Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Считая «простой народ» наиболее надежной опорой правительства, Игнатьев и служащие его министерства разработали (зачастую – в продолжение курса Лорис-Меликова) ряд мер по улучшению материального положения народных масс. Был осуществлен перевод крестьян на обязательный выкуп, то есть юридически ликвидировались последние элементы зависимости бывших крепостных от помещиков. Началась ликвидация подушной подати, для борьбы с малоземельем был создан Крестьянский банк, выдававший ссуды на покупку участков. У Победоносцева все эти меры вызывали неприязнь, так как качества, особенно ценимые им в народе, – благочестие, преданность царю и историческим основам русской государственности – были, с его точки зрения, явлениями сугубо духовного порядка и никак не зависели от материального положения, улучшение которого могло даже разрушить пресловутую народную «простоту». «Я, – писал Победоносцев Игнатьеву, – считаю его (Крестьянский банк. – А. П.) фальшивым учреждением, одним из звеньев той фальшивой цепи, которую заплела политика Л[орис]-Меликова и Абазы… Это трата даром государственных] денег и внесение в народное сознание начал развращающих»^{265}. Постепенно между министром внутренних дел и его покровителем начали углубляться разногласия. Однако окончательно несовместимость воззрений двух государственных деятелей выявилась в связи с попыткой Игнатьева созвать Земский собор, в конечном счете приведшей к отставке министра-славянофила.

Созыв Земского собора, по мысли Игнатьева и поддерживавшего его И. С. Аксакова, должен был увенчать проводившуюся в 1881–1882 годах «народную политику» и воплотить в конкретные институциональные формы ту самую поддержку самодержавия народом, которая, по мысли славянофилов, и составляла основу существовавшего в России государственного порядка. При посредстве Земского собора – органа сугубо совещательного, многолюдного (три тысячи депутатов), состоящего преимущественно из крестьян, – царь должен был вступить в непосредственное общение с народом через голову «испорченных» интеллигенции и чиновничества, а российская государственность вернулась бы на исторический самобытный путь развития. У Победоносцева подобные прожекты не могли вызвать ничего, кроме отторжения. Славянофильский Земский собор был в его глазах обычной формой представительства – столь же неприемлемой, как и план Лорис-Меликова. По мнению консервативного сановника, несмотря на весь «самобытный» антураж, собор, будь он созван, привел бы Россию к развалу столь же быстро, как и собственно конституционные проекты. «Если, – писал обер-прокурор царю, – мысль… не определится в самом правительстве – никакое собрание ее не выработает и не даст правительству твердой воли, без которой невозможна деятельность. А если воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание – это будет революция, гибель правительства и гибель России»^{266}.

Времена, когда правительство действительно могло опираться на свободное выражение «народного духа», оформленное в виде особых государственных институтов, давно прошли, заявлял обер-прокурор, и попытка возродить их выдает в славянофилах неисправимых утопистов. «Древняя Русь, – писал царю Победоносцев, – имела цельный состав, в простоте понятий, обычаев и государственных потребностей, не путалась в заимствованных из чужой, иноземной жизни формах и учреждениях, не имела газет и журналов, не имела сложных вопросов и потребностей»^{267}; после реформ Петра I и особенно Александра II былая цельность оказалась потеряна, «простота» раздроблена и хранилась «по дальним углам», воплощаясь в деятельности отдельных усердных тружеников. Объединяющим началом для них может быть лишь самодержавие, а не какая-либо форма представительства. В силу этого проект Игнатьева-Аксакова, с точки зрения Победоносцева, был однозначно неприемлем, а сам министр не заслуживал поста в правительстве. Столкнувшись с его попытками вести двойную игру (весной 1882 года Игнатьев вознамерился повторить маневр самого Победоносцева годичной давности, попытавшись добиться от Александра III утверждения своего проекта без совета с министрами), обер-прокурор настоял на отставке своего недавнего протеже. В результате проект введения в России представительства, отвергнутый весной 1881 года в либерально-западнической форме, спустя год потерпел поражение и в форме «самобытной».

