Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Предоставленные иерархам в 1880-е годы привилегии, в частности право собираться на соборы, во многом оказались – и это вскоре стало ясно им самим – фикцией, фасадом, за которым скрывалось традиционное всевластие обер-прокурора. Искренне не понимая необходимости сопоставления разных точек зрения, коллективного обсуждения принципиально важных вопросов, Победоносцев стремился ограничить задачу архиерейских соборов выявлением тех способов и средств, с помощью которых будут осуществлены им самим заранее намеченные цели. Так, при организации Киевского собора он жестко определил повестку дня (принятие пастырского послания о сектантстве), отвергнув все попытки архиереев поставить вопросы более общего характера: об отношении к иноверию (католицизму), о взаимоотношениях православной паствы и духовенства и уж тем более об основах синодальной системы. Внешне обер-прокурор своей цели добился – по словам одного из участников собора, близкого к Победоносцеву архиепископа Херсонского Никанора (Бровковича), архиереи в ходе собора обсуждали церковные проблемы, «заботливо обходя, к счастью, устройство Св[ятейшего] Синода и вообще устройство управления русской Церковью»^{403}. Однако результаты такого обсуждения оказались ничтожны: подготовленное архиереями послание, по словам самого обер-прокурора, ограничивалось общими местами и перекладывало всю ответственность в сфере борьбы с сектантством на светскую власть и высшее церковное управление. Вскоре Победоносцеву стало ясно, что его замысел архиерейских соборов закончился неудачей, и после 1885 года их созыв прекратился.

Сталкиваясь с нежеланием обер-прокурора вернуть им реальную власть, расширить их управленческие прерогативы, архиереи, как и белое духовенство, перешли к тактике пассивного сопротивления начинаниям Победоносцева, что вызвало у него недоумение, раздражение, а затем и сильнейший гнев. Стремясь сломить сопротивление церковных иерархов, обер-прокурор вел себя с ними всё более бесцеремонно – переводил из одной епархии в другую без объяснения причин, удалял из Синода, подвергал негласному контролю со стороны своих доверенных лиц.

Порой свою неприязнь к епископам обер-прокурор проявлял в открытых и даже скандальных формах. В разговорах с сановниками, общественными деятелями он не скупился на крайне резкие отзывы об иерархах, не стеснялся порицать их даже в присутствии духовенства их епархий. А. Ф. Кони вспоминал, как провинциальному архиерею, желавшему продлить отпуск в столице для лечения, глава духовного ведомства при всех громко заявил: «А вы бы, владыко, лучше ехали домой в свою епархию. Ну чего вам здесь оставаться. Ведь в карты-то играть и там можно!»^{404} В свою очередь, среди архиереев нарастало недовольство не только самим обер-прокурором, но и всей олицетворяемой им системой церковно-государственных отношений.

Неуклонно накалявшуюся атмосферу системы церковного управления к тому же подогревал зревший в среде преподавателей духовно-учебных заведений протест против ограничения их корпоративных прав, стеснения свободы научного поиска. Еще более резкие формы обретало недовольство семинаристов; его отражением стали участившиеся волнения в духовно-учебных заведениях, постоянно обнаруживаемые там проявления политической неблагонадежности. В 1890-е и особенно в начале 1900-х годов волнения в духовной школе приобрели характер эпидемии. «С семинариями плохо, – жаловался Победоносцев в письме Рачинскому в 1895 году. – А крепкие люди точно вывелись, и власть меняется постоянно»^{405}.

Результатом политики, проводившейся Победоносцевым, стало нарастание тесно переплетавшихся глубинных противоречий, которые неизбежно должны были выйти на поверхность в период глобальных социально-политических потрясений. Так и произойдет в годы революции 1905–1907 годов, причем описанные выше конфликты дополнятся теми, которые будут связаны с действиями главы духовного ведомства в отношении иноверия и религиозного инакомыслия.

