Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Фактически с самого начала своего наставничества будущий обер-прокурор не только оказывал своему августейшему ученику помощь в делах, но и влиял на его мировоззрение. Победоносцев, по сути, определял круг чтения Александра Александровича – как художественной литературы, так и сочинений, посвященных злободневным политическим вопросам. Будущий царь не просто читал книги, присланные наставником, но зачастую знакомился лишь со специально отмеченными им фрагментами (осилить большие тексты цесаревичу было сложно). В результате к концу 1870-х годов Александр Александрович во многом смотрел на мир глазами Победоносцева. Именно поступавшая от Константина Петровича информация воспринималась как истинная, способная служить альтернативой сведениям, исходившим от бюрократического аппарата и несшим на себе печать заведомой недостоверности. «К сожалению, в официальных отчетах так часто приукрашивают, а иногда просто врут, что я, признаюсь, читаю их с недоверием»^{191}, – писал цесаревич своему наставнику.

Разумеется, сановники, занимавшие в 1860—1870-х годах ключевые посты и входившие в ближайшее окружение Александра II, быстро заметили, что Победоносцев занимает при наследнике особое место. Результатом стал рост недоброжелательства к будущему обер-прокурору. Его блестяще начавшаяся карьера существенно замедлилась. «Я попал в число тех, кому положено мешать и загораживать всячески дорогу»^{192}, – жаловался Победоносцев А. Ф. Тютчевой в 1868 году. Парадоксальным образом это обстоятельство способствовало дальнейшему укреплению его позиций в окружении наследника: тот из принципа поддерживал всех, кто из-за близости к нему в той или иной степени подвергся опале. В характере Александра Александровича, вспоминал хорошо знавший его С. Д. Шереметев, «был некий дух противоречия, и он, может быть, оттого еще более приблизил к себе человека, многим неугодного»^{193}. При этом полностью перекрывать Победоносцеву возможности карьерного роста власти всё-таки не считали возможным, и его служебное возвышение, пусть медленно, продолжалось. В 1868 году он стал сенатором, в 1872-м – членом Государственного совета, во второй половине 1870-х годов входил в ряд комиссий по делам Министерства народного просвещения и Министерства юстиции. Вместе с тем на ответственный правительственный пост министерского уровня ему до конца царствования Александра II рассчитывать не приходилось.

Соблюдая должную осторожность и стремясь сохранить занятые позиции в государственном аппарате, которыми он дорожил, Победоносцев тем не менее считал необходимым выступать против правительственных мер, которые в его представлении были ошибочными. Так, в 1873 году в Государственном совете он высказался против введения всесословной воинской повинности, специально подчеркнув, что делает это не во имя защиты интересов дворянства, а исключительно потому, что принцип бессословности, по его мнению, не отвечает историческим реалиям России и вводится исключительно в подражание Европе. В следующем году Победоносцев протестовал против сокращения, ради экономии государственных средств, числа православных приходов и против узаконения браков старообрядцев, в 1876-м – против допущения евреев в состав присяжных в западных губерниях. «Дело это приводит меня в негодование, – писал будущий обер-прокурор цесаревичу касательно закрытия приходов. – Как мало нужно было знать Россию, дух народный и нужды народные, чтобы предпринять его»^{194}.

Уже в это время в выступлениях Победоносцева звучали мессианские нотки, которые станут характерными для него впоследствии, когда он будет воспринимать свою деятельность как непрерывное самопожертвование в служении высшим началам. Приходится, писал он брату Александру о своих речах в Государственном совете, «вести борьбу упорную и крепкую… возвращаешься измученный и уже не в силах… ни с кем говорить от нервного истощения»^{195}.

Мессианство в речах будущего обер-прокурора услышали и его оппоненты, разумеется, придав ему отрицательный смысл. Победоносцев «выступил с своим многоглагольствованием в смысле историческом», «семинарски витийствовал, конечно, в смысле ретроградном», «говорил средневековым языком» – так оценили его выступления в Государственном совете либеральные министры Дмитрий Алексеевич Милютин и Петр Александрович Валуев. Постепенно в правительстве всё более отчетливо формировалось представление о Победоносцеве как политике, исповедующем консервативные взгляды и всячески стремящемся провести их в жизнь. И, разумеется, важнейшим инструментом реализации этих воззрений стало воздействие на наследника престола.

