Текст книги "Князь Арнаут"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

ЭПИЛОГ

A.D. MCLXVII

Здесь мы прощаемся с нашим молодым (а по правде говоря, и не очень-то молодым) кельтом, двенадцать лет назад впервые оказавшимся на Востоке и сделавшим, как можно с уверенностью сказать, неплохую карьеру. Триумф его, как нередко случается, завершился сокрушительным падением и торжеством злорадствовавших врагов.

Пленение Ренольда круто меняло расстановку политических сил в граде Сирийской Наследницы. Констанс попыталась собрать выкуп для мужа, однако храмовник Вальтер, старавшийся помочь ей и проявивший сугубую активность (он даже ездил к самому Нур ед-Дину), привёз княгине худые вести.

Атабек не пожелал принять его, так как был занят молитвами и подготовкой к паломничеству в Мекку. «Я знаю, с каких гор дует ветер, – мрачно поведал Констанс храмовник, указывая в сторону Тавра и дальше, туда, где на стыке двух континентов, на семи холмах раскинулся Второй Рим. – Базилевса настроили против вас, ваше сиятельство. Всё, что я смог, это получить разрешение передать сумму, собранную вами и пожертвованную орденом для нужд вашего супруга и немногих уцелевших рыцарей, что были с ним[129]129
  Из ста двадцати рыцарей и конных оруженосцев уцелели только тридцать человек, пехотинцев осталось не более сотни.


[Закрыть]. Турки заверили меня, что их сиятельство будет содержаться сообразно его высокому званию».

«Спасибо вам за всё, мессир, но я никогда не поверю, что тут не приложила руку моя тётушка Мелисс!» – с непоколебимой уверенностью заявила Констанс. «Обещаю вам, ваше сиятельство, – не подтверждая и не опровергая справедливости утверждения княгини, произнёс Вальтер, – я лично займусь расследованием всех подробностей этого дела. Разумеется, тайно».

Сдержать своего обещания храбрый рыцарь не смог. Слишком много ран получил он на своём веку, в том числе и на стенах Антиохии. Тамплиер всё сильнее недомогал. Не прошло и двух месяцев, как Вальтер слёг и, промучившись в полузабытьи в течение недели, умер.

Впрочем, для Констанс неожиданная кончина верного храмовника прошла почти незамеченной, так как произошла практически одновременно со смертью едва ли не самого дорогого ей существа, семилетнего Ренольда. Но даже это не сломило Констанс; перенеся сильнейший стресс, она тем не менее постаралась приложить все силы для того, чтобы удержаться у власти, понимая, что в противном случае никогда не сможет помочь мужу обрести свободу и отомстить. Речь, разумеется, не шла о конкретных исполнителях, княгиню волновали равные или близкие ей по положению и по крови люди. Вышло же так, что мстить вскоре оказалось некому. Но об этом несколько позже.

Вместе с тем Бог не привёл нашему герою, плох он или хорош, погибнуть в 1160 году. Милостью Его Ренольду Шатийонскому предстоит прожить ещё почти двадцать семь лет, около шестнадцати из которых он по воле Господней – а как же без неё? – проведёт в тюрьме. Через неё пройдут и Раймунд Третий, и его сосед с севера, Боэмунд Третий, и Жослен... также Третий. Видно, незавидная доля быть третьим. Что-то есть в этом, правда?

Ренольд Шатийонский до конца дней своих останется таким, каким и пришёл на Восток почти сорок лет назад. Годы мало изменят его, сохранив в шестидесятилетием старце, который отправится на свою последнюю битву, дух юнца, одержавшего первую решительную победу над противником в убогой корчме киликийца Аршака.

Впрочем, это уже другая история. Следующая...[130]130
  Подробнее о дальнейших событиях, имевших место после пленения князя Ренольда, см. комментарий 24.


[Закрыть] Так, по крайней мере, хотелось бы закончить.

Однако осталось у нас ещё в шестидесятых годах двенадцатого столетия одно важное дело, и оно, как думается, требует завершения, прежде чем будет поставлена точка в череде событий, связанных с первой половиной жизни и славных деяний Ренольда де Шатийона.