«Великий инквизитор»

Пожалуй, взаимоотношения с представителями иноверия и религиозного инакомыслия стали той сферой, где воззрения обер-прокурора столкнулись с реальностью в наиболее резкой и болезненной форме, что повлекло за собой последствия, особенно разрушительные для основ российского социального и политического порядка. Известия о религиозных преследованиях, широко распространявшиеся в России и за рубежом, способствовали складыванию на рубеже XIX–XX веков образа самодержавной государственности как режима исключительно репрессивного, подвергавшего подданных самым изощренным гонениям, в том числе за религиозное инакомыслие. За самим же Победоносцевым вследствие этого закрепилась репутация человека крайне жестокого и безжалостного, фанатика, «великого инквизитора».

Для подобных умозаключений имелись основания. Глава духовного ведомства действительно проявлял упорство в проведении вероисповедной политики, отстаивал ее буквально до последних моментов пребывания у власти и в большинстве случаев отказывался идти на уступки даже тогда, когда это было выгодно ему по тактическим соображениям. Ничто не могло поколебать «русского Торквемаду» – ни ссылки на обострение социально-политической ситуации в стране, ни указания, что своими действиями он лишь подрывает основы того режима, который взялся защищать.

Чем же объяснялась столь бескомпромиссная позиция, в большинстве случаев действительно шедшая вразрез с интересами самодержавия в долговременной перспективе?

Одна из причин носила доктринальный, мировоззренческий характер: признание свободы совести грозило обрушить всю идейно-политическую конструкцию, лежавшую в основе действий Победоносцева. По его мнению, «простые люди», воззрения которых служили наиболее прочной основой традиционного государственного порядка России, именно в силу своей «простоты» оказались бы беспомощны перед натиском иноверных пропагандистов, если бы деятельность последних не возбранялась. Будучи неспособны отделить религиозное от государственного и национального, простолюдины, отпав от православия, немедленно превратились бы во врагов Российского государства и русской народности. Подобные соображения заставляли Победоносцева изо всех сил сопротивляться введению в России свободы совести.

Но дело было не только в этом. Можно предположить, что консервативный сановник в силу особенностей своего мировосприятия, вынесенного из родительского дома интеллектуального багажа до конца не понимал всей глубины причин, вызвавших развитие религиозного инакомыслия в пореформенной России, объясняя его просто – злонамеренными происками врагов господствующей Церкви и «темнотой» народных масс, в то время как в реальности оно было обусловлено значительно более серьезными факторами – сдвигами в фундаментальных основах российского жизнеустройства, последовавшими после Великих реформ.

Характерным было отношение обер-прокурора к так называемой пашковщине – близкому по духу к баптизму религиозному течению рационалистического толка, распространявшемуся с 1870-х годов сначала в столичном высшем свете (возглавлялось богатым аристократом, отставным полковником Василием Александровичем Пашковым), а затем и среди простолюдинов нечерноземных губерний. В глазах Победоносцева пашковщина – впрочем, как и другие виды инаковерия – являла собой «нечто в роде одностороннего помешательства»; ее вожди, не знающие «ни своей веры, ни своего народа», взялись пропагандировать еретическое учение, не стесняясь «подкупать бедный народ подарками и материальными пособиями». В результате «они развели уже в разных губерниях, по городам и в особенности по селам, или узких невежественных фанатиков, ругающихся над Церковью… или толпу лицемеров промышленников, которые, не ценя вообще веры какой бы то ни было, притворством нанимаются в службу Пашкова в виде его агентов и разносят отрицательные учения в невежественной среде, которую вообще нетрудно смутить баснями всякого рода»^{406}.

Отпадение от господствующей Церкви, доказывал Победоносцев, неизбежно ведет и к протесту против государства, потере политической благонадежности, в какие бы внешне традиционные формы религиозное инакомыслие ни облекалось. Именно такая судьба, считал обер-прокурор, и постигла старообрядчество – самое старое и массовое направление русского инаковерия, которое во второй половине XIX века переживало заметный рост и к компромиссу с которым склонялись многие представители российского консерватизма, в частности близкие Победоносцеву по духу славянофилы. Под покровом внешней приверженности историческим традициям, заявлял глава духовного ведомства, в среде старообрядчества давно развиваются низменные тенденции, превратившие его в орудие политической оппозиции. «Простые люди из раскола и не подозревают, – писал он Е. Ф. Тютчевой, – что во главе их становятся, с одной стороны, мужики-кулаки, преследующие личные свои цели властолюбия и своекорыстия, с другой стороны – журналисты… Кто вопиет о свободе раскола? Люди, не скрывающие своих задних мыслей – произвесть смуту и бросить в народ демократические тенденции»^{407}.