В декабре 1866 года правовед в дополнение к преподаванию цесаревичу Александру начал заниматься с его женой Марией Федоровной – урожденной датской принцессой Дагмар, которая первоначально была просватана за цесаревича Николая, но после его безвременной кончины стала невестой, а затем и женой его младшего брата. Предметом занятий стала русская история, которая вовсе не была его специальностью. «Но тут, видно, не в специальности дело», – многозначительно писал Победоносцев Е. Ф. Тютчевой. Ему было поручено подготовить великую княгиню к поездке в Первопрестольную в духе тех идей, которые имели хождение в консервативных кругах, «чтобы Цесаревна въехала в Москву… с живым чувством интереса… к ее древностям и ее святыням… чтобы она полюбила Москву»^{196}.

Рассуждения об историческом значении старой столицы не раз звучали в переписке будущего обер-прокурора с августейшим учеником. Один из первых значимых эпизодов, касавшихся этой темы, был связан с событиями, разворачивавшимися после смерти митрополита Филарета (Дроздова) в ноябре 1867 года. Знаменитый иерарх, занимавший московскую кафедру более полувека, воспринимался многими современниками как символ церковного консерватизма. Победоносцев считал критически важным, чтобы на похоронах митрополита, служившего воплощением единства Церкви и государства, присутствовал царь или его старший сын. «Весь народ считает погребение Филарета делом всенародным, – писал наставник Александру Александровичу, – он ждет и жаждет приезда в Москву государя». В отсутствие царя, считал он, «лучшим удовлетворением народных желаний было бы присутствие Вашего Высочества. Оно засвидетельствовало бы пред всеми полноту участия, принимаемого царским семейством в народной и государственной утрате, и заставило бы сердце народное забиться еще сильнее любовью к государю и к Вам»^{197}. Наследник престола с энтузиазмом принял предложение Константина Петровича, однако встретил резкую отповедь отца, не любившего Филарета за его критическое отношение к церковным реформам и, видимо, считавшего, что планируемый цесаревичем демонстративный шаг будет идти вразрез с тогдашним общим секуляризационным курсом правительства. Разумеется, для Александра II не было секретом, кто в данном случае давал советы его сыну, что не способствовало укреплению в верхах симпатий к Победоносцеву.

Еще более настороженное отношение к себе в верхах будущий обер-прокурор почувствовал после того, как стало известно, что лица, приближенные к наследнику, активно обсуждают национальные проблемы Российской империи. В окружении Александра II с большим недовольством относились к славянофильским кругам, выступавшим за ужесточение правительственной политики на окраинах, а Победоносцев в трактовке этого вопроса тесно смыкался именно со славянофилами. Он рекомендовал Александру Александровичу газету «Москва», издававшуюся его однокашником И. С. Аксаковым (вскоре, в 1868 году, она была закрыта за критику действий правительства в Царстве Польском и западных губерниях). В 1867 году Победоносцев передал цесаревичу запрещенную в России книгу «Письма из Риги», принадлежащую перу другого славянофила – Ю. Ф. Самарина, в которой подвергались критике чрезмерные, с точки зрения автора, привилегии немецкого дворянства в Прибалтике. Из-за книги Самарина Константин Петрович попал в неприятную историю. Письмо наследника с просьбой прислать ему книгу, отправленное обычной почтой, подверглось жандармской перлюстрации, после чего высшие сановники и сам царь стали видеть в Победоносцеве едва ли не организатора конспиративной деятельности в окружении наследника.