* * *

Закончился 1166 год от Рождества Христова, начался новый, 1167-й. Над тихой, как и положено вдовьему уделу, Латакией сгущались тучи. Нет, не те, которые имеем в виду мы, говоря о кознях врагов, происках всевозможных недоброжелателей или просто о невозвращённых долгах, что всё чаще напоминают о себе. Речь о другом, над городом собиралась гроза, самая обычная гроза, всем С детство хорошо знакомое явление природы.

В спальне княгини, где сама она лежала не вставая с Крещения до начала Великого Поста, находилась, кроме хозяйки, всего одна женщина, верная служанка Марго.

– Плохо мне, Марго, милая, – проговорила Констанс тихим голосом, почти шёпотом. – Давит... Будто душит меня кто-то... Умру я сегодня. Умру...

– Ну что вы, государыня? Что вы, матушка княгиня? – постаралась утешить госпожу служанка. – Да как такое может быть? Вы такая молодая ещё. Нет, это просто гроза, вот прольётся, отгремит и полегчает вам. Увидите, всё будет хорошо.

– Ты такая добрая, Марго, – с неподдельной теплотой в голосе сказала Констанс. – Но я знаю, пришёл мой черед. За грехи мои пойду я в ад... Позови-ка священника. Впрочем, нет! Постой! Не зови. Дай мне исповедаться перед тобой, моя хорошая. Ибо ты и есть та, перед которой грешна я более всех, если простишь, может, и помилует Господь, возьмёт к себе. Не хочу я огня вечного, страшусь. Прости меня, милая, прости меня!

На глазах Констанс выступили слёзы, Марго тотчас же бросилась обнимать госпожу, приговаривая:

– Ну что вы, государыня, что вы, моя добрая?! Что вы, моя милая, успокойтесь. Всё переменится, всё ещё устроится, даст Бог, выпустят нехристи князя, всё ещё хорошо будет, поверьте!

Трудно сказать, верила ли служанка в то, что говорила, уж очень сдала княгиня в Латакии, первый год ещё держалась, а потом, особенно в последние месяцы, стала угасать не быстро даже, стремительно. Она таяла, как снег в горах Амана под лучами жаркого весеннего солнышка. И следа не осталось от прежней дородности, которая так нравилась в княгине мужчинам. Круглое лицо вытянулось, даже скулы проступили, кожа пожелтела, стала дряблой, глаза ввалились, зубов выпало больше половины. Пухленькие белые ручки также потемнели, хотя какие уж тут ручки? – паучьи лапки! – ничего, почитай, не осталось от красавицы Констанс, не человек – пугало.

Ровесницу же её, Марго (она даже старше на год), время щадило, словно бы и не старилась она – ни за что не скажешь, что женщине сорок, хотя она, как и госпожа её, родила шестерых детей. Старшую, Эльвиру, даже выдала замуж, в купеческий дом просватала. Второй, Эмме, повезло меньше, она умерла от какого-то неизвестного заболевания. Младшей, Луизе, ещё рано думать о замужестве, ей всего восемь. Мальчики же, все трое, скончались в младенчестве. Последний родился уже после несчастья, постигшего господина, которого Марго считала отцом всех своих детей.

Констанс, услышав слова служанки, попыталась улыбнуться и вновь попросила:

– Ты прости, прости меня, умираю я, милая моя Марго...

Не дав ей возразить, княгиня продолжала:

– Сон мне был. Выпустят князя неверные...

– И мне и мне то же снилось, ваше сиятельство! – воскликнула служанка. – Князя я видела молодым да красивым, на белом коне... Такой же красавец, как был, точно святой Георгий. С мечом, в дорогой кольчуге, в плаще пурпуровом, в золочёном шлеме! Чудо какое-то!

Добросердечная Марго даже и не заметила, какую боль причинили угасающей госпоже её восторженные слова. Однако Констанс не стала ругать служанку, а лишь напомнила:

– Ты уж говорила мне... Мне другое снилось. Не встретиться нам в этой жизни, да это и к лучшему. Не хочу я, чтобы он видел меня такой. Пусть помнит красивой да сильной, а такую, как нынче, в самый раз в гроб класть... И не спорь! Умру я ночью, точно умру. Не доживу до утра.