Близость и даже идентичность основных течений старообрядчества по вероучению, обрядности и иерархии к господствующей Церкви, привлекавшая к нему симпатии славянофилов, вовсе не была достоинством в глазах Победоносцева, а, напротив, лишь усугубляла исходившую от инаковерия опасность, должна была привести к особенно разрушительным последствиям в случае провозглашения в России свободы совести. Что произойдет, вопрошал обер-прокурор, если «наряду с нашим архиереем… посреди народа» явится «в том же облачении и с той же обстановкой – их самозванец архиерей, взятый из простых мужиков и выбранный мужиком-крикуном? Народ не отличит тогда законного от незаконного – и будет великая смута»^{408}. Стремление некоторых представителей верхов заключить в начале 1880-х годов своего рода союз со старообрядчеством, использовать его консервативный потенциал для борьбы с революцией (в частности, создать из старообрядцев так называемую охранную стражу – проект, с которым носилась Священная дружина) вызывало резкий протест Победоносцева. «Их сегодня ласкают, – возмущенно писал он Каткову, – не замечая, какие задние мысли таятся у вожаков и их ходатаев, заключивших союз с нашей либеральной партией»^{409}.

Руководствуясь подобными соображениями, Победоносцев, едва вступив на пост обер-прокурора, развернул натиск на инаковерие буквально по всем направлениям. Уже в мае 1880 года он добился созыва особого правительственного совещания, которое постановило запретить пашковцам устраивать религиозные собрания и вести благотворительную деятельность, приняло решение конфисковать изданную ими литературу. Лидеры движения Пашков и граф Модест Модестович Корф, попытавшиеся в 1884 году собрать в Петербурге общероссийский съезд представителей различных ветвей инаковерия, были по настоянию Победоносцева высланы за границу, и обер-прокурор бдительно следил, чтобы они не смогли вернуться в Россию.

Глава духовного ведомства всячески стремился сбить ту волну выступлений с требованием расширения свободы совести, которая поднялась в начале 1880-х годов и явилась одним из отзвуков общественно-политического кризиса. Конечно, нельзя сказать, что Победоносцев добился всех поставленных целей. Он, в частности, не смог предотвратить принятие давно готовившегося закона от 3 мая 1881 года, несколько расширявшего права иноверцев, однако постарался ограничить его применение путем принятия разного рода подзаконных актов. О дальнейшем расширении прав представителей религиозного инакомыслия речь, разумеется, уже не шла. При участии Победоносцева в 1883 году была сорвана попытка наиболее крупного течения в старообрядчестве, так называемых поповцев, добиться разрешения на распечатывание алтарей в храмах Рогожского кладбища – их московского центра (подобная мера означала бы важный шаг в сторону признания религиозного равноправия раскольников). В начале 1890-х годов обер-прокурору удалось остановить готовившееся признание старообрядческой иерархии Константинопольской патриархией.

Важнейшим направлением деятельности обер-прокурора стало создание вокруг старообрядцев своего рода информационного и социального вакуума. Через цензуру и Министерство народного просвещения он пресекал организацию выступлений, выход в свет изданий, подготовленных представителями «старой веры» или выражавших им сочувствие. Царь, наследник престола, министры ни в коем случае не должны были встречаться со старообрядцами. Если подобные встречи намечались, Победоносцев буквально обрушивал на своих высокопоставленных адресатов требования избегать всяких контактов с представителями инаковерия, опасаясь, что те используют слова, неосторожно сказанные официальными лицами, в своих интересах.

Наряду со старообрядцами объектами преследований Победоносцева становились, разумеется, представители иных направлений религиозного инакомыслия. Так, в 1894 году он настоял. на принятии специального постановления Комитета министров, призванного резко ограничить деятельность так называемых штундистов – течения баптистского толка, близкого по духу к пашковщине. Согласно постановлению, штунда объявлялась «наиболее вредной сектой», ее последователям воспрещалось проводить молитвенные собрания.

