Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Интерес европейских современников к обер-прокурору поддерживался во многом его же усилиями. Победоносцев никогда не отказывался от контактов с западными журналистами, дипломатами, государственными и общественными деятелями, а порой и напрашивался на общение с ними. В письмах друзьям он любил пожаловаться, как много хлопот и неудобств доставляют ему эти встречи, якобы вовсе не желанные: «…так называемая европейская известность газетная тяготеет на мне, и рад бы я ее свалить с себя»^{517}. Однако в этих сетованиях велика была доля лукавства. Громко декларируя неприязнь к Западу, обер-прокурор очень пристально следил за появлением в тамошней печати оценок, даваемых ему и его сочинениям общественным мнением европейских стран. Кроме того, встречи с иностранцами он, как отмечалось выше, считал важным способом воздействия на европейские общественные круги, средством внушения им «правильных» суждений и оценок.

Сохранилось довольно много свидетельств западных авторов – дипломатов, ученых, литераторов, журналистов – о встречах с Победоносцевым, и красной нитью через эти отзывы проходит удивление, даже шок от контраста между расхожим образом обер-прокурора, существовавшим в то время в западной печати, и впечатлениями при личных встречах. «В английских газетах, – вспоминал посланник Соединенных Штатов в России в 1892–1894 годах Э. Д. Уайт, – Победоносцева описывали каким-то Торквемадой XIX века, а между тем я в нем нашел любезного, приветливого ученого, горячо откликавшегося на все явления общественности»^{518}. Схожим образом отзывался о российском консерваторе литератор и дипломат Э. М. де Вогюэ, в течение долгого времени служивший секретарем французского посольства в России. Француза поразили необычные литературные вкусы высокопоставленного сановника – его увлечение английскими поэтами-романтиками П. Б. Шелли, Р. Браунингом, А. Ч. Суинберном. «Во время первой нашей встречи, – вспоминал Вогюэ, – настроенный против него ходившими о нем легендами, я был ошеломлен, услышав отзывы о его любимых авторах, высказанные с величайшим жаром, отражающим свободу его духа»^{519}. Уайт был удивлен, узнав об интересе русского вельможи к американским литераторам того времени: поэту Дж. Р. Лоуэллу, прозаику Н. Готорну, философу Р. У. Эмерсону.

Отмечая широкую образованность Победоносцева, его иностранные собеседники в некоторых случаях мысленно пытались встать на его точку зрения в политических вопросах, проникнуть в суть его воззрений, отчасти признавая его правоту. Так, Уайт в своих мемуарах воспроизвел систему аргументов, при помощи которых Победоносцев обосновывал поддержание в России системы религиозных ограничений для иноверных исповеданий: на переломных этапах истории эти исповедания могут выступить фактором дезинтеграции единого государства; русский народ нуждается в опеке правительства, он не выдержит открытого столкновения с пропагандой иноверия и т. д. По словам Уайта, жесткая борьба обер-прокурора против неправославных исповеданий была обусловлена сугубо политическими причинами, он никогда не отзывался негативно о собственно религиозной стороне разных вероучений. Американский дипломат отвергал сыпавшиеся на главу духовного ведомства упреки в лицемерии, стремлении использовать набожность как орудие политической борьбы. По мнению Уайта, все внешние и даже подчас демонстративные проявления благочестия в поведении российского консерватора опирались на глубокое религиозное чувство. Проявлением этого чувства были, в частности, искренний интерес обер-прокурора к церковному искусству и, по мнению дипломата, тонкое понимание сановником его духовных основ. Во время встреч с иностранцами, в частности с Уайтом, он подробно разъяснял им религиозный, символический смысл тех или иных аспектов православной гимнографии, обсуждал с ними выдающиеся образцы церковной живописи и архитектуры.

Одобрительно отзывались о различных аспектах взглядов и деятельности Победоносцева и другие западные современники. Так, по мнению де Вогюэ, обер-прокурор, являясь безусловным консерватором в политике, в то же время в силу своей интеллектуальной пытливости, чуткости ко всему новому в художественно-литературной сфере выступал либералом в старинном, неполитическом смысле этого слова. О религиозности обер-прокурора с одобрением писал посол Франции в России в 1903–1908 годах Морис Бомпар^{520}.