Марго не стала возражать, уловив в голосе госпожи былую властность и уверенность. Служанка поняла, что так и случится.

Некоторое время обе молчали. Тишину нарушила Констанс.

– Прости меня, – повторила она. – Грешна перед тобой, более всего грешна...

– Да что вы, ваше выс...

– Мальчиков твоих я... по моей воле убили их, – не глядя на Марго, произнесла княгиня. – Нет, не простишь... А простишь, всё равно Господь не простит. Тяжек грех... Боялась я, что князь мальчиков твоих полюбит и отмечать станет, а от моего отвернётся... Да толку что? Вот ведь как вышло. Ни их, ни его, никого у него не осталось... Ведь Всевышнему всё ведомо! – воскликнула она с болью в голосе. – Так почему? Почему не укрыл хоть последнего? Того, что ты носила, когда... Господи, Боже ты мой!

Крик оборвался вдруг, слёзы полились из глаз умиравшей княгини, и Марго, схватив руку госпожи, беззвучно заплакала вместе с ней.

Так прошло минут пятнадцать или полчаса, а может, и больше, наконец Констанс прошептала:

– А ведь ты знала... Ты поняла... поняла и не возненавидела меня. Почему?

Служанка подняла заплаканное лицо и пристально посмотрела на госпожу, а потом ответила:

– На всё воля Божья, ваше сиятельство. Я прощаю вас.

Пусть ангелы в раю поют для вас. Я не желаю вам вечного огня. И молю Господа о прощении для вас. Пусть же он откликнется на эту мою просьбу, как откликнулся на иную...

– Спасибо тебе, Марго. Спасибо, – искренне поблагодарила княгиня. Что-то в тоне служанки заставило Констанс поинтересоваться: – Но скажи же, что за просьба, с которой ты обращалась к Господу и он уважил её?

– Их сиятельство, государь наш не одинок, – ответила служанка. – У него есть сын.

– Как? – удивилась Констанс. – Но Бернар же умер, я помню... Тогда мой маленький Ренольд ещё был жив, я надеялась... О Господи! Почему ты не пощадил хоть одно дитя несчастного мужа моего?!

– Да, ваше сиятельство, Бернар и правда умер, зато Жослен жив.

– Жослен? Какой Жослен?!

– Отравленный Бернар – не сын их сиятельства, он восьмой ребёнок в семье бедного ремесленника, простого горожанина, – начала Марго. – Он родился на два дня позже моего дитя. Я купила ребёнка у родителей, а им отдала своего и все эти годы давала им денег, чтобы они могли содержать сына столь высокородного сеньора достойным образом.

– Они знали, кто он?

– Нет. Они нарекли своего сына Жосленом, потому что дед мальчика служил солдатом ещё самому графу Одесскому, Жослену Тель-Баширскому. Так же, Жосленом, я велела им называть и моего сына.

– Так, значит, ты уже тогда поняла? – поражённая внезапной догадкой, княгиня обратила на служанку взгляд глубоко запавших глаз. – Поняла, почему они умирали... Значит, и ты грешна, ведь, покупая мальчика, ты знала, что его ждёт?

– Да, – твёрдо произнесла Марго. – Мне бы, государыня, только устроить Луизу и тогда... Тогда я уйду от мира и буду молиться до конца дней своих, чтобы Господь простил мне мой грех.

– А как же мальчик?! – встрепенулась княгиня. – Кто же позаботится о нём?! Нет, ты не должна думать о себе! Сначала устрой его судьбу! Я требую, я приказываю тебе!

Голос Констанс зазвенел, словно бы болезненная немощь вмиг оставила её.

– Загляни под кровать, – вдруг приказала княгиня. – Достань то, что там лежит.

Марго исполнила распоряжение и вытащила покрытый пылью маленький сундучок.

– Открой.

Служанка выполнила и это повеление и, едва приподняв крышку, увидела ни с чем не сравнимый блеск монет, доверху заполнявших сундучок. На первый взгляд в нём содержалось не меньше восьми фунтов золота.

– Это динары язычников, они полновесные, – сказала Констанс. – Если считать в старых безантах, здесь их было бы больше полтысячи. Эти деньги предназначались тебе в любом случае. Теперь же я прошу тебя употребить их на пользу Жослену.