Репрессии против религиозных лидеров, препятствия легализации инаковерия, ограничения религиозной деятельности различных его течений – все эти меры, по мысли Победоносцева, должны были ограничить злонамеренное и своекорыстное влияние верхушки иноверцев на массу их рядовых сторонников, дать возможность властям провести с этой массой разъяснительную и просветительскую работу. Обер-прокурор был глубоко убежден, что, если рядовым последователям инаковерия, которых «дурачат» их вожаки, внятно разъяснить их неправоту, инаковерие падет само собой. Очень важное значение, по мнению сановника, имело вовремя сказанное и правильно составленное заявление, с которым должен был выступить авторитетный церковный орган. Именно такой эффект, с точки зрения Победоносцева, должно было, в частности, произвести пастырское послание к старообрядцам, принятое архиерейским собором в Казани в 1885 году. «Акты эти, – писал он царю, – составляют поистине событие в русской Церкви и, без сомнения, возбудят всеобщий в народе интерес и произведут благотворное впечатление»^{410}.

Чрезвычайно большое значение консервативный сановник придавал организации публичных диспутов – «собеседований» официальных миссионеров с представителями инаковерия, в ходе которых должна была раскрыться ошибочность основ религиозного инакомыслия. Вести такие «собеседования», по мнению Победоносцева, должны были в первую очередь «простецы» – простолюдины-начетчики, которым особенно хорошо удавалось добираться до глубин народного сознания. Сам же народ, считал обер-прокурор, относился к подобным «собеседованиям» и вообще ко всей организованной для него разъяснительной деятельности с величайшим вниманием. Так, когда в 1886 году было решено организовать в Санкт-Петербургской духовной академии диспут между официальным миссионером (одним из типичных патронируемых Победоносцевым «простецов») Ксенофонтом Крючковым и видным представителем старообрядчества Арсением Швецовым, известие об этом, по заявлению главы духовного ведомства, само по себе произвело на народ колоссальное впечатление. «Без всяких объявлений, – писал Победоносцев царю, – по одной вести из уст в уста собирались в академию громадные толпы народа». Эффект, по его словам, был именно таким, на который рассчитывали организаторы: Швецов «потерпел поражение во всех своих аргументах в виду раскольников… и к полному восторгу православных, которые в этом споре научились сами, что им отвечать раскольникам в самых основных понятиях о Церкви, об иерархии, об обрядах».

Обер-прокурор утверждал, что «по всей России, несомненно, разносится весть» об этом диспуте, что он «служит предметом толков повсюду, в лавках между купцами и рабочими, в трактирах и конных вагонах»^{411}. В его переписке, в церковной журналистике, в официальных изданиях духовного ведомства встречается немало схожих упоминаний о благодетельном воздействии, которое оказывают и на инаковерцев, и на православных меры просветительско-разъяснительного характера: «собеседования», проповеди, распространение массовых изданий для народа. Безусловно, сам Победоносцев глубоко верил в их действенность и энергично способствовал максимально широкому их применению. Между тем говорить о каком-то заметном ослаблении инаковерия в России не приходилось. Реальность всё чаще демонстрировала, что двуединая программа – репрессии против вожаков и просветительские меры, – которую «всероссийский наставник» считал ключом к преодолению российского разномыслия, на практике оказывалась недееспособной.

Подобный результат был вызван прежде всего тем, что и недавно возникшие направления инаковерия – пашковщина и штунда, и тем более давно существующие его течения (старообрядчество, традиционное русское сектантство) уже превратились – или быстро превращались – в самостоятельные религиозные деноминации со своей системой воззрений, мироощущением, внутренней структурой, и попытки «разъяснения неправоты» не могли иметь решающего значения. Кроме того, совместить начинания просветительского характера с репрессиями оказалось крайне затруднительно. Поскольку последние реализовать было проще, то очень часто вероисповедные кампании «сползали» в сторону принуждения, хотя глава духовного ведомства пытался, как мог, предотвратить подобный результат. Его письма архиереям и прочим духовным лицам полны призывов не полагаться исключительно на поддержку со стороны полиции и начальства, а активнее прибегать к духовному воздействию. «Многие несут наказания от судов и высылаются административным порядком… – писал в 1893 году Победоносцев архиепископу Полтавскому Илариону (Юшенову) относительно штундистов. – Но эти меры составляют лишь вспомогательное средство… Главное лекарство против штунды надо искать в Церкви. К сожалению, однако, во всех почти епархиальных донесениях о штунде пишется о формальных увещаниях да об административных мерах, но не видно исследования о том, каков священник на приходе и как он действует»^{412}.

