Текст книги "Князь Арнаут"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Комментарий 9

В самом начале века, когда крестоносцы проложили себе путь в Святой Город, они, едва исполнив данный ими ещё в Европе завет – помолиться у освобождённого Гроба Господня, принялись за завоевание прибрежных крепостей. Но для начала, как водится, выяснили отношения между собой.

Взаимная ненависть князя Боэмунда Огрантского и Раймунда Тулузского чуть не расколола пополам войско пилигримов ещё на пути к Иерусалиму. Когда Боэмунд остался властвовать в завоёванной Антиохии, его недруг ушёл на юг, выполнять христианский долг. Но вскоре пути Лангедока и Лангивардии пересеклись вновь. Боэмунд к тому времени уже «гостил» в замке одного из подданных Себастийского эмира и, как мы уже говорили, от скуки заводил шашни с девицами из числа родственниц постоянно отсутствовавшего хозяина.

Интересы дяди, как скоро смог убедиться Раймунд де Сен-Жилль, ревностно охранял неутомимый и не привыкший долго рассуждать Танкред. Он взял Раймунда в плен и отпустил только после многочисленных ходатайств других знатных крестоносцев за клятву – не воевать земель, расположенных севернее Латакии. Последнему ничего не оставалось, как только отобрать у мусульман какой-нибудь город южнее оговорённого населённого пункта. Сен-Жилль решил, что Тортоса и Триполи ему вполне подойдут.

Первая, атакованная сразу с моря и с суши, несмотря на свои мощные укрепления, пала быстро. Оставалось «уговорить» правившего в Триполи Фахр аль-Мулька, убедить его в том, что ему лучше, пока не поздно, подыскать себе какие-нибудь другие владения. Последний, со всей искренностью и красноречием, на которые только был способен, попытался уверить в том же самом Раймунда. Когда же эмир понял, что никакие посулы и дани не удовлетворят престарелого (граф Тулузский в ту пору разменял уже седьмой десяток), но очень бодрого франка, он послал за помощью в соседние Хомс и Дамаск. Фахр аль-Мульк не сомневался в успехе, ведь соединённое войско двух правителей и его собственное вместе превосходили дружину крестоносца в... двадцать раз.

Тем не менее Раймунд уклоняться от битвы не стал. Он разделил свою маленькую армию на четыре отряда, два по сто и два по пятьдесят человек. (Пехоты у графа не было вообще, по крайней мере, о ней хронисты не упоминают).

Атаку начало войско из Хомса, и когда она не удалась, мусульманская конница внезапно впала в панику, скоро охватившую и дамаскцев. Раймунд обрушил на врага все силы и одержал полную победу, вырезав, как сообщают мусульманские источники, до половины турок. И всё же сил захватить Триполи, расположенный на окружённом водой мысе, у него не хватило. Получив щедрый откуп, Сен-Жилль ушёл, но в конце 1103 г. вернулся и принялся возводить поблизости от Триполи знаменитое осадное сооружение, замок, получивший название Монс Перегринус или Монпельрен (Гора Пилигримов).

Именно в нём и родился Альфонсо-Журден, отец Бертрана (того, о котором идёт речь в нашем повествовании. См. комментарий 10). Именно здесь от ожогов, полученных в результате пожара, начавшегося во время вылазки, сделанной неверными из Триполи, и умер его легендарный дед, граф Тулузы и маркиз Прованса, Раймунд де Сен-Жилль, Раймунд Четвёртый Тулузский, иначе называемый Раймундом Первым Триполисским.

Он скончался в феврале 1105-го. Формально граф никогда не владел столицей основанного им государства, так как Триполи пал только спустя четыре года, захваченный общими силами, в которые входили и дружины Сен-Жилля, и войска короля Иерусалима, и контингент рыцарей вездесущего Танкреда.