С этими словами княгиня сняла с пальца один из перстней (о как легко теперь снимались они, ранее сидевшие столь туго) и протянула его служанке:

– Вот что я решила. Ты возьмёшь сына князя у этих ремесленников и отвезёшь его в Тортосу к тамошнему коментуру Храма, Роланду, ты видела его, он раньше служил вместе с покойным Вальтером. Они с князем были дружны. Отдашь Роланду мой перстень и часть этих денег. Пусть велит надёжному рыцарю лично надзирать за мальчиком. Ведь ему уже пора учиться быть воином.

Марго кинулась благодарить госпожу, но та оборвала её.

– Нет времени, и сил совсем не осталось, – с трудом проговорила Констанс. – Тут хватит и чтобы дать Луизе такое приданое, что она сможет выйти даже за рыцаря. Останется и на вклад, потому что тебе придётся замаливать грех не только за погубленного ребёнка ремесленника...

– Ваше выс...

– Слушай и не перебивай. Мне также снился сон. Я видела князя. Но больным, без коня и в рваной одежде. Я знаю, что это не так, его содержат достойно, хотя письма мои к нему перехватывают люди Боэмунда. Так вот, князь пришёл ко мне и сказал: «Видишь это рубище на мне? Это всё из-за одного человека. Он предал меня, если вы заставите его говорить, он многое расскажет, назовёт имена, моим потомкам не хватит жизни, чтобы мстить тем людям, что разлучили нас». Я тогда не поняла, что он хотел сказать этим. О каких потомках идёт речь? Ведь маленького Ренольда прибрал Господь, а единственную нашу дочь, Агнессу, взяли ко двору Мануила вместе с Бальдуэном. Теперь мне ясно, что он хотел сказать, говоря «моим потомкам». Теперь я знаю, кто осуществит месть. Месть! Месть!

Глаза княгини в последний раз вспыхнули огнём и померкли, как угольки в костре, возле которого грелся перед последней своей схваткой её муж.

– Жаль, не увижу его... Жослена... А может, и к лучшему... Констанс сглотнула комок и откинулась на подушку.

– Ваше сиятельство, ваше сиятельство, – засуетилась Марго. – Имя?! Кто, кто предал господина?!

– Иди сюда... – Губы княгини едва шевельнулись.

Служанка ухом прильнула к ним. Констанс сказала ей имя и прибавила:

– Выйди через чёрный ход. Спрячь золото. Я ещё поживу немного... Мне стало полегче.

Едва умиравшая произнесла эти слова, как в небе вспыхнула молния, и раздался первый раскат грома. За окном зашумела листва вечнозелёных дубов. Начинался дождь. Он лил всю ночь и прекратился лишь на рассвете.

Констанс сдержала обещание, она умерла в первом часу утра.

Спустя несколько дней после похорон княгини Марго прямо из Антиохии, где состоялась церемония, уехала в замок Бакас Шокр (так сказала она дворецкому) и вернулась оттуда в Латакию с русоволосым шестилетним мальчиком и старым свирепым псом.

Животное очень напоминало Железного Луку, сгинувшего вместе с хозяином. Однако характером обладало куда более покладистым, потому что ребёнок обращался с собакой, как с игрушкой. Пёс позволял ему всё, даже использовать себя в качестве коня, хотя конь у мальчика был. Вернее, не конь, а молодой мул, на нём служанка покойной привезла нехитрую поклажу, вещи ребёнка.

Другим слугам Марго объяснила, что это сирота, сын её покойной сестры, жившей в деревне неподалёку от Бакас Шокра. Теперь, когда госпожа умерла, она, Марго, возьмёт дочку и племянника и поедет в Святой Город, чтобы помолиться за упокой души их сиятельства. Никого не удивило такое намерение, как не взволновало и странное событие, случившееся утром, на следующий день после ухода Марго. Конюха Пьера, единственного уцелевшего из отправившихся в набег с князем слугу, нашли мёртвым на заднем дворе какой-то пивной.

Бедняга перебрал – он в последнее время частенько позволял себе выпить лишнего – и чем-то рассердил свору бродячих псов, один из которых, видимо, и загрыз конюха. В открытых глазах Пьера навсегда застыл ужас, точно перед смертью он заглянул в глаза самому дьяволу.

