неверных. Их легло до половины, а оставшихся мы гнали до Гарена, где взяли большой обоз с продовольствием и множеством коней, со всем, что так было необходимо в ту пору франкам, ибо они, да простит их Господь, оказались так сильно утеснены голодом, что иной раз, обезумев от страданий, не брезговали есть тела мёртвых врагов...[93]93
  Осада Антиохии участниками Первого крестового похода началась 21 октября 1097 г. и закончилась в ночь со 2 на 3 июня 1098-го. Середина и конец зимы, то есть как раз тот момент, о котором повествует Вальтер, стал самым тяжёлым за всё время осады, так как голод и болезни в лагере франков достигли катастрофических размеров.


[Закрыть]

Вальтер со вздохом умолк, а потом подвёл итог своей речи:

– Я поведал вам всё это не только затем, чтобы показать, как славно поступали первые пилигримы, но и дабы дать пример того, что не стоит бояться покрыть себя ложным бесчестьем, если оно даёт возможность избежать бесчестья настоящего. Не согласись рыцари на предложение своего князя, они, скорее всего, были бы раздавлены ордами неверных. Спору нет, они умерли бы с честью, но как знать, не стала бы их забота о чести причиной погибели всего дела пилигримов? Как знать, не вышло ли бы большего позора всем воинам Христа, если бы часть их не поступилась принципами и не пошла на хитрость, использовать которую вполне допустимо в войне со злобными и коварными язычниками?.. Вот я рассказал вам, как поступали деды ваши и отцы, а теперь решайте, как должно сделать вам.

Когда храмовник закончил, рыцари долго хранили молчание. Горячие молодцы, которые громче всех кричали о том, что никогда не показывали неприятелю спины, не находили возражений. Кто они такие, чтобы тягаться славой с героическими предками – святыми людьми, не щадившими живота своего во имя Господне? Нет, им не следовало подвергать сомнению правильность предложения своего князя. Как-никак именно он, Ренольд Шатийонский, сидит на троне Боэмунда Отрантского и Танкреда д’Отвилля, вслед им он теперь Per Dei Gratiam Dux et Princeps Antiochenus[94]94
  «Милостью Божьей правитель и принцепс Антиохии». Так на латинском языке писался официальный титул латинских князей Антиохии. Впрочем, варианты существовали самые различные. Боэмунд Первый, в крещении, как известно, наречённый Марком, подписывался так: Ego Marcus, Abbamonte (Baemont), Rubberti regis filius.


[Закрыть].

Князь, наблюдавший за своими вассалами, не мог не заметить, как сильно менялось выражение их глаз на протяжении длинной речи Вальтера. Рыцари ещё не знали, какую награду предназначал их сюзерен велеречивому слуге Господнему, представителю Святого Братства Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломонова, тот же, напротив, хорошо представлял себе, за что борется. Однако, рассматривая физиономии своих подданных, Ренольд нет-нет да и морщился:

«Почему я должен убеждать их? Почему я вынужден уговаривать всю эту чёртову шайку? Князь я или не князь? Чёрт бы побрал этих глупцов!»

К сожалению, манёвр, использованный Ренольдом под Араймой, был единственной военной хитростью, известной ему. О том, что к такой тактике часто прибегают турки, поведал ему на привале один старый рыцарь-храмовник, который ещё мальчишкой-оруженосцем принял участие в Первом походе. Уроженец Жьена просто хотел проверить – сработает или не сработает. В сражении с дружиной Раймунда Триполисского сработало.

Впрочем, сработало и другое. Рассказ Вальтера также сделал своё дело. Наконец гнетущее молчание прервали первые возгласы одобрения и даже восхищения. Раздор был немедленно забыт, рыцари, как один, хотели повторить подвиг войска Боэмунда Отрантского. Они горели желанием драться.