В ту пору во Франции, в Тулузе, в вотчине славного пилигрима Раймунда, правил его бастард, именем (ну неизобретательны они были!) Бертран. Самое удивительное, что он, рождённый в законном браке (в отличие от сына Альфонсо-Журдена, также Бертрана), сделался бастардом в результате того, что брак его отца и матери был признан недействительным из-за близости родства и аннулирован.

Истинная причина заключалась конечно же не в этом. (А то, когда сватались, о родословной ничего не знали?!) Тем не менее тот Бертран так и остался незаконнорождённым. Он правил в Тулузе все десять лет, что его пожилой родитель геройствовал во имя Божие. Однако, услыхав о рождении законного наследника, бароны Лангедока решили... «обменять» своего графа Бертрана на недавно отнятого от груди Альфонсо-Журдена, последнего (и, по-видимому, единственного, которому удалось уцелеть) из детей Эммы, супруги, сопровождавшей мужа во время легендарного Первого похода.

Умнее и, главное, ловчее ничего и не придумаешь: пока дитя вырастет, то есть ещё лет этак пятнадцать, а то и больше, можно не опасаться его своеволия. Бертран же привёз с собой на Восток сына, Понтия. Последний и являлся отцом правившего в Триполи в описываемую нами эпоху Раймунда Второго. Таким образом, получалось, что если сам Альфонсо-Журден и мог оспаривать права внука своего сводного брата, то у теперешнего Бертрана шансов было немного.

Комментарий 10

Когда Бертран, незаконнорождённый сын Раймунда де Сен-Жилля, пожаловал в Левант, родственник и регент, Гвильом-Журден, нанёсший ряд поражений сарацинам, воспротивился бастарду и, дабы преградить тому дорогу к трону не завоёванного пока Триполи, призвал на помощь Танкреда. Бертран, чтобы трон этот получить, – короля Бальдуэна Первого. Дело было в июне 1109 г.. Оба властителя Утремера – один с юга, другой с севера – явились на зов.

Надо сказать, что при Танкреде королевство Иерусалимское, несмотря на почти постоянные победы над неверными, если и не уступало, то, по крайней мере, не превосходило силами княжество норманнов в Антиохии. Однако Танкред и Бальдуэн Первый между собой воевать не стали, они пришли к выводу, что раз уж всё так удачно собрались под стенами Триполи, то не худо бы захватить этот самый город, а уж потом решать, кому в нём властвовать. Сказано – сделано, 12 июля 1109 г. Триполи стал христианским и оставался таковым на протяжении следующих ста восьмидесяти лет.

Тогда земли и разделили, Гвильом-Журден получил Тортосу и сделался вассалом антиохийских князей, Бертрану отдали Триполи, и он признал сюзеренитет Иерусалимской короны. По смерти Гвильома-Журдена графство Триполи вновь объединилось под властью одного человека. В 1112 г. скончался и Бертран, и престол занял его сын, Понтий, который, как нам понятно, уже никаким бастардом не являлся.

Казалось бы, на сём можно было бы и поставить точку, однако, как это ни удивительно, спустя почти сорок лет сыскался в роду властителей Тулузы и Лангедока и ещё один незаконнорождённый претендент на корону Триполи. Несмотря на возможную путаницу с именами, приходится лишь развести руками – ну что тут поделаешь? – и он оказался Бертраном! Единственное, что мы можем сделать, это только начать величать его нашим Бертраном (См. комментарий 9).

Однако наш Бертран, нынешний сиятельный бастард из Тулузы, не учёл одного факта, первым крестоносцам удалось так прославить свои имена не только силой и доблестью оружия, но и почти бескомпромиссной завоевательной политикой, которую они проводили по отношению к соседям. Возможно, получалось так ещё и потому, что, как мы уже отмечали, власть в только что обретённых землях принадлежала тем, кому она досталась не по наследству, а по праву сильного. И уж во всяком случае пилигримы Первого похода, принимая свои решения, не оглядывались ни на жён, ни на матерей, ни на сестёр.