Когда караван, с которым вдоль побережья следовала Марго с детьми, достиг Маргата, что в сорока милях к югу от Латакии, маленький Жослен перенёс большое потрясение – пропал пёс. Мальчик плакал неутешно, он наотрез отказывался идти дальше, требуя, чтобы тётя (таковой он считал Марго) вернулась обратно. Ребёнок считал, что его собака заблудилась и не может найти пути к своему хозяину.

– Пойди погуляй, Луиза, – сказала женщина. – Мне и Жослену надо кое о чём поговорить.

Когда девочка ушла, Марго, внимательно глядя в глаза сыну, ласково сказала:

– Он не потерялся, мой мальчик. Он ушёл, потому что исполнил свой долг. Ты родился мужчиной, но, чтобы стать им по-настоящему, тебе предстоит твёрдо усвоить, что такое долг. Ты станешь рыцарем...

– Рыцарем, тётя? – удивился ребёнок, но плакать перестал, продолжал только всхлипывать. – Я никогда и не думал, что...

– Помолчи, – попросила Марго и погладила Жослена по тёмно-русой головке. – Тебе предстоит узнать, что такое долг и... тебе многое придётся узнать... Тебе надо поскорее вырасти, чтобы многое сделать. Наступит время, и я расскажу тебе всю правду, а сейчас не плачь.

А мальчик и не плакал, даже всхлипывания прекратились.

– А я правда стану рыцарем? – спросил он, и в глазах его вспыхнул огонёк надежды. – Я и мечтать не мог...

– Обязательно станешь, – заверила его Марго и отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы. – Как твой отец, – добавила она очень тихо, и мальчик не услышал этих слов.

Как раз в этот момент, с ног до головы облачённый в кольчужные брони, Жослен садился в седло ослепительно прекрасного белого жеребца. Конь помчал его на вершину горы, сложенной из золотых монет и драгоценных камней, а со всех сторон к князю или императору (мальчик ещё точно не знал, кто же он) спешили придворные. Сгибаясь в угодливых поклонах, они протягивали сеньору всё новые и новые сокровища, и гора их росла и росла, пока голова всадника не поднялась выше облаков и в глаза ему не хлынули лучи яркого весеннего солнца. Так оно и было, ведь зима кончилась.

Да, зима кончилась, наступила весна.

КОММЕНТАРИИ

Комментарий 1

Поздний брак Боэмунда Первого (1106 г.) создал ситуацию, в которой наследник его, малолетний Боэмунд Второй, не мог реально возглавить государство, находившееся в состоянии непрерывной войны с соседями. На семь лет престол перешёл к родичу князя, Рутгеру Салернскому. Этот правитель Антиохии, хотя в легендарном Первом походе и не участвовал, был уже далеко не новичком на Востоке. Он прославился как храбрый рыцарь, не раз громивший язычников. В 1115 г. он напал на турок возле горы Тель-Данит близ города Сирмин и одержал над ними решительную победу, вследствие чего совершенно, казалось, забыл об осторожности.

В конце июня 1119 г., ровно через двадцать один год после того, как небольшая армия крестоносцев разгромила под стенами Антиохии полчища атабека Мосула Кербоги, Рутгер легкомысленно выступил навстречу несметным полчищам туркоманов Ильгази. Орда последнего насчитывала до сорока тысяч всадников, у князя же было всего семьсот рыцарей и около четырёх тысяч пехотинцев (армян и греков) малодисциплинированных, как практически любая пехота в те времена, кроме разве что византийской.

С 28 июня 1119 г. престол Антиохии освободился ещё на семь лет, до прибытия на Восток в 1126 г. девятнадцатилетнего Боэмунда Второго.

Он не успел покрыть себя и малой толикой славы великого отца и знаменитого двоюродного брата, поскольку ничем особенным, кроме пограничных стычек с неверными и склок с соседями-христианами, отличиться не успел. В феврале 1130 г. с малочисленной дружиной Боэмунд Второй отправился в северные пределы своего княжества отбивать у киликийских армян захваченный ими город. Армянский князь обратился за помощью к Данишмендскому эмиру Гази (не путать с Ильгази). На реке Пирам (ныне Джайхан) князя Боэмунда ожидала засада. Его убили по недоразумению, турки клялись впоследствии, что не хотели этого.