Однако даже положительные отзывы иностранцев о Победоносцеве сопровождались серьезными оговорками, демонстрировавшими неоднозначность восприятия этой фигуры на Западе. Безусловно, европейские авторы не могли согласиться с уничижительными оценками, даваемыми Победоносцевым парламентской демократии, не могли признать и обоснованность религиозных гонений в России, какими бы аргументами обер-прокурор ни оправдывал их необходимость. Показательно, что даже Уайт, в целом очень благожелательно относившийся к российскому сановнику, закончил свои воспоминания о нем резким протестом против преследования религиозных меньшинств в России и указал (уже после начала первой русской революции), что Победоносцев был в числе тех, кто «довел русскую правительственную политику до разрушения»^{521}.

Де Вогюэ, переходя от личных благожелательных впечатлений от общения с Победоносцевым к анализу его политических взглядов, фактически высказался против аргументов, обосновывавших его консервативную политику. Для француза, в частности, был неприемлем излюбленный тезис обер-прокурора о сходстве целей революционеров и либералов. Напротив, доказывал де Вогюэ, именно революционеры своими покушениями в начале 1880-х годов сорвали поворот правительственной политики в либеральное русло, вследствие чего к власти пришли консерваторы. Последние же своей жесткой политикой постоянно подпитывали недовольство в обществе и создавали возможность для деятельности революционеров. Бомпар отмечал, что на исповедуемой российским сановником идее тотальной испорченности человека, преобладания в нем злого начала нельзя строить управление государством.

Эти и другие отзывы свидетельствовали, что Победоносцеву, при всём старании, не удалось преодолеть разрыв, отделявший его от западных современников. Понятно, что во взаимоотношениях с русским обществом у обер-прокурора возникало еще больше противоречий, причем эти противоречия, постепенно накапливаясь, неизбежно должны были выйти на поверхность сразу же после начала в России серьезных социально-политических потрясений. Такой момент наступил в начале XX века, в преддверии и сразу после начала первой русской революции.

Угасание

В феврале 1905 года первоприсутствующий в Синоде митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) в ответ на запрос председателя Комитета министров С. Ю. Витте направил ему записку «Вопросы о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной Церкви». Записка стала отправной точкой церковных реформ и во многом запустила процесс, в октябре того же года приведший к отставке Победоносцева с поста обер-прокурора. В документе, подготовленном митрополитом Антонием при содействии ректора Санкт-Петербургской духовной академии архимандрита Сергия (Страгородского), ставился вопрос о проведении в Церкви преобразований, многие из которых еще во второй половине XIX века обсуждались славянофилами и вызвали резкую отповедь Победоносцева. Среди предлагаемых мер были децентрализация системы церковного управления с повышением роли приходов, расширение общественных прав духовенства, введение мирян в состав епархиальных съездов. Главное же – авторы записки били в самую сердцевину обер-прокурорского влияния, считая необходимым устранить постоянную опеку светской власти над религиозной сферой, которая «лишает Церковь самостоятельности и инициативы и, ограничивая область ее ведения почти одним богослужением и исправлением треб, делает ее голос совсем неслышным ни в частной, ни в общественной жизни»^{522}.

Появление записки, оказавшейся для обер-прокурора во многом неожиданной, стало для него тяжелым ударом. Ведущие иерархи Церкви, по сути, члены ее руководства, фактически заявили о провале курса, проводимого Победоносцевым в течение двадцати пяти лет его обер-прокурорства, причем обратились к одному из высших государственных сановников через голову главы духовного ведомства, что было вопиющим нарушением сложившихся к тому времени бюрократических правил и явно свидетельствовало о подрыве основ субординации в церковном ведомстве. Наконец, оказавшийся в центре бунта митрополит Антоний долгие годы был близок к Победоносцеву и многим ему обязан, делал карьеру благодаря его покровительству, тесно сотрудничал с его супругой на поприще руководства Свято-Владимирской школой.