Комментарий 11

Более чем за полвека до описываемых событий, в начале своего правления базилевс Алексей Комнин, страшно нуждавшийся в деньгах для укрепления войска, пошёл на очень рискованную и непопулярную меру. Он приказал своим логофетам выпустить «новые» безанты. Новизна эта только лишний раз доказывала, что всё новое – хорошо забытое старое.

Безант, как и большинство его «собратьев», монет золотой чеканки, потомок древнеримского золотого денария. Преемник великого реформатора Юлия Цезаря, Цезарь Август установил чёткую пропорцию между золотыми и серебряными монетами: из одного фунта золота чеканили сорок два золотых, а из такого же веса серебра – восемьдесят четыре серебряных денария. Поскольку за один золотой полагалось давать двадцать пять денариев, получалось, что соотношение золота к серебру поддерживалось на уровне двенадцать с половиной к одному.

На протяжении своей многовековой жизни древнеримский золотой пережил немало потрясений, однако даже в самые лучшие времена он так или иначе неизменно делался более «худым». Содержание золота в солидах императора Константина Великого в начале IV века равнялось ¹/₇₂ фунта. Однако они, известные также под названием безантов, до XIII века служили основной расчётной единицей как в самой Византии, так в Западной Европе и на Ближнем Востоке.

Здесь, правда, мощную конкуренцию ему составляли динары халифов, особенно каирских. Правда, они к концу XII века «опустились» до половинного уровня прежнего содержания золота ¹/₁₄₄ фунта), а дирхемы (наследники древнегреческой драхмы) до ¹/₂₁₈.

Ходили в те времена также европейские денье (потомки древнеримского серебряного денария), серебряные дукаты короля Сицилии Рутгера Второго и с 1075 по 1085 год тари (четверть золотого), выпускаемые Робертом Гвискаром, отцом Боэмунда Первого.

Среди стран Западной Европы, одними из первых наладивших производство золотой монеты, необходимо упомянуть Португалию, где при первом короле, Афонсо Завоевателе (Afonso Conquistador, 1139—1185), чеканился мораведис – копия золотого Альморавидов, на котором арабская вязь была заменена надписями на латыни.

С 1188 г. римский Сенат начал производство серебряных денье, где изображались фигуры святых Петра и Павла и в подражание древним стояла надпись Senatus Populus Q.R. На севере Италии также чеканили различную серебряную монету, в первую очередь, конечно, преуспели в этом богатые города, такие, как Флоренция, Генуя и Венеция, – здесь в период правления дожа Энрике Дандоло (1192—1205) повились серебряные гроссо или матапаны (grosso, matapan).

Однако во всех случаях шла речь о «чистых» (в смысле содержания драгметаллов) деньгах, но во все века существовали моменты, когда для правителей наступали тяжёлые времена. Финансовые трудности заставляли царей, королей и князей идти на хитрости.

Как только порой ни уродовали ту или иную монету! Самым испытанным средством было обрезание, то есть уменьшение диаметра, ну и, разумеется, веса монеты. Однако тот, кто чеканил деньги, мог позволить себе добавить к золоту другие металлы в произвольном количестве. Внешне монета оставалась такой же, но стоимость её падала. По вполне понятной причине особенно доставалось золотым деньгам.

Получив в наследство страну с пустой казной и расстроенными финансами, Алексей Комнин вынужден был дать ряд существенных торговых привилегий западным союзникам империи, венецианцам, а позднее также генуэзцам и пизанцам. Чтобы поправить свои дела, он прибег к вышеуказанному средству – порче монеты, что, в свою очередь, привело к тому, что коммерческие партнёры Византии стали требовать платы в старых безантах, называвшихся также Михайловыми или просто Михаилами, то есть отчеканенными в правление Михаила Седьмого.

В дополнение скажем, что знаменитый регент Антиохии, номинальный князь Галилеи, Танкред д'Отвилль за двенадцать лет пребывания у власти также успел наладить выпуск собственной монеты, на которой, как нетрудно догадаться, приказал поместить собственный профиль.