Им можно верить, за мёртвого богатого выкупа не возьмёшь.

В сложившейся ситуации главная беда для франков Антиохии заключалась не только в том, что они лишились защитника, а в том, что единственной наследницей молодого князя оказалась двухлетняя дочь Констанс.

Примечательно, что матерью девочки была Алис, вторая из четырёх дочерей короля Бальдуэна Второго. Он, как и его родственник, Бальдуэн Первый, в своё время прошёл, если можно так выразиться, крещение Эдессой, а именно в течение восемнадцати лет управлял самым дальним форпостом христиан на Востоке. К середине XII века (то есть ко временам Второго крестового похода) некогда могущественное графство (вернее, то, что осталось от него после падения столицы) напоминало полуостров, с трёх сторон, подобно бурлящему морю, окружённый территориями, населёнными враждебными мусульманскими народами. «Материком», «большой землёй» «полуострову» служило княжество Антиохийское.

Поговорим немного об отце Алис и деде Констанс, третьем (включая и Годфруа Бульонского, носившего титул не короля, а защитника Гроба Господня) правителе Утремера.

В поры молодости своей славный граф Бальдуэн Эдесский, Бальдуэн Буржский, будущий король Иерусалима, в отличие от своего родственника и тёзки, Бальдуэна Первого, являлся примером христианского благочестия, по крайней мере, в том, что касалось семьи и брака. Женившись на Морфии, дочери армянского князя, он, не в пример своему родичу и предшественнику (тоже, кстати, сочетавшемуся узами брака со знатной армянкой), всю жизнь прожил с ней душа в душу, произведя на свет четырёх дочерей: Мелисанду, Алис, Одьерн (Годиерну) и Жоветту (Иветту).

Последняя появилась на свет, когда отец уже принял королевский титул. Но, как это ни парадоксально, именно урождённой принцессе и не суждено было познать супружеского и материнского счастья, ей предстояла карьера духовной особы. Жоветта стала настоятельницей монастыря, специально основанного для неё старшей сестрой, Мелисандой, в свой черёд сделавшейся королевой. Третья сестра, Одьерн, вышла замуж за графа Триполи Раймунда Второго. Алис, как мы уже говорили, стала княгиней Антиохии и вскоре, как это ни печально, вдовой.

После необходимых пояснений вернёмся же к проблеме престолонаследования во втором по значению и территории государстве латинян. Итак, последний норманнский правитель Антиохии погиб, и трон вновь освободился, занять его полагалось... увы, не Алис, а будущему мужу её дочери. Самой же молодой вдове оставалось довольствоваться ролью счастливой мамаши и, с течением времени, бабушки. Ни того, ни другого властолюбивая и жизнелюбивая Алис не хотела. (Не станем спешить осуждать её за это, кому охота раньше срока прощаться с молодостью?)

Она начала интриговать, даже послала гонцов в Алеппо к Зенги, предлагая ему сюзеренитет над Антиохией в обмен на военную помощь лично ей, вдовствующей княгине, княгине-матери, княгине-регентше. Оговоримся сразу, после смерти князя Боэмунда Второго подобные неприятные поползновения уже имели место, тогда конфликт улаживал отец мятежной вдовы. Теперь же мужу королевы Мелисанды, старшей сестры Алис, графу Фульке Анжуйскому, королю Фульке Первому, как и несколько лет назад Бальдуэну Второму, пришлось отправиться на север с войском, чтобы привести строптивицу в ум. Однако тогда, при Бальдуэне, ситуация выглядела иначе, теперь наследница выросла достаточно – пусть не для того, чтобы ложиться в постель в качестве новобрачной, так для того, чтобы, стоя перед алтарём, произнести: «Да» в ответ на вопрос священника: «Согласна ли ты, Констанс... стать женой...» Женой кого? А вот тут-то и возникает вопрос!

Если первое многоточие в данном случае заменяет титул Сирийской Наследницы, то чьё же имя скрывает второе?