И в связи с дискуссиями по национальному вопросу, и при обсуждении других злободневных проблем общественного развития России Победоносцев с большим пиететом (по крайней мере внешним) относился к славянофилам, со многими из которых его, коренного москвича, связывала не только идейная, но и личная близость. Как упоминалось выше, среди его друзей и знакомых были сестры Тютчевы, их отец, а также муж А. Ф. Тютчевой И. С. Аксаков. Особое уважение, граничившее с благоговением, Победоносцев выказывал Ю. Ф. Самарину – прежде всего за его бескомпромиссную защиту государственной целостности империи. «Ум, каких мало, – напишет он Е. Ф. Тютчевой после смерти Самарина в 1876 году, – душа возвышенная, крепкая воля – и боец, какой сильный боец с русской душой – за Россию. Он мог дать отпор и направо, и налево – и русской беззаботности и бессознательности – и немецкому сознательному презрению… Он держался сам собой и держал многих, которые останутся теперь без опоры и без оглядки на человека, в которого верили и которого боялись!»^{198}

В письмах наследнику престола, а затем императору Александру Александровичу и публицистических статьях Победоносцев часто упоминал славянофилов, само существование которых служило в его глазах доказательством прочности русского духа, способного «пробиться» даже через европейскую культуру и оказать мощное влияние на мировоззрение лучших представителей образованного общества. Славянофилы, писал Победоносцев в статье, посвященной памяти И. С. Аксакова (1886), – «честные и чистые русские люди», которые, «перегорев в горниле западной культуры», «остались плотью от плоти, костью от кости русского своего отечества и правду… искали не в отвлеченных теориях и принципах, но в соответствии вечных начал правды Божией с основными условиями природы русского человека». Сохранить подобные возвышенные качества Аксаков и его единомышленники смогли, поскольку были близки к народной культуре с ее простотой и чистотой воззрений. «Они были люди цельные, нераздвоенные… – писал о славянофилах Победоносцев (разумеется, сильно стилизуя действительность в соответствии со своими взглядами). – Все стояли вне официального мира… оберегали тщательно скромную обстановку своего быта и простоту своих потребностей»^{199}.

В то же время подлинно глубокого единства между Победоносцевым и славянофилами быть не могло. В глазах консервативного сановника «московские славяне представали наивными идеалистами, слишком оптимистично оценивавшими добрые свойства человеческой натуры и даже сходившиеся в этом с идеологами европейских революций. Представления о необходимости динамичного взаимодействия государственной власти с «землей» и обществом, обеспечения известной автономии «земли» от государства, лежавшие в основе воззрений славянофилов, были ему глубоко чужды. В частности, он не одобрял защиту славянофилами свободы печати, видя в последней исключительно западный институт, органически чуждый России и способствующий разрушению традиционного порядка.

Иным, по сравнению со славянофилами, содержанием наполнялся у Победоносцева вопрос об отношении к Церкви. Он резко выступал против всякого расширения независимости церковных институтов от государственной власти. Тем не менее в конкретных условиях 1860-х годов интерес Победоносцева к церковным вопросам сам по себе выделял его на фоне большинства сановников и придавал его взглядам и деятельности определенный славянофильский оттенок. Вопросы веры и Церкви играли важную роль и во взаимоотношениях будущего обер-прокурора с наследником престола. Почувствовав интерес Александра Александровича к русской истории и культуре, наставник старался обращать его внимание на всё, что было связано с религией: передавал ему иконы, подносимые частными лицами и монастырями (в частности, Свято-Успенской Почаевской лаврой), знакомил с известными представителями духовной иерархии. В число последних входила энергичная игуменья Костромского Богоявленского монастыря Мария (Давыдова), организовавшая при своей обители сеть лечебниц и иных благотворительных заведений, а также выдающийся миссионер, просветитель Японии епископ Николай (Касаткин). Круг чтения наследника благодаря Победоносцеву включал в себя произведения, так или иначе касавшиеся вопросов веры и Церкви: сочинения Павла Ивановича Мельникова-Печерского «В лесах», Николая Семеновича Лескова «Соборяне», «На краю света», публицистику Константина Николаевича Леонтьева и Федора Михайловича Достоевского. Взаимоотношения с последним составили особую страницу в биографии Победоносцева, на которой следует остановиться подробнее.

Будущий обер-прокурор познакомился с великим писателем в 1871 году в салоне князя В. П. Мещерского – молодого аристократа, чиновника и публициста, входившего в ближайшее окружение великих князей Николая и Александра Александровичей. Когда спустя два года Мещерский начал издавать журнал «Гражданин», задуманный как один из центров объединения консервативных общественных сил, и пригласил Достоевского в качестве редактора, Победоносцев принял самое активное участие в новом начинании. Он опубликовал в журнале свыше двадцати статей, в основном посвященных культурной, политической и религиозной жизни стран Запада, а также помогал Достоевскому в редактировании журнала: правил материалы, консультировал по политическим вопросам, сообщал о веяниях в верхах.