Интересно, что на этом изображении голову крестоносца украшал тюрбан. Вообще же в Утремере, с самого его основания, было налажено производство золотой монеты в трёх основных государствах – Иерусалимском королевстве, княжестве Антиохийском и графстве Триполи. Наибольшую популярность получили так называемые сарацинские безанты, сури (souri), или тирские динары, монеты королей Иерусалима, базовой моделью для которых служил динар египетских Фатимидов (разумеется, делались подобающие изменения). Правда, его тирский «тёзка» содержал золота на одну треть меньше.

Комментарий 12

Впервые имя Тафюра прозвучало здесь, в Антиохии. Точнее не здесь, а за её стенами. Только тогда там находились христиане, а язычники сидели запертыми в городе. Толпам нищих крестоносцев требовался вождь. Они обрели своего духовного лидера в Петре Пустыннике, но, как и раньше, нуждались в военном командире, чтобы добыть себе хлеб и вино. Тафюром называли то одного, то другого предводителя голытьбы. Иной раз оказывалось сразу несколько «королей нечести» или «князей мрази» (roi truand или prince des gueux). У самого прозвища «Тафюр» также обнаруживалось немало толкований. В сущности, это ничего не меняло, поскольку была бы «мразь», а вождь у неё найдётся.

Впрочем, и отверженные порой не чурались богоугодных поступков. Поговаривали, что взять Антиохию Боэмунду Отрантскому помог как раз именно один из таких вот «королей»-Тафюров. Якобы, проникнув в город, он сошёлся довольно близко с неким Фирузом, ведавшим охраной двух башен, и убедил его помочь франкам завладеть Антиохией. И хотя многие добропорядочные горожане считали это легендой (по другим сведениям, нужного человека обрабатывал сам Иисус Христос, являвшийся ему в ночных видениях), они в то же время верили в благородство если уж не самой «нечисти», так хоть её вождей.

Комментарий 13

Последний раз Антиохии приходилось видеть у своих стен по-настоящему опасного неприятеля ровно тридцать лет назад, когда доблестный князь Рутгер Салернский положил всё своё войско возле крепости Акибрин. (Визиты императора Иоанна с войском за двенадцать и семь лет до нынешней беды не в счёт. Иные, особенно некоторые из местных ромеев, приветствовали бы смену власти, им давно досаждали заведённые франками порядки, а особенно засилье латинских попов в высшей церковной иерархии. К тому же войско базилевса Византии не нанесло бы большого ущерба имуществу граждан, он ни при каких условиях не позволил бы солдатам разграбить дома подданных империи). Тогда, в 1119-м, оборону пришлось также возглавить патриарху, звали его Бернар, и первое, что он сделал, велел отобрать оружие у всех подданных, не принадлежавших к западной церкви, и вооружить им латинских купцов и клир. Подобное распоряжение говорит о том, насколько непрочным являлось положение франков – для многих они ещё продолжали оставаться завоевателями.

Спустя годы положение поменялось, целое поколение жителей столицы княжества разных конфессий выросло вместе; теперь это был их город, и они не спешили передавать его в руки врага. Вместе с тем поколение это прожило здесь без войны. (Отдельные набеги турок угрожали только крестьянам и зазевавшимся путникам). Правда, старики и профессионалы, занимавшиеся одни вполне знакомым, а вторые просто обыденным для себя делом, не слишком-то робели. Они видели, что сарацины сравнительно немногочисленны. Часть турок, набрав пленников, погнала их в Алеппо, другие отправились в рейды по всему осиротевшему княжеству.

Конечно, никто и ничто не могло помешать Нур ед-Дину собрать все свои силы, привести из столицы осадные орудия, призвать на помощь против христиан своих соперников-единоверцев, северных соседей: сельджуков Икониума, Ортокидов и Данишмендов. Или, только замирившись с ними, попросить поддержки у старшего брата Сайф ед-Дина Гази Мосульского. Однако на всё это потребовалось бы немало времени, куда больше, чем понадобится королю Иерусалимскому, чтобы прийти на выручку осаждённой Антиохии.