Княжну замуж выдают, а не крепостную девку, тут сваты серьёзные, все короли, да не местные, а из Европы: один французский, другой английский. Тем временем, пока Фульке смирял непокорную свояченицу, один из рыцарей братства Госпиталя святого Иоанна, Жерар Жебарр, в большой тайне от княгини Алис отправился в Лондон, где при дворе короля Генриха находился подходящий претендент на руку малютки-наследницы Констанс, сын герцога Аквинатского Вильгельма (иначе Гвильельма, Гвильома или Гийома – от латинского Guilelmus) Девятого, Раймунд де Пуатье.

Нетрудно дать согласие принять власть в Антиохии и обвенчаться с семилетней девочкой (пока доехал, ей уже и восемь стукнуло), даже если самому тебе уже тридцать шесть. Но как добраться в далёкую Сирию, если на Средиземном море едва ли не безраздельно властвуют корабли ромеев да, что ещё хуже, Рутгера Сицилийского?

Ну и что ж с того, что он свой? Ну и что, что радетель римской церкви и родич европейских монархов? Ну что ж с того, что не раз силами своего флота помогал воинству христову в Палестине да и иных населённых язычниками местах? Рутгер в марьяжном вопросе не друг, а скорее враг властителям Утремера.

Заглянем ненадолго в прошлое, ибо там и скрывается корень зла, заставляющий сицилийского короля не желать Сирийской Наследнице поскорее обрести мужа. «Рутгеру-то какое дело? – возможно, спросите вы. – У самого земли полно и хлопот, как у каждого властителя со своими непослушными вассалами, хватает! Чего ему надо в Сирии, что он там забыл?»

Не спешите, тут дела родственные. Впрочем, это одно, а предлог для обиды у Рутгера имелся, и, как ни крути, довольно весомый. Вот скажите, вольно ли было королю Бальдуэну Первому на старости лет жениться на вдовствовавшей графине Аделаиде, матери графа Рутгера, будущего короля Обеих Сицилий? (Так иногда называлось новообразованное королевство, включавшее в себя кроме острова ещё и Юг Италии, Калабрию и Апулию – Норманнское Королевство Сицилия). А коли женился, так будь добр уважать достоинство и права супруги, вести себя как подобает, делать всё честь по чести! А то... богатое приданое истратил и... разонравилась жена.

Впрочем, и властителя Иерусалимского понять нетрудно, ему деньги позарез понадобились, потому что у королей так всегда – всем дай, будто под троном сундук, а в нём сокровищ не меряно!

Да и то сказать, всегда Бальдуэну не хватало, когда ещё и королём-то он не был, наверное, и не мечтал даже! В юности ещё в Эдессе пригрозил первому своему тестю, что сбреет бороду. А для армянина или грека безбородый зять – позор хуже нет, пришлось старику раскошелиться на тридцать тысяч золотых, но и он не дурак оказался, взял с зятя клятву, что тот навсегда останется при бороде. Клятва – Бог с ней, только вот и без неё второго покупателя на растительность на лице Бальдуэна в году от Рождества Христова 1113 не находилось, может, потому, что поседела?

Случилось так, что спустя четыре года после свадьбы Бальдуэн, двадцать лет без устали сражавшийся с неверными, заболел на обратном пути из Египетского похода. Подданные стали поговаривать, что это Божья кара за двоежёнство. А патриарх так прямо и заявил: «Не отошлёшь сицилийку домой – умрёшь нынче же!» Тут бы королю и спросить что-нибудь вроде: «Скажи-ка пожалуйста! Ты-то что понимаешь? Тоже мне, врач выискался!», но... годы брали своё.

Бывшая супруга армянка, хоть и давно уже предавалась безудержному веселью при Константинопольском дворе, где вела жизнь, прямо скажем, не добродетельной дамы и никак не мужниной жены, брачные узы, связывавшие её с супругом-королём, расторгать не спешила (ещё бы, дуру нашли, с таким мужем разводиться!). Вот и получалось, что, как ни крути, а факт двоежёнства налицо! Такое у неверных в обычае, а христианнейшему королю не пристало гаремы заводить. Словом, накинулись со всех сторон, и не выдержал воин, отослал Аделаиду домой, ну, сынок и обиделся. Да так, что спустя двадцать лет (Бальдуэн-то на следующий год умер, хоть и послушался патриарха) всё забыть не мог.