В 1881–1882 годах, еще до возникновения планов созыва Земского собора, Победоносцев, размышляя над политической злобой дня, тесно общался еще с одним известным общественным деятелем, Б. Н. Чичериным – выдающимся ученым, историком-правоведом, активистом земского движения. Обер-прокурора связывали с ним давние и тесные отношения: в 1860-е годы они были коллегами по Московскому университету, преподавали наследнику престола Николаю Александровичу. В воззрениях Чичерина, стоявшего на правом фланге западнического либерализма, Победоносцева могли привлекать неприязнь к демократии, апология сильной власти и государственного единства России. В период общественно-политического кризиса конца 1870-х – начала 1880-х годов Чичерин, отчасти сходясь в этом с Победоносцевым, выступал против планов правительства Лорис-Меликова расширить свободу печати, закрепить права студенческой молодежи и ограничить административные репрессии, полагая, что все эти инициативы лишь расширят возможности для революционно-социалистической пропаганды. Не одобрял консервативный западник и меры по повышению материального благосостояния народа – нарушая помещичьи права собственности, они должны были лишь возбудить в крестьянах несбыточные надежды на дальнейшие льготы. «В действительности, – уверял Чичерин в составленной для Александра III записке «Задачи нового царствования», – этот грозный крестьянский вопрос не что иное, как миф, созданный воображением петербургских либералов, не без значительного влияния социалистов»^{268}.

Реальной опорой царской власти, настаивал Чичерин, являются вовсе не неопределенные «самобытные начала» социальной и политической жизни и еще менее уловимые монархические настроения «простого народа», а вполне осязаемые материальные интересы имущих слоев, в первую очередь земельных собственников. Именно на них, по мнению историка-правоведа, и следовало ориентироваться правительству. Однако для сплочения этих слоев вокруг престола, а главное, для привития им навыка самостоятельной политической деятельности какая-то форма умеренного представительства всё же понадобится. Создав такое представительство, полагал Чичерин, «правительство не будет уже чувствовать себя бессильным в своем одиночестве; собрав вокруг себя все охранительные элементы страны, оно может смело вступить в борьбу с крамолой»^{269}. Именно по этому пункту Победоносцев, доселе благосклонно внимавший рассуждениям бывшего коллеги по Московскому университету, высказал решительное несогласие. Обер-прокурор мог лишь повторить Чичерину свою давнюю мысль, что источник прочности правительства – не в какой-либо социальной опоре, а в нем самом. «Вы сами пишете, – указывал Победоносцев, – что предлагаемое Вами учреждение необходимо предполагает твердое правительство; но этого данного не имеется, и Вы же хотите, чтобы поср[еди] этого учреждения прав[ительст]во стало твердым. Тут есть круг, в котором мысль безысходно вращается»^{270}. По просьбе Чичерина Победоносцев передал составленную тем записку царю и его брату, великому князю Владимиру Александровичу, но в дальнейшем отказался поддерживать недавнего единомышленника.

В начале 1882 года Чичерин – в том числе и для реализации намеченной им программы – избрался на пост московского городского головы, а в мае 1883-го во время коронации Александра III выступил с программным заявлением. Он высказал надежду, что правительство в скором времени так или иначе осознает необходимость опереться на консервативные слои общества и само привлечет их к отправлению государственной власти. Речь была воспринята как требование конституции, и Чичерину по настоянию царя пришлось подать в отставку. Подобному итогу, безусловно, способствовало влияние идей, проповедовавшихся Победоносцевым.

Вслед за выступлениями против Игнатьева и Чичерина обер-прокурор сыграл заметную роль в срыве еще одной попытки разбудить самостоятельную консервативную инициативу общества, поспособствовав в конце 1882 года ликвидации так называемой Священной дружины. Данная структура, при всей экстравагантности ее замысла (разгромить революционеров их же средствами, создав из числа сторонников монархии, прежде всего представителей великосветских кругов, тайную организацию для борьбы с крамолой), всё же исходила из обоснованной мысли, что правительство, действуя лишь собственными силами, не сможет изменить ситуацию к лучшему. Победоносцев же увидел в дружине лишь абсурдную попытку «раздвоить» власть на открытую и тайную, неформальную.

Обер-прокурору, стороннику неограниченных прерогатив самодержца, казалось