Комментарий 14

Незадолго до гибели князя Раймунда де Пуатье орден Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломонова в Иерусалиме (L'ortre des povres chevaliers de Crist dou Temple qui est en Jherusalem) отпраздновал своё тридцатилетие. Основал его в самом конце царствования Бальдуэна Первого рыцарь из Шампани Юго (Гуго) Пайенский (Hugues de Payens). В 1118 г. король Бальдуэн Второй позволил ему и восьми его товарищам[135]135
  Имена восьми товарищей Юго де Пайена согласно «Families de Outre-mer» Дю Канжа – Godefroid de Saint-Omer, André de Montbard, Gundomar, Godefroy, Roral, Geoffroy Bisol, Payen de Montdésir и Archambaud de Saint-Aignan. (Годфруа де Сент-Омер, Андрэ де Монбар, Гудомар, Годфруа, Рораль, Жоффруа Бизоль, Пайен де Мондезир и Аршамбо де Сент-Эньян.)


[Закрыть] разместиться в крыле своего дворца, в бывшей мечети аль-Акса на территории Храма Соломона (отсюда и название). Спустя десять лет тамплиеры получили устав, а основатель братства титул великого магистра.

В 1139 г. орден уже представлял собой внушительную силу, и папа Иннокентий Второй поставил его в прямое подчинение Риму. Таким образом, тамплиеры были выведены из-под действия юрисдикции светских и духовных владык Утремера или какого бы то ни было иного государства, каким бы могущественным оно ни являлось.

Цель, которую преследовал первый магистр братства храмовников, была та же, что и у созданного за пятьдесят лет до того ордена госпитальеров, – оказание помощи христианским пилигримам, прибывшим помолиться у Гроба Господня. Однако магистр видел свою задачу не в устроении странноприимных домов, а в обеспечении безопасности паломников на пути в Иерусалим. Ибо даже спустя двадцать лет после освобождения Святого Города путешествия по дорогам Утремера подчас оказывались довольно рискованными – орды египтян, вторгавшихся в Палестину из Аскалона, не раз вырезали вставших лагерем безоружных пилигримов. Но, самое главное, рыцари были призваны охранять паломников, отправлявшихся к берегу Иордана, чтобы окунуться в воды реки, в которой принял крещение сам Спаситель.

Эта процедура могла сулить христианам большие неприятности, ведь на протяжении всей истории так называемого первого королевства Иордан, по сути дела, оставался пограничной рекой, отделявшей завоёванную латинянами Святую Землю от владений мусульман. Поэтому коментуру Иерусалима, или, иными словами, командору Города (commandeur de Cité), как величали его на страницах устава общины храмовников (La Regie de la Maison du Temple), предписывалось всегда иметь для этой цели наготове десяток рыцарей. (Для храмовников вообще характерно деление на десятки. Каждым десятком управлял так называемый командор де шевалье, подчинявшийся марешалю общины, который подчинялся марешалю всего Дома или самому магистру).

Всё в том же 1118 г. братство Госпиталя, чьи странноприимные дома (госпитали) появились в Иерусалиме ещё за четверть века до призыва папы Урбана поднять крест за правое дело, сделало последние шаги на пути превращения из сугубо монашеской в военно-монашескую организацию[136]136
  Самостоятельным орденом братство госпитальеров стало уже в 1113 г. В 60– 70-х годах XII века госпиталь братьев-иоаннитов в Иерусалиме насчитывал, по одним свидетельствам, тысячу, а по другим – две тысячи коек. Если пилигрим по прибытии в Святую Землю платил распорядителю госпиталя две венецианские марки, то получал жильё, которое мог использовать в течение года.


[Закрыть]. Произошло это практически одновременно с основанием ордена Храма в результате того, что в 1120 г., по смерти магистра Госпиталя, Жерара, его полномочия перешли к реформатору, Раймунду дю Пюи. Ввиду важности предприятия он предложил сменить святого покровителя: так Святой Иоанн Милоститочивый (александрийский патриарх VII века) уступил место самому Иоанну Евангелисту.