Победоносцев, человек книжной культуры, причастный к миру науки, литературы и публицистики, при всей неприязни к периодической печати прекрасно понимал ее огромное общественное значение и, видимо, собирался использовать новый журнал для усиления влияния консервативных идей на общество. Роль Достоевского в этом плане было трудно переоценить, и Победоносцев отчетливо сознавал, насколько уникально то место, которое великий писатель занимал в общественно-политической и духовной жизни России. «Многие несчастные молодые люди, – напишет уже после смерти Достоевского российский консерватор Александру Александровичу, – обращались к нему, как к духовнику, словесно и письменно… несчастное наше юношество, блуждающее, как овцы без пастыря, к нему питало доверие»; при этом «в среде литераторов он – едва ли не один – был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к отечеству»^{200}. В подобной ситуации сотрудничество с Достоевским приобретало для Победоносцева огромное значение. После ухода писателя из журнала и возобновления его самостоятельной публицистической деятельности Константин Петрович внимательно следил за его «Дневником писателя» и давал советы по ведению этого издания. Со временем между Достоевским и будущим «русским Торквемадой» сложились едва ли не дружеские отношения. Показателен факт, что после смерти писателя (1881) обер-прокурор организовал его похороны в Александро-Невской лавре, выхлопотал пенсию вдове и стал опекуном его детей.

Достоевский охотно принимал помощь консервативного сановника – и потому, что во многом их взгляды были близки, и потому, что, видимо, испытывал потребность в поддержке человека, безоговорочно уверенного в своей правоте, избавленного от сомнений, которые постоянно мучили его самого. «Я… всегда нуждаюсь в ободрении от тех, которым верю, ум и убеждения которых я глубоко уважаю», – напишет Достоевский Победоносцеву в августе 1880 года, за несколько месяцев до смерти. Писатель посылал ему на отзыв отдельные разделы «Братьев Карамазовых» – книги «Русский инок», «Рго и contra» с «Легендой о великом инквизиторе», а также знаменитую Пушкинскую речь. «Мою речь о Пушкине я приготовил… в самом крайнем духе моих (наших, то-есть, осмелюсь так выразиться) убеждений»^{201}, – сообщал писатель обер-прокурору в мае 1880 года.

Победоносцев, в свою очередь, видимо, стремился воздействовать на Достоевского, пытаясь скорректировать те аспекты его творчества, которые звучали слишком амбивалентно, выглядели не вполне приемлемо для консервативного сановника. Так, давая оценку «Легенде о великом инквизиторе», он сожалел, что не нашел в этом произведении прямого опровержения изложенных в нем заблуждений. Одобрив в целом Пушкинскую речь, обер-прокурор в то же время без комментариев переслал Достоевскому статью К. Н. Леонтьева «О всемирной любви», где писатель обвинялся в излишне «легком», оптимистическом и неканоническом понимании христианства. Видимо, Победоносцев надеялся, что со временем взгляды Достоевского примут менее «беспокойный» характер, в большей степени согласующийся с его собственными воззрениями.

Победоносцев прилагал немало усилий, чтобы сблизить Достоевского с живым воплощением власти – членами августейшей фамилии. Будущий обер-прокурор рекомендовал Александру Александровичу и другим великим князьям сочинения писателя – «Бесов», «Братьев Карамазовых», очередные выпуски «Дневника писателя». С 1878 года не без его участия Достоевский получил доступ в императорское семейство, встречался и беседовал с великими князьями, родными братьями наследника престола Сергеем и Павлом Александровичами и их кузенами Константином и Дмитрием Константиновичами. В декабре 1880 года состоялась встреча писателя с самим цесаревичем Александром и его супругой.