Подачу записки Победоносцев счел ударом в спину. «Стал нам несносен и опозорил Церковь нынешний Митрополит, к которому чувствуем только презрение»^{523}, – писал он в марте 1905 года одному из своих доверенных корреспондентов, управляющему Московской синодальной типографией Сергею Дмитриевичу Войту. Безусловно, обер-прокурором были немедленно приняты меры и против попыток реформ, и против самого Антония (пошли слухи, что он будет смещен со столичной кафедры и отправлен в Грузию). Собственно, борьбой против церковных преобразований в основном и были заполнены последние месяцы пребывания Победоносцева у власти. Однако остановить реформы было уже невозможно. Их неизбежность определялась целым рядом факторов, подспудно вызревавших в течение всего пребывания Победоносцева на посту главы духовного ведомства и во многом связанных с его деятельностью.

Одним из таких факторов было неуклонно нараставшее недовольство массы иноверцев, принудительно удерживаемых в православии. Напряженность копилась в разных регионах – среди буддистов Забайкалья, мусульман Поволжья и Приуралья, лютеран Прибалтики, но прежде всего – среди бывших униатов и католиков западных губерний и Польши. Долго зревший нарыв прорвался в апреле 1905 года, когда после объявления свободы совести только в католицизм за два с половиной года перешло свыше 170 тысяч человек^{524}. Выражали недовольство своим приниженным положением и старообрядцы, на упорство которых очень слабо повлияли собеседования и прочие разъяснительные мероприятия, организованные Победоносцевым. С середины 1890-х годов царю и правительству поступали прошения с десятками тысяч подписей о расширении прав сторонников «старой веры», ограждении их от преследований со стороны полиции и чиновников, зачастую действовавших под влиянием духовного ведомства.

В некоторых случаях столкновения на религиозной почве, вызванные протестами против притеснений, приобретали открытый характер и широкий размах, получали громкую известность в России и за рубежом. Одним из наиболее значительных стало дело секты духоборов, адепты которой еще при Николае I были высланы в Закавказье, создали там процветающие общины, однако в середине 1890-х годов выступили против вводимых государством порядков, в частности против призыва на военную службу, и за это подверглись преследованиям. История духоборов вызвала сильный, в том числе международный резонанс (дело закончилось эмиграцией сектантов в Канаду). Особое звучание придало ситуации выступление в защиту религиозных диссидентов Л. Н. Толстого, всё дальше уходившего от установок господствующей Церкви. Реакцией на действия Толстого (в том числе публикацию в 1899 году романа «Воскресение») стало сделанное в феврале 1901 года официальное объявление Синода об отпадении писателя от Русской православной церкви, что также вызвало широкий общественный отклик.

Проблемы религии и Церкви в это время вызывали в обществе всё больший интерес, разумеется, далеко не всегда умещавшийся в предписанных духовным ведомством рамках. Об этом свидетельствовали, в частности, 22 религиозно-философских собрания, состоявшихся по инициативе давних знакомых Победоносцева – Розанова и Мережковского. В собраниях, руководимых епископом Сергием (Страгородским), участвовали представители как светской интеллигенции, так и духовенства, а среди предметов обсуждения были наиболее злободневные вопросы современности: о взаимоотношениях Церкви и государства, светской и религиозной культур, о свободе интеллектуального творчества в рамках Церкви и, разумеется, о свободе совести. Проработали собрания сравнительно недолго – с ноября 1901 года по апрель 1903-го, в том числе и потому, что их деятельность перестала устраивать Победоносцева. Однако вклад, который они внесли в изменение общественной атмосферы, был весьма значителен. Впервые вопросы, касавшиеся положения Церкви в обществе, были вынесены на обсуждение, вызвавшее живую реакцию общественности, а клирики участвовали в собраниях вместе с известнейшими представителями светской интеллигенции и литературно-художественного мира. После этого вернуться к практике ухода от дискуссий и погружения в «назидательность», существовавшей в духовном ведомстве во многом благодаря усилиям Победоносцева, было уже невозможно.