Проблемы, встававшие перед Победоносцевым в сфере борьбы против инаковерия, были связаны не только с недостаточной активностью духовных властей, но и с тем, что власти гражданские, в руках которых находился меч государственных репрессий, очень часто вовсе не спешили пускать его в ход. Задачи вероисповедной борьбы были им чужды, средств для эффективного ее ведения не было, а отвечать за волнения и беспорядки, непременно возникшие бы после начала религиозных гонений, пришлось бы в первую очередь им, а не главе духовного ведомства. В результате в течение долгого времени гражданские администраторы и в центре, и на местах на призыв обер-прокурора активизировать натиск на инаковерие отвечали отговорками. «К сожалению, – писал в 1880 году Победоносцев Игнатьеву, – ни гражданская наша администрация, ни духовная не делают дела как следует»^{413}. К концу 1880-х годов ему всё же в определенной степени удалось подчинить гражданскую администрацию своему влиянию, в том числе путем изменения ее состава. Однако тогда с протестом против политики Победоносцева выступил Сенат – орган, в задачи которого входил (особенно после Судебной реформы 1864 года) контроль за точным соблюдением начал законности.

Столкновение главы духовного ведомства с Сенатом со всей очевидностью показало, насколько сильно сложившиеся к концу XIX столетия общественно-политические, административные, правовые реалии противоречили практике религиозных гонений, и продемонстрировало, что поставленная обер-прокурором цель утверждения идеологической монолитности общества была фактически недостижима без ликвидации этих реалий. Гонения на инаковерующих было сложно организовать в том числе и потому, что закон от 3 мая 1883 года всё же предоставлял им определенные права, а Сенат (прежде всего его уголовно-кассационный департамент, во главе которого с 1885 года стоял бывший ученик Победоносцева А. Ф. Кони) требовал строгого его соблюдения. В частности, в течение 1880-х и в начале 1890-х годов Сенат кассировал решения судов и местных властей о закрытии молитвенных собраний штундистов, поскольку по упомянутому закону они имели право устраивать такие собрания. Возмущенный обер-прокурор в обход существовавшего порядка добился, чтобы решения Сената не были опубликованы в официальном издании – «Правительственном вестнике» и, таким образом, не повлияли на действия местной администрации. Однако, по мнению самого главы духовного ведомства, это не улучшило ситуацию кардинальным образом, а потому в 1894 году он, как отмечалось выше, настоял на принятии особого положения, прямо запрещавшего штундистам религиозные собрания.

Принятое положение, казалось бы, позволило продвинуться по пути борьбы с инаковерием, однако вслед за решенными вопросами сразу возникло множество новых. Выявилось, что имевшиеся в распоряжении светской администрации приемы и средства были слишком грубы, чтобы «ухватить» такую зыбкую нематериальную субстанцию, как инаковерие. Что считать молитвенным собранием? Кого именно причислять к штундистам? Дело в том, что последние по вероучению были очень близки к баптистам – признанному в России вероисповеданию, под действие положения 1894 года не подпадавшему. Победоносцеву и властям духовного ведомства приходилось идти на разного рода ухищрения, чтобы придать закону максимально растяжимый характер. Вызываемые в суд эксперты от духовного ведомства стремились причислить к штунде вообще всех инаковерующих, но Сенат указал, что духовное ведомство является в подобных процессах заинтересованной стороной и заявления синодской экспертизы при отсутствии фактических доказательств принадлежности к штундизму не имеют решающего значения.