Опираясь на авторитет великого писателя, Победоносцев укреплял свое положение в царской семье не только в качестве преподавателя и делового сотрудника цесаревича, его помощника в общении с людьми, составлении рескриптов и прочих официальных бумаг, но и в качестве духовного наставника Александра Александровича и всего молодого поколения августейшей фамилии. В ходе бесед и обмена письмами, на основе чтения рекомендованных Победоносцевым сочинений и общения с людьми, которых тот вводил в окружение будущего царя, исподволь сплеталась сеть неформальных отношений, закладывались основы для последующего взлета бывшего профессора к вершинам власти. Особая роль Победоносцева при цесаревиче была, конечно, замечена представителями высшей бюрократии. Вместе с тем его стремительное политическое возвышение в начале 1880-х годов оказалось для многих современников, в том числе хорошо осведомленных о ситуации в «закулисных» сферах, полной неожиданностью, произвело впечатление радикального переворота. Чтобы понять, почему и как этот переворот произошел, нужно перенестись в мартовские дни 1881 года, знаменовавшие апогей политического кризиса в Российской империи, вызванного гибелью императора Александра II от руки террориста.

«Пламя апокалиптического пожара»

Восьмого марта 1881 года, спустя неделю после начала нового царствования, в Малахитовом зале Зимнего дворца собрался Совет министров – совещание высших сановников империи под председательством молодого царя Александра III. Его членам предстояло определить политический курс нового царствования, направление развития России на десятилетия. Главным был вопрос о реформе государственного строя России. Обсуждали проект министра внутренних дел Михаила Тариеловича Лорис-Меликова, предложившего в разгар общественно-политического кризиса дополнить самодержавную систему правления элементами представительства: привлечь депутатов от земств и городских дум к решению отдельных государственных вопросов. Именно на этом заседании Победоносцев – уже ставший обер-прокурором Синода, но еще далекий от вершины власти – выступил с программной речью, сделавшей его известным всей России. Начав ее с возгласа «Finis Rossiae!»[14]14
  Конец России! (лат.).


[Закрыть], бывший наставник царя в сжатой форме высказал аргументы против представительства и всех либеральных институтов, ставшие главным ориентиром его дальнейшей политической деятельности и во многом составившие основу идеологии самодержавия вплоть до революции 1905 года.

Характерной чертой противостояния, развернувшегося весной 1881 года, была глубокая рознь между Победоносцевым и его либеральными оппонентами – противники не просто различались взглядами, но придерживались диаметрально противоположной логики, говорили «на разных языках», зачастую просто не понимая друг друга. Либеральные Лорис-Меликов, военный министр Д. А. Милютин, министр финансов А. А. Абаза, отчасти председатель Комитета министров П. А. Валуев исходили из того, что для прекращения кризиса следовало расширить социальную базу самодержавия, укрепить его опору в лице умеренных, «благомыслящих» слоев общества. Победоносцеву такая логика была совершенно чужда. С его точки зрения, не прочность власти зависела от ее опоры на те или иные социальные слои, а, наоборот, общественная стабильность определялась твердостью власти, ее верностью изначально избранным и неизменным принципам управления.

Поскольку, считал Победоносцев, фундаментальные начала правильной организации власти и общества были давно и хорошо известны, не существовало никакой необходимости дополнительно обсуждать их с кем бы то ни было. В связи с этим терял смысл и призыв «узнать мнение общества» через печать и выборные учреждения, столь популярный среди либералов, а отчасти и среди консерваторов, в том числе близких Победоносцеву славянофилов. Таким образом, причин для существования большинства органов печати и представительных учреждений попросту не существовало, а потому их деятельность носила деструктивный характер: они были вынуждены заполнять пустоту своего бытия разного рода интригами, беспринципной борьбой за власть, разжиганием страстей «между людьми мирными, честными». Предоставленные самим себе, заявлял консерватор, либеральные учреждения «не занимаются действительным делом, а разглагольствуют вкривь и вкось о самых важных государственных вопросах, вовсе не подлежащих мнению говорящих»^{202}.