Начало церковных реформ приближали также непрекращающиеся волнения в духовно-учебных заведениях, чьи воспитанники были недовольны тем, что начальство искусственно отгораживало их от светской культуры. Всё чаще в периодической печати появлялись публикации с обоснованием необходимости преобразований в Церкви, в том числе принадлежавшие перу консервативных публицистов. Так, в 1902 году давний сотрудник Победоносцева Тихомиров выступил в «Московских ведомостях» со статьей «Запросы жизни и наше церковное управление», в которой в духе уже определившихся реформаторских чаяний намечал меры, с его точки зрения, позволившие бы сделать Церковь влиятельной общественной силой: возобновить созыв поместных соборов, возродить патриаршество, расширить состав Синода за счет белого духовенства, свести задачи обер-прокуратуры к чисто надзорным функциям. Безусловно, эти требования не могли вызвать одобрения главы духовного ведомства.

Большую часть изменений, происходивших или намечавшихся в общественной жизни, Победоносцев воспринял настороженно или даже враждебно, что особенно характерно для его отношения к ино– и инаковерию. Предпринятые в первые годы XX века осторожные попытки властей несколько снизить давление на старообрядчество, привлечь его на свою сторону и использовать консервативный потенциал сторонников «старой веры» в борьбе против революционных настроений вызвали резкий протест обер-прокурора. Чрезвычайно неуместным показалось ему издание манифеста от 26 февраля 1903 года, подготовленного его давним недругом Мещерским и содержавшего обещание властей провести в будущем ряд умеренных преобразований. «Нельзя шутить с огнем»^{525}, – писал обер-прокурор министру внутренних дел Плеве по поводу намеченной в манифесте перспективы расширения свободы совести. По его мнению, старообрядчество оставалось злейшим врагом государства и любые уступки ему и другим направлениям инаковерия имели бы самые тяжелые последствия.

Выступая против церковных реформ и крайне негативно относясь к возможным послаблениям в отношении свободы совести, престарелый сановник, разумеется, не менее упорно выступал против обсуждавшихся в верхах вариантов либерализации правительственной политики. Робкие шаги министра внутренних дел Петра Дмитриевича Свято-полк-Мирского (преемника убитого террористами Плеве) навстречу обществу вызвали крайне раздраженную реакцию Победоносцева. «Новый министр внутренних дел как повел дело? – с раздражением заявлял он А. В. Богданович 5 декабря 1904 года. – Что изображает из себя печать? Прямо кабак»^{526}. «Я вижу, – писал он Витте в конце месяца, – что обезумевшая толпа несет меня с собой в бездну, которую я вижу перед собой, и спасения нет»^{527}.

В конце 1904 года Святополк-Мирский в преддверии неизбежной революции сделал попытку хоть немного скорректировать правительственный курс – выдвинул проект, близкий по содержанию к давним планам Лорис-Меликова. Обер-прокурор, призванный на совещание по поводу этого проекта Николаем II (тот в характерной для него манере сначала заявил правительственным сановникам, что Победоносцеву незачем участвовать в обсуждении, а затем тайно прислал ему приглашение), заявил, что самодержавие ограничивать нельзя, ибо эта форма правления покоится на религиозных началах. Из текста готовившегося правительством указа от 14 декабря по его настоянию было изъято положение о представительстве, что сделало этот акт в значительной степени бессмысленным. По мнению Победоносцева, твердость, проявленная правительством в данном вопросе, сама собой должна была способствовать умиротворению страстей. Однако в реальности вышло наоборот: в январе 1905 года в России началась революция, в связи с чем вопрос о преобразованиях как в светской, так и в церковной сфере перешел в практическую плоскость.

Опираясь на текст указа от 14 декабря, в который всё-таки был включен пункт о свободе совести, председатель Комитета министров Витте обратился к митрополиту Антонию за отзывом, который и привел к разворачиванию описанных выше событий. Переписка Антония и Витте вывела обсуждение церковных вопросов на высший правительственный уровень, после чего поворот вспять стал уже невозможен. Глава Комитета министров, видимо, недовольный краткостью записки Антония, распорядился составить более обширный меморандум о положении дел в Церкви. Документ, подготовленный профессорами Санкт-Петербургской духовной академии и распространенный Витте в правительстве от своего имени, содержал еще более резкую оценку ситуации, нежели в записке митрополита: отмечалось, что деятельность органов церковной администрации к началу XX века окончательно свелась к соблюдению внешних бюрократических форм, без непосредственного общения с народом; церковный приход фактически перестал существовать как самостоятельная, живая общественная единица; духовенство было лишено возможности оказывать моральное воздействие на массу прихожан – прежде всего из-за материальной необеспеченности, заставлявшей заниматься поборами и ввязываться в конфликты с паствой. Что же касается взаимоотношений с образованным обществом, то, по мнению авторов записки, оказать влияние на него клирикам мешала специфическая организация русской духовной школы. В документе явно звучала критика принципов, которые Победоносцев положил в основу своей деятельности: «В превосходство нашего государственного строя… наше духовенство верит, но только детской верой, и потому, когда обстоятельства вызывают его… встать на защиту тех или иных государственных задач – последняя оказывается настолько неумелой и порой даже настолько наивной, что… производит только отрицательное действие»^{528}.