Отличительным знаком рыцарства Госпиталя стал белый крест на красных плащах и красных же сюрко поверх доспехов; братья же впоследствии часто называли себя иоаннитами. Госпитальеры спустя недолгий срок стали соперниками (порой непримиримыми) тамплиеров.

Братству госпитальеров суждена была долгая жизнь, в конце XIII века, после падения Утремера, орден перебрался на Кипр, оттуда, спустя немногим менее двадцати лет, на Родос, а в 1530 г. обосновался на острове Мальта. Под именем Братства Мальтийских Рыцарей орден действует и поныне, хотя более полутораста лет капитул ордена находится не на Мальте, а в Ватикане.

Орден же тамплиеров, просуществовав всего немногим меньше двух столетий, остался в истории яркой звездой, сияющей демоническим светом, подобно золоту и алмазам, которые они любили куда больше, чем Господа Бога.

Закулисная часть деятельности ордена окутана мраком; о ней, как о связях Алиеноры Аквитанской с конюхами (главное, чтобы позабористее вышло), можно писать целые романы, благо к ответу никто не привлечёт – все умерли. Один английский автор прошлого столетия, книгу которого, переведённую приблизительно тогда же, в 1993-м издало весьма солидное издательство, утверждал, в частности, будто в первые десять лет своего существования братство Храма влачило столь жалкое существование, что Юго де Пайен и Годфруа де Сент-Омер, вернейший из товарищей магистра, имели на двоих одну лошадь: этим-де и объясняется то обстоятельство, что на одной из печатей ордена были изображены два всадника, скачущие на одном коне.

Беда только в том, что печать (Bulle) эта относится к концу XII века. В уставе же общины, или Дома, в разделе «Les Retail» чёрным по белому написано, что даже простому брату-рыцарю полагается иметь трёх коней и, кроме того, ещё одного для оруженосца и даже ещё одного, но уже с разрешения магистра. Последний, как и ещё некоторые из руководителей ордена, имел право рассчитывать даже на так называемых туркоманских лошадей (специальная порода, выведенная на основе арабской). Кстати о конях. Тот же автор уверяет нас, что название знамени храмовников переводится со старо французского как... пегая лошадь. Вероятно, слово beauseant, которое он приводит, и в самом деле имеет такое толкование, однако штандарт ордена lе Baussant, или le Beaucent, — наверняка нет: во всяком случае, серьёзным французским исследователям, например Марион Мельвилль (La vie des lempliers), ничего об этом не известно.

В общем, в сивую, то есть, конечно, пегую, кобылу верится с трудом. Зато не подлежит никакому сомнению тот факт, что братство Храма создало крупнейшую в тогдашнем мире банковскую сеть, члены его активно занимались ростовщичеством, что не только монахам, но и вообще христианам в ту эпоху строжайше запрещалось.

Ну и, разумеется, самое интересное. Поклонялись ли храмовники Сатане? Ответ предельно прост – да! Это установлено с большой степенью точности – они молились дьяволу! Объектом поклонения храмовников являлась голова человека молодого или... старого, носившего бороду или... бритого. (Вероятно, такой разброс в свидетельских показаниях, полученных на допросах, объясняется тем, что у головы было два... или три... или четыре лица. Подобный факт, безусловно, не может не затруднять идентификацию внешности божества).

Однако одной головой дело не ограничивалось, имелось и тело; причём, по одним сведениям, у него насчитывалось четыре ноги, по другим... ни одной. Первое, то есть то, у которого было четыре, походило на кошачье... или свиное. В общем, сатана, которому молились тамплиеры, принимал облик кошки (конечно, чёрной) или свиньи. Масть этого животного точно не установлена, зато есть интересные сведения относительно головы – она, забальзамированная, по всей вероятности, принадлежала... первому магистру ордена мессиру Юго де Пайену.