Самодержавию в его идеальном состоянии, считал обер-прокурор, в принципе не о чем было беспокоиться – в него безоговорочно верила основная масса населения, «простые люди», обладающие высокой моралью: «Народ наш есть хранитель всех наших добродетелей и добрых наших качеств; многому у него можно научиться». Вместе с тем, с его точки зрения (и здесь проходила четкая грань, отделявшая обер-прокурора от сторонников демократического переустройства общества), народ сохранял добрые качества и способность морально «подпитывать» власть, лишь находясь под строгой опекой «сверху». Все его добродетели – это добродетели детей, которые восхищают своей чистотой, неиспорченностью, целостностью взглядов, однако немедленно утратят их, оставшись без родительского попечения. В речи 8 марта Победоносцев сокрушался, что над крестьянами после отмены крепостного права не было устроено новой «надлежащей власти», благодаря чему «бедный народ, предоставленный сам себе и оставшийся без всякого о нем попечения, стал пить и лениться»^{203}. В свете подобных рассуждений получалось, что подлинно «народной» властью является именно самодержавие, опекающее «простых людей»; институты же, основанные на принципах формального представительства, – земства и городские думы – лишь разобщали царя с народом.

Многое из того, о чем говорил Победоносцев, коллеги-сановники слышали от него в той или иной форме, в виде разрозненных замечаний по отдельным вопросам, однако в целостном виде это прозвучало впервые, и эффект от речи был чрезвычайно силен. «Вы можете представить, каким громом упали слова мои»^{204}, – не без самодовольства писал Победоносцев Е. Ф. Тютчевой. Военный министр Милютин отметил в дневнике, что многие из присутствующих «не могли скрыть нервного вздрагивания от некоторых фраз фанатика-реакционера». Фактически вставал вопрос об отказе от принципов, которые определяли правительственную политику предыдущих десятилетий и успели, как казалось современникам, достаточно прочно войти в идейный арсенал пореформенной монархии. «Это было, – писал Милютин о речи Победоносцева, – уже не одно опровержение предложенных ныне мер, а прямое, огульное порицание всего, что было совершено в прошлое царствование… всего, что составляет основу европейской цивилизации… Он осмелился назвать великие реформы императора Александра II преступной ошибкой!»^{205}

Либеральные оппоненты Победоносцева сразу уловили в его рассуждениях влияние чуждой им политической культуры, логика которой была для них абсолютно неприемлема, казалась «дикой», но отличалась своеобразной изощренностью и могла в известных условиях звучать убедительно. Так, Милютин называл наставления, с которыми обер-прокурор обращался к молодому царю, «фарисейскими поучениями и иезуитскими советами»^{206}. Валуев обращал внимание на опасность призывов Победоносцева опереться на настроения простолюдинов, которыми тот, как тараном, разбивал все построения оппонентов. Либеральный сановник считал недопустимыми звучавшие в речи обер-прокурора «фразы о народе, о единении царя с народом»; под последним понимались исключительно социальные низы. Валуеву это казалось отказом от важнейших традиций, закрепившихся в идейном, политическом и духовном обиходе России со времен Петра I. «Московская волна в ходу в верхнем течении… – записывал он в дневнике. – Mot d’ordre[15]15
  Лозунг дня (фр.).


[Закрыть] теперь – русские начала, русские силы, русские люди, одним словом – руссицизм во всех видах… Дикая допетровская стихия взяла верх. Разложение императорской России предвещает ее распадение»^{207}. В целом звучавшие в речи Победоносцева тезисы, по мнению его оппонентов, задавали вектор движения государственной политики России в сторону опасного утопизма, неприемлемой и немыслимой в конце XIX века архаизации. Каким же образом стал возможен подобный политический поворот? Какими факторами он был обусловлен, каков был его механизм?