Победоносцев, разумеется, разглядел в записке критические выпады против его политики и попытался дать максимально убедительный, с его точки зрения, ответ, однако лишь повторил рассуждения, которые окружающие слышали от него в течение многих лет, и уже не вызывавшие доверия. Так, отрицая способность Церкви действовать без поддержки государства, отвергая расширение ее автономии, обер-прокурор вновь ссылался на огромные пространства, бедность и некультурность основной массы населения, причем последние качества стали в представлении Победоносцева некими постоянными характеристиками России, исправить которые он, видимо, уже не пытался. Искоренение бюрократизма в церковном ведомстве и правильная постановка духовно-учебного дела, по мнению обер-прокурора, целиком зависели отличных усилий архиереев, которым, считал он, никто не мешал принять необходимые меры. Видимо, глава Синода продолжал надеяться, что подбор достойных деятелей на руководящие посты и незаметная, подспудно совершающаяся работа «скромных тружеников» на местах постепенно даст необходимый эффект, причем запас времени, судя по всему, казался ему безграничным. «Нужно трудиться и трудиться, учиться и учиться»^{529}, – писал он в разгар революционных событий епископу Псковскому Арсению (Стадницкому).

Расширение независимости Церкви, с точки зрения Победоносцева, было невозможно еще и потому, что епископы, оставшиеся без отеческой опеки обер-прокурора, должны были, по его мнению, немедленно перессориться. Кажется, и свою тактику борьбы против церковных реформ он выстраивал исходя из неизбежности таких раздоров. На аудиенции у Николая II он добился передачи вопроса о реформах на рассмотрение Синода. Однако и этот орган, казалось бы, целиком покорный обер-прокурору, подтвердил необходимость преобразований – принял решение о восстановлении патриаршества и созыве поместного собора, на обсуждение которого предлагалось вынести проекты реформ основных звеньев церковного управления. К негодованию Победоносцева, решение Синода поддержал один из его ближайших сотрудников В. К. Саблер. «Теперь раскрывается, как этот человек меня обманывал и под меня подкапывался»^{530}, – возмущался глава духовного ведомства.

Но и после этого удара престарелый сановник не сложил оружие. По его настоянию Саблер был немедленно уволен без положенных ордена и благодарственного рескрипта. На доклад Синода царь, также по требованию Победоносцева, наложил резолюцию, откладывавшую созыв собора на неопределенный срок. Одновременно обер-прокурор начал готовить передачу основных реформаторских предложений на обсуждение епархиальных архиереев, явно рассчитывая на возникновение разногласий в их среде, а также между ними и другими слоями духовенства. Он начал «разворачивать фронт», доказывая царю, что именно епископы являются воплощением негативных тенденций в церковной системе. «Архиерейское правление, – писал он царю, – почти всюду наполнено неправды, хищений и самовластья… Простые русские люди и всё белое духовенство… возмущены до глубины души и шлют отчаянные вопли… Все видели себе заступничество и прибежище в обер-прокуроре и теперь страшатся архиерейской власти»^{531}. По сути, Победоносцев в последние месяцы пребывания у власти попытался возродить традиционный прием обер-прокурорско-го управления – «разделяй и властвуй»: противопоставить белое духовенство черному. Однако вся его предшествовавшая деятельность, рассчитанная на поддержку именно епископата, не позволяла рассчитывать на симпатии более широких слоев клира. При этом епископат не оправдал надежд главы духовного ведомства. Обсуждение предложений Синода, открытое в конце лета – начале осени 1905 года, довольно быстро выявило, что большинство архиереев (некоторые в своих отзывах опирались на резолюции созванных ими совещаний рядового духовенства и мирян) высказались в поддержку реформ.