Однако рискнём не поверить в столь гипертрофированную, просто-таки болезненную злопамятность Рутгера, посмотрим на причины обиды под другим углом. Ну скажите-ка на милость, почему это судьбу Сирийской Наследницы решают Людовик Французский да Генрих Английский, если прадед Констанс, Роберт Гвискар, и отец короля Рутгера, граф Сицилии Рутгер д’Отвилль, – родные братья? Ну и что, что оба давным-давно покойные? Его-то, короля Рутгера Второго, спросить всё равно были обязаны! И не только спросить, у сицилийца имелись свои виды на антиохийское наследство, не мог он допустить, чтобы контроль, а то и вовсе прямая власть над ним досталась его злейшему врагу, базилевсу Иоанну Комнину.

Вот в какую глубь веков заглянули мы, стараясь понять, почему знатному жениху княжны Констанс, Раймунду, пришлось прикидываться помощником купца, чтобы добраться по морю до невесты. (Посуху в ту пору всего вернее было вообще никуда, кроме турецкого плена, не добраться).

Ну, главное, добрался всё-таки, теперь уж все мытарства позади, всё ясно, впереди свадьба, а за ней, как водится, веселье да пир горой, а потом уж дела государственные: война с врагом, да суды княжеские, церковные устроения и опять-таки пиры, а куда ж без этого?

Всё так, да не спешите, сир Раймунд, расслабляться до поры, до времени.

В общем, приехал жених, только, можно сказать, ногой сушу почувствовал, а тут новость пострашнее, чем в море качка, – будущая тёща видит себя совсем в иной роли. Да и то понятно, Раймунд мужчина, как говорится, видный, косая сажень в плечах, к тому же возраст, претенденту на престол тридцать семь, Алис лет на двенадцать меньше, чем не пара? К тому же она – мать, ну а какая же мать отдаст единственную дочь за человека чуть ли не на тридцать лет её старше? Лучше уж собой пожертвовать!

О том, кто вскоре пожалует в Антиохию, Алис загодя узнала через шпионов. Все норманны вроде как родственники, и полно их не только в Антиохии, но и в Лондоне, и в Париже, и в Мессине, и в Салерно, и в Неаполе, вот новость и добежала сначала до Рутгера, а уж от него и до Алис.

Вдова имела все основания надеяться, что дело выгорит, тем более что патриарх Радульф, в то время ссорившийся со своими клириками, обещал помочь княгине. И вот ясным апрельским днём Алис дожидалась во дворце суженого, а тот всё не ехал и не ехал. Она слишком поздно почувствовала подвох; служанка, обеспокоенная тем, что не может нигде найти ни без малого девятилетнюю Констанс, ни её мамку, сказала об этом Алисе. Но в этот момент княгиня оказалась уже не в состоянии что-либо изменить: мамку скоро отыскали с перерезанным (чтобы не вопила дурью) горлом, а вот что касается девочки... Единственное чадо княгини Алис, ещё утром игравшее в куклы, стояло перед алтарём в соборе Святого Петра, где предатель Радульф венчал наследницу и заморского жениха.

Алиса поняла, что проиграла. Во второй, теперь уже в последний раз удалилась она в своё вдовье имение в Латакию. На целых тринадцать лет княжество оказалось в крепких и порой жёстких руках Раймунда де Пуатье.

Почему он не выбрал более подходившую ему по возрасту вдову? Понять не трудно, представим себе, что у Раймунда и Алис не оказалось бы потомства, а между тем через пять-шесть лет Констанс достигла бы брачного возраста, она вышла бы замуж и... куда тогда деваться отчиму, заморскому регенту? Именно так, всего лишь регенту, байи (bailli) или, как ещё иногда называли, прокуратору, лицу с правами даже и не кровного родства. Представим на минуточку, что случилась бы трагедия, и Алис скончалась бы лет в тридцать? Раймунд оказался бы в этом случае за бортом, как выразились бы мы теперь. Ну и, конечно, как опять же мы и теперь сказали бы, жених из Пуатье чувствовал разницу.