Важнейшим обстоятельством, исподволь создававшим условия для переориентации правительственного курса, было постепенное изменение представлений в верхах о месте России в мире, подготовленное в том числе рассуждениями по «славянскому вопросу», игравшему в мировоззрении Победоносцева чрезвычайно важную роль. Интерес консерватора к судьбам зарубежного славянства определялся его вниманием к проблеме национальных отношений в Российской империи, особенно обострившейся после Польского восстания 1863 года. Подчинение южных и западных славян власти турецких элит в Османской империи, немецких и венгерских – в Австро-Венгрии казалось Победоносцеву столь же несправедливым, как и доминирование на окраинах Российской империи элит польско-католических (в землях бывшей Речи Посполитой) и немецко-лютеранских (в Прибалтийском крае). «Он (Адольф Иванович Добрянский, один из лидеров закарпатских русинов, посетивший Россию в 1875 году. – А. П.), – писал будущий обер-прокурор Е. В. Тютчевой, – рассказывает ужасные повести о преследованиях, которым то и другое (религия и народность русинов. – А. П.) подвергается». В своем краю, писал Победоносцев цесаревичу, Добрянский вынужден служить «защитником языка и православной веры от ужасных притеснений католического мадьярского правительства»^{208}. Зарубежные славяне представлялись Победоносцеву еще одним воплощением столь значимого для него социального явления – гонимых, зачастую беззащитных «малых сих», которым непременно следовало оказать покровительство, взять под опеку.

Характерной особенностью зарубежных славян, в его представлении, была интуитивная, врожденная симпатия ко всему русскому, ощущаемая буквально на каждом шагу. «Подлинно были мы точно между братьями, и все выражения сочувствия были так просты, без малейшей аффектации, которая всякое дело портит», – писал в 1874 году будущий обер-прокурор цесаревичу о своих впечатлениях от присутствия на освящении русского храма в Праге. Подобное инстинктивное тяготение к России, полагал Победоносцев, побуждало зарубежных славян с интересом и одобрением относиться ко всему, что исходило от самой крупной славянской державы и потенциально обеспечивало самодержавию и Русской православной церкви широкий круг сторонников за рубежом. «Представьте себе этот народ, – писал он цесаревичу о чехах, – который у себя в Католической церкви не слышит ни одного понятного звука, и тут в первый раз в православном храме слышит молитвы – понятные, славянские, слышит такое чудное пение… Видно было на лицах, как все поражены тем, что видят и слышат… Можно было совсем подумать, что стоишь у себя в России, между своим народом»^{209}.

В силу того, что контакты с зарубежным славянством играли столь заметную роль в мировоззрении Победоносцева, он в период своего преподавания в царской семье стремился всячески приобщить ее членов – прежде всего, конечно, цесаревича – к кругу проблем, связанных со славянским вопросом. По представлению своего наставника Александр Александрович в 1868 году встретился с протоиереем русской посольской церкви в Вене Михаилом Федоровичем Раевским, имевшим широкие связи среди ученых, публицистов, общественных деятелей славянского мира, а в 1875-м – с Добрянским. В круг чтения цесаревича благодаря Победоносцеву входили публикации славянских комитетов, а также работы крупных русских славистов – сочинение Нила Александровича Попова о Сербии, записка Антона Семеновича Будиловича о Галичине и Закарпатской Руси. Наконец, в 1876 году благодаря усилиям будущего обер-прокурора при дворе прочел лекции по славянскому вопросу профессор Владимир Иванович Ламанский, один из наиболее видных участников «славянского движения» в России. Организация лекций Ламанского была непосредственно связана с началом Восточного кризиса, вызванного массовыми выступлениями балканских славян против Турции, завершившегося Русско-турецкой войной (1877–1878).

Само начало Восточного кризиса Победоносцев воспринял как закономерное следствие угнетенного положения, в котором повсюду в Европе находились славяне, а возможно, и как первый шаг к изменению несправедливого миропорядка. «Дело, которое теперь завязывается, – писал он Е. Ф. Тютчевой, – страшное дело, и пожар может, при попутном ветре, захватить полвселенной и принять апокалиптические размеры»^{210}. Первые же события Восточного кризиса, с точки зрения наставника наследника, высветили фундаментальную особенность системы международных отношений, в существовании которой он был убежден со времен Крымской войны и особенно Польского восстания 1863 года, – ненависть Запада к славяно-православному миру. Подтверждением ее было более чем скептическое отношение значительной части европейского общества к выступлениям балканских славян против Турции. «Бедная Сербия, – вздыхал Победоносцев в письме, адресованном Е. Ф. Тютчевой после начала Восточного кризиса, – как трудно устоять в этой борьбе – с турецкими силами, со свистом, ненавистью и науськиванием Западной Европы. Боже мой! Как в иные минуты просыпается в этой Европе бес ненависти к нам и ко всему славянскому»^{211}.