Безусловно, позиция, занятая духовенством в 1905 году, стала для Победоносцева тяжелым ударом. Он воспринял ее как проявление черной неблагодарности лично к нему, так заботившемуся об интересах Церкви. Обер-прокурор и раньше не стеснялся в выражениях по адресу духовных лиц, а теперь его высказывания – в частности в переписке с С. Д. Войтом – стали особенно резкими: «Духовные наши потеряли голову, и академии бросились в либерализм» (письмо от 16 марта 1905 года); «Архиереям должно быть стыдно, если еще остался у них стыд» (письмо от 3 апреля 1905 года); «Митрополита, архиереев и нынешнего попов-ства не вижу, и все они стали мне противны. Подлость человеческая и низость раскрылись теперь безо всякого стыда» (письмо от 1 декабря 1905 года). В письмах С. Д. Шереметеву всё чаще появляются такие фразы, как «развращенные попы и архиереи», «всё поповство обезумело от пущенной в него свободы» и пр.^{532}

В обстановке бурно развивавшегося революционного процесса главе духовного ведомства не удалось предотвратить и преобразований в светской сфере, хотя он приложил к этому все усилия. Следуя давно апробированной тактике, он после начала революции одобрил (а возможно, и помог подготовить) манифест от 19 февраля 1905 года, составленный по образцу акта от 29 апреля 1881-го. Нараставшую волну революционных выступлений авторы манифеста пытались остановить путем угроз в адрес «злоумышленных вождей мятежного движения», намеревавшихся «разрушить существующий государственный строй». Включенный в июле 1905 года в состав так называемых Петергофских совещаний по обсуждению проектов введения в России представительства, Победоносцев старался сохранить в системе государственного управления максимум элементов неограниченной власти царя. Так, он настоял, чтобы упоминание о самодержавии было введено в закон о Государственной думе и в текст присяги ее членов; требовал особо подчеркнуть, что царь вправе самостоятельно утверждать законы, отвергнутые Думой; выступил за ограничение права думских запросов членам правительства, расширение перечня министров, назначаемых лично царем, и др.

Отдаленным отзвуком еще остававшихся у Победоносцева надежд на лояльность «простого народа» монархии стало его выступление в поддержку предложения, выдвинутого одним из участников совещаний, государственным контролером Павлом Львовичем Лобко, о предоставлении крестьянам права выдвигать кандидатов в депутаты Государственной думы исключительно из своей среды.

Безусловно, представительство в любой форме, каким бы ограниченным оно ни было, вызывало у обер-прокурора резкую антипатию. Однако если бы оно было учреждено в том виде, в каком планировалось летом 1905 года (с законосовещательными правами), у Победоносцева, возможно, сохранился бы шанс остаться у власти. Видимо, на это Константин Петрович и рассчитывал, участвуя в обсуждении проектов представительства – института, против введения которого в России он решительно выступал в течение всей своей политической карьеры. Однако дальнейшее развитие революции сделало неизбежным учреждение законодательного представительства. После этого оставаться в правительстве обер-прокурор уже не мог, и 19 октября 1905 года, через два дня после обнародования манифеста, даровавшего России основные гражданские свободы и Думу с законодательными полномочиями, подал в отставку.

Потеря поста, который он занимал в течение четверти века, нарастание революционных потрясений, размах и причины которых были совершенно непонятны престарелому сановнику, вызывали у него глубокое отчаяние, ощущение нарастающей катастрофы. «Совсем ошеломленный всем тем, что ныне происходит, я провожу все дни в каком-то оцепенении, – сообщал он своим корреспондентам. – Живем в угнетении невыразимом ввиду какого-то параличного безумия и бесчувствия правительства, в упразднении власти, посреди безумия общества». По словам Победоносцева, после отставки к нему начали относиться как к «зачумленному», от него отшатнулись «все из среды Министров и Дворцовой», а те, кто всё же поддерживал с ним отношения, «боялись показаться подозрительными в глазах властей»^{533}.