Просто невозможно представить себе, чтобы такое существо не носило никакого имени. Разумеется, было и имя – Бафомет. При ближайшем рассмотрении оказывается, что Бафомет (Baphomet) есть не что иное, как... Магомет (Mahomet). Итак, одним из имён дьявола на провансальском и каталонском диалекте стало имя пророка мусульман. Ничего удивительного, ведь старинное французское название мечети mahomerie на языке южных французов звучало как baphomerie или bahomerie.

Установить это удалось благодаря литературному памятнику XIII века. Рыцарь-храмовник, автор поэмы «Гнев и скорбь», написанной после 1265 г., когда орден потерял Арзуф, как раз и называет Магомета Бафометом. Вот одна из фраз, приведённая М. Мельвилль: «Ils feront une baphomerie du mouster de Saint Marie». Перевод таков: «Они (сарацины) превратили монастырь святой Марии в святилище Магомета (мечеть)». Подобная конверсия имела место как с той, так и с другой стороны, христианские церкви становились мечетями, а мечети – христианскими храмами. Вот другая: «Е Baphomet obra de son poder», то есть «Магомет засиял в своей мощи». Ясно, что речь идёт не о дьяволе, а о пророке Ислама, последователи которого не просто теснили, а буквально готовили погибель крошечному христианскому королевству в Святой Земле.

Разумеется, рыцари, как и подавляющее большинство нормальных, не страдающих психическими заболеваниями людей, были далеки от эталона святости. Интересно, что спустя почти тридцать лет после выхода в свет вышеупомянутой поэмы, в 1294-м, когда к власти пришёл последний великий магистр Храма, уроженец Бургундии Жак де Нолэ (обычно его называют де Молэ (de Molay), но у Дю Канжа в справочнике «Фамилии Утремера» приводится именно вариант de Nolay), в штаб-квартире ордена в Акре партия южан имела очень большой вес. Сумев заручиться их поддержкой, брат Жак сделался главою ордена и начал наводить там порядок. Нравы действительно были очень вольными. В частности, братья-рыцари стали слишком уж образованными, они все поголовно выучились читать (страшный грех) и – о ужас! – какой-то грамотей перевёл на мирской французский Священное Писание! Он, называвший себя простым воином, велел сжечь все находившиеся в пользовании братии еретические (опять это слово!) книги, в частности произведения Овидия и Горация.

В общем, не каждый следователь осмелился бы с такими доказательствами вины обвиняемого обратиться в суд. Однако папскую курию Клемента Пятого и королевский суд Филиппа Красивого это, похоже, не смущало. Перечень выдвигаемых обвинений насчитывал целых восемь пунктов. Вот некоторые из них.

Тамплиеры ставили цели и выгоду своего ордена выше морали и религиозных принципов. (Услугами банковской сети храмовников пользовались христианские государи Европы, в частности Людовик Седьмой никогда не достиг бы Утремера, если бы не заём, сделанный им у братьев-рыцарей). Вели тайную переписку с мусульманами. (Случалось, что тамплиеры заблаговременно информировали правителей королевства о планах противника). Новым членам общины во время процедуры приказывали плевать на крест и, кроме того, заставляли участвовать в шутовских мессах. (Нет комментариев). Внутри стен Дома царила безнравственность, братья предавались сексуальным извращениям. (Вполне возможно, нет монастыря, братья которого были бы застрахованы от подобного греха. Нужно ещё учесть, что военномонашеский орден отличается от просто монашеского уже тем, что члены его – солдаты, которым даже устав не рекомендовал слишком изнурять себя постом: тому, кто питается молитвой на обед и сухой корочкой на ужин, трудно сражаться в полных боевых доспехах порой в течение многих часов). И наконец, храмовники продали Святую Землю и, как уже говорилось, поклонялись дьяволу.

В период с 1307 по 1314 г. шли аресты, допросы и казни. Священники не имели права присутствовать при пытках, поэтому им приходилось отпускать друг другу грехи. Также не разрешалось пытать человека вторично, поэтому пытку не заканчивали, а лишь приостанавливали, чтобы назавтра не начинать снова, а лишь продолжать. Надо ли говорить, что во время допросов с пристрастием обвинение получало необходимые свидетельства чудовищных преступлений тамплиеров? Сознался даже великий магистр.