Стремясь ужесточить преследования инаковерующих, Министерство юстиции, во главе которого с 1894 года стоял единомышленник Победоносцева Николай Валерианович Муравьев, рассылало прокурорам циркуляры, предписывая толковать состав преступлений против веры в смысле, противоположном решениям Сената. По настоянию Муравьева и Победоносцева дела «о совращении в раскол», «об отпадении от православия и ересях» требовалось трактовать как дела «об оскорблении веры» – за это полагалось гораздо более суровое наказание. В 1898 году часть дел «о расколах и ересях» была изъята из ведения А. Ф. Кони и передана другим сенаторам. По словам главы уголовно-кассационного департамента, религиозные преследования «видоизменялись, как протей[24]24
  Протей — в древнегреческой мифологии сын Посейдона, морское божество, наделенное способностью принимать облик разных существ и превращаться в огонь или воду.


[Закрыть], и, будучи поражены и раздавлены в одном месте, возникали в другом или в том же, но с другой окраской»^{414}. Безусловно, при помощи подобных ухищрений властям во главе с Победоносцевым удавалось до известной степени сдерживать развитие инаковерия. Однако нельзя в то же время не видеть, что действия обер-прокурора во многом способствовали дезорганизации работы государственного аппарата, создавали почву для произвола, нарушений законности.

Крайне негативно воспринимая характерное для пореформенной России бурное развитие инаковерия, Победоносцев с опаской относился и к исторически сложившемуся религиозному многообразию в империи, наличию в ее национальных районах большого количества неправославных исповеданий. К подобному отношению российского консерватора во многом подталкивала присущая ему неприязнь ко всякой «пестроте», отсутствию внутренней монолитности. По мнению обер-прокурора, каковы бы ни были обстоятельства вхождения того или иного народа в состав России, в переломный исторический момент и он сам, и исповедуемая им религия – в том числе под воздействием сил, направляемых извне, – могли стать агентами дезинтеграции государства. Внешняя лояльность не должна была вводить в заблуждение. Наоборот, именно в XIX веке над целостностью государства нависла опасность. Так, усиление ислама в Поволжье и Приуралье грозило «поглотить всё население края в мусульманской культуре и татарской народности». В Сибири же и на Дальнем Востоке, утверждал консерватор, до сих пор происходит «глухая, невидимая для администрации, но сильная борьба между русским влиянием и монголо-китайской и тибетской пропагандой»^{415}.

Исходя из подобных соображений, обер-прокурор требовал максимально ограничить влияние неправославных религий, понизить их статус в рамках структур государственного управления. Безусловной ошибкой он считал состоявшееся в XVIII – начале XIX века официальное узаконение иноверных конфессий, юридическое закрепление полномочий их духовных иерархий. «Объясняется это разве тем, – писал в 1891 году глава духовного ведомства наследнику престола Николаю Александровичу, – что двигателями этого дела в канцеляриях были или немцы, или русские, не имевшие духовных связей с русским народом и его историей». Теперь же, в конце XIX века, настаивал Победоносцев, требовалось максимально избегать всего, что могло бы быть истолковано как придание государственного значения иноверию. Так, путешествуя по Сибири, наследник в районах распространения ламаизма (буддизма) ни в коем случае не должен был принимать подношений от лам, по возможности не присутствовать на богослужениях в местных дацанах (монастырях). Обер-прокурор однозначно осуждал деятельность приамурского генерал-губернатора барона Андрея Николаевича Корфа, который «ездит по дацанам, чествует хамбо-ламу (тогда как истинная политика должна клониться к постепенному его принижению)», передал ценные подарки в дацаны и даже представил хамбо-ламу к ордену^{416}.

По мнению консервативного сановника, неправославные исповедания если и могли существовать в России, то лишь на правах своего рода частных обществ, никак не связанных с государственной властью, хотя и находящихся под ее надзором. В 1883 году Победоносцев выступил против предложения бывшего кавказского наместника и председателя Государственного совета великого князя Михаила Николаевича учредить в Тифлисе за государственный счет мусульманское женское училище. «Когда, – заявлял глава духовного ведомства, – правительство русское берет на себя это дело и роль, так сказать, блюстителя за воспитанием в строго мусульманском законе – положение становится фальшивым»^{417}.