В условиях революционного кризиса бывший обер-прокурор как главный «враг свободы», последовательно отвергавший все уступки обществу, стал объектом ожесточенных нападок оппозиционных кругов.

Еще до того, как в 1905 году в России разразились массовые волнения, на консервативного сановника начались покушения людей, исповедовавших радикальные взгляды или просто заразившихся духом неприязни и даже ненависти к обер-прокурору, широко распространенным в обществе. Так, в 1893 году, когда Победоносцев отдыхал с семьей на даче в Царском Селе, на него напал с ножом бывший ученик Псковской духовной семинарии Владимир Гиацинтов (обер-прокурор по своему обыкновению допускал к себе практически всех, кто хотел его видеть). Семинарист, по его словам, хотел отомстить за то, что при воцарении Александра III глава духовного ведомства воспротивился желанию, якобы выраженному молодым царем, дать стране конституцию. После врачебного освидетельствования Гиацинтов, явно страдавший душевным расстройством, был отправлен в психиатрическую больницу. В 1901 году в окно кабинета обер-прокурора стрелял статистик Самарской губернской земской управы Николай Лаговский, был схвачен и отправлен на каторгу. Состоявшееся через год покушение стало делом уже не одиночек, а профессионалов террора – партии эсеров: от рук революционеров в один день должны были пасть Победоносцев и министр внутренних дел Сипягин. Покушение на министра удалось, а обер-прокурор уцелел по счастливой случайности – у подосланного к нему убийцы, поручика Евгения Григорьева, в последний момент сдали нервы^{534}. Постепенно для Победоносцева стало небезопасным любое появление на улице. В июле 1906 года неизвестный пытался выстрелить в него на перроне Царскосельского вокзала.

Понятно, что постоянное ожидание покушений не добавляло престарелому сановнику оптимизма, но не менее тяжелым было для него появление в печати массы чрезвычайно едких карикатур и памфлетов, бичевавших его в весьма жестких тонах. Даже в целом благожелательно настроенные к Победоносцеву современники в большинстве случаев также не могли не связать революционные события 1905–1907 годов с его деятельностью, полагая, что именно он своей неуступчивой политикой способствовал предельному обострению всех существовавших в России противоречий. «Все поголовно почитают его, Победоносцева, виновником нынешних несчастий», – записал в дневнике А. А. Половцов. «Жалеют, – отмечала А. В. Богданович, – что при начале царствования Александра II Победоносцев помешал дать конституцию… теперь у нас было бы спокойнее»^{535}.

Сам отставной обер-прокурор, которому смысл подобных претензий был совершенно непонятен, испытывал в подобной ситуации еще более глубокие чувства подавленности, отчаяния, отчуждения от окружающего мира. «Разбитый совсем, я с утра до вечера хожу с пустой головой: она не в состоянии работать и заняться чем-нибудь», – сообщал Победоносцев Тихомирову в августе 1906 года. Страдая от всего происходившего вокруг, бывший обер-проку-pop взялся за давно задуманный перевод Нового Завета на русский язык («Это работа от скорби», – сообщал он Бартеневу). В это же время он передал редактору «Русского архива» ряд материалов, посвященных самым ценным для него воспоминаниям о прошлом: свои письма Е. Ф. Тютчевой и Б. Н. Чичерину, материалы о церковной жизни 1860—1870-х годов, заметки о годах учебы в Училище правоведения^{536}. Последние письма бывшего главы духовного ведомства доверенным корреспондентам – П. А. Бартеневу и С. Д. Шереметеву – датируются декабрем 1906-го и февралем 1907 года.

Часто болевший зимой и весной, отставной восьмидесятилетний сановник подхватил очередную простуду и умер в Петербурге 10 марта 1907 года. Похороны прошли скромно и не привлекли большого внимания общества. На панихиде, по словам А. Ф. Кони, кроме вдовы и приемной дочери Победоносцева плакал только один человек – «сухой старик» барон Владимир Михайлович Менгден, один из немногих переживших обер-прокурора его однокашников по Училищу правоведения^{537}.