И вот наступил день 18 марта 1314 г., когда при большом скоплении народа, можно сказать, на ступенях Нотр-Дам де Пари Жаку де Нолэ и троим его товарищам предоставили возможность высказаться публично. В обмен на признание вины им обещали заменить казнь пожизненным заключением. Согласно очень детальному исследованию Эдит Симон (The Piebald Standard), великий магистр произнёс довольно длинную речь, в которой начисто отверг все обвинения и отказался от своих сделанных под пыткой признаний. (Он в ту пору уже разменял восьмой десяток и, по-видимому предпочитал мученическую смерть в пламени костра холоду и мраку подземелья). Прецептор Нормандии Жоффруа де Шарнэ высказался в том же духе, что и глава братства. (Правда, как замечает Марион Мельвилль, особенно разговориться Жаку де Нолэ не позволили, королевский стражник бесцеремонно зажал магистру рот ладонью).

На следующий день великий магистр и прецептор Нормандии были сожжены на маленьком островке Сены. За двумя другими товарищами Жака де Нолэ – Юго де Пиро́ и Жоффруа де Гонвиллем – навсегда захлопнулись двери темницы.

Между тем произошло это всё в начале XIV века, а в середине XII храмовники были в фаворе и у римских понтификов, и у властителей Франции. Неудивительно, ведь устав храмовники получили от одного из наисвятейших людей своего времени, виднейшего деятеля западной церкви, вдохновителя Второго похода, святого Бернара аббата монастыря Клерво.

Папа Иннокентий Второй одобрил устав Бернара Клервосского и оказал ордену всяческое покровительство. Сделал он это не только и не столько из любви к магистрам Храма, а главным образом из опасения усиления Иерусалимской патриархии. Папам очень не хотелось бы, чтобы для верующих в части того, что касалось святости, сместились акценты: как-никак Рим – святой город, а Иерусалим – центр Святой Земли! Одним словом, римские апостолики всерьёз побаивались, как бы патриархи Иерусалима не начали, как выразились бы мы сегодня, тянуть на себя одеяло, для чего было просто необходимо сразу же вырвать у них из рук такое мощное оружие, как военные ордена. Магистров же, как нетрудно догадаться, папа в качестве сюзерена устраивал куда больше, чем кто-либо другой, – Рим-то далеко.

Возможно, жизнь ордена оказалась столь яркой, а сведения о деяниях его братьев столь противоречивыми и, главное, полными тайны, потому, что год его создания получил название «Год смерти царей».

Накануне, в году 1117-м, 16 июня случилось лунное затмение, а затем, 11 декабря, второе. Пятью ночами спустя было в палестинском небе сияние (наподобие северного), что вкупе с предшествовавшими тому подземными толчками было истолковано астрологами как дурное предзнаменование. Не прошло и месяца от Рождества Христова (тогда именно эта дата являлась началом года), как умер в Риме папа Пасхалий. 16 апреля скончалась бывшая супруга Бальдуэна Первого Аделаида Сицилийская. 29-го того же месяца – патриарх Иерусалимский, Арнульф. Ещё раньше, 5 апреля, в Иране умер султан Мухаммед. 15 августа после долгой болезни почил в бозе базилевс Алексей Комнин.

Несколько раньше, 2 апреля, возвращаясь из египетского похода, не доезжая границ королевства, в форте аль-Ариш, куда своего любимого короля принесли на руках солдаты, в присутствии епископа Рамлы скончался Бальдуэн Первый.

Словом, опять-таки, все умерли. Правда, кое-кто и родился, скрасил, если можно так выразиться, картину всеобщего траура. Впрочем, кому как, ведь родился-то как раз злейший враг франков, аль-малик аль-адиль, Свет Веры – Нур ед-Дин.