По мнению Победоносцева, в торжественных случаях не следовало оказывать государственные почести армянскому католикосу, несмотря на то, что его деятельность вполне соответствовала интересам российского правительства. Что касается ходатайств о разрешении преподавания в Тифлисской гимназии на армянском языке, то их, по мнению обер-прокурора, не стоило принимать в расчет. «Католикос угрожает выходом (то есть отставкой. – А. П.), – писал глава духовного ведомства Делянову. – А пусть его выходит. Если правительство слабо, оно этого убоится. Если же оно имеет твердую мысль, то от него зависит не утвердить новых выборов (католикоса. – А. П.)… А всего существеннее – взяться за церковные имения. Это будет надежная узда»^{418}.

По инициативе главы духовного ведомства и его сотрудников из числа церковных иерархов в правительстве было начато обсуждение законопроектов, направленных на ограничение автономии иноверных религий. И хотя наиболее радикальные предложения о полной отмене официального узаконения неправославных конфессий не прошли, закрепленные государственной властью права иноверия всё же были существенно ограничены.

В рамках текущей управленческой деятельности обер-прокурор бдительно следил за функционированием иноверческих религиозных организаций – в частности, в 1885 году скрупулезно контролировал подбор кандидата на должность оренбургского муфтия (духовного главы мусульман европейской части России). Претендент должен был быть «индифферентен в религиозном смысле». Однако и здесь надо было проявлять бдительность, ибо «индифферентизм религиозный иногда удобно соединяется с фанатизмом политическим или племенным»^{419}.

Попытки Победоносцева вмешиваться в жизнь иноверных исповеданий, поставить их под свой контроль касались самых разных течений иноверия, однако его наибольшее внимание и самую острую неприязнь вызывал, безусловно, католицизм.

Католическая церковь, по крайней мере со времен Польского восстания, воспринималась Победоносцевым как передовой отряд и едва ли не главное орудие натиска, направленного с Запада, и в силу этого – как наиболее зловещий враг России. Папство, писал он Николаю II в 1899 году, во всём поддерживает западные государства, которые «высматривают наши болезни и хотят ими воспользоваться и, где возможно, прижать нас». В основе деятельности католической церкви лежит стремление к мировому духовному господству, прежде всего – подчинение своей власти России, и даже смена лиц на папском престоле не может внести в эту линию никаких изменений: «…вековая политика римской курии остается та же, и каков бы ни был папа, он не властен изменить ее». В России, подчеркивал обер-прокурор, взаимоотношения с католицизмом осложнялись веками существовавшим русско-польским соперничеством: в пределах Российского государства «на Литве и в юго-западном крае масса русского народа составляет предмет исторической, доныне длящейся тяжбы между Россией и Польшей». «Это, – заявлял Победоносцев, – вопрос жизни и смерти между ними и нами: быть или не быть России»^{420}.

Считая, что компромисс между православием и Россией, с одной стороны, католицизмом и польским движением – с другой, абсолютно невозможен, Победоносцев выступал категорически против смягчения национально-религиозной политики на западных рубежах империи, к чему в начале 1880-х годов склонялся ряд высокопоставленных сановников, в частности варшавский генерал-губернатор Петр Павлович Альбединский. Бытует мнение, писал обер-прокурор Игнатьеву в октябре 1881 года, что в Польше и Западном крае[25]25
  Западным краем в XIX веке именовалась территория современных Литвы, Белоруссии и Правобережной Украины, до времен Екатерины II входившая в состав польско-литовского государства – Речи Посполитой.


[Закрыть] «всё будто бы уже замирено и спокойно. А я думаю совсем напротив: именно теперь настает кризис дела»^{421}. Поэтому консервативный сановник методично срывал все попытки компромисса с иноверием. «В настоящее время, – заявлял он в письме министру внутренних дел Д. А. Толстому, – даже не Альбединский правит, а его канцелярия, состоящая из поляков и полякующих»^{422}. По настоянию обер-прокурора был сохранен обрусительный характер начальных народных школ в Польше и западных губерниях. Прекратилось случавшееся ранее перечисление в католицизм бывших католиков и униатов, заявлявших, что их насильственно приписали к православию. Эти и другие меры надолго обеспечили жесткую национально-религиозную политику на западных рубежах империи, содействовать проведению которой с 1883 года стал герой Русско-турецкой войны генерал-фельдмаршал Иосиф Владимирович Гурко, заступивший на место умершего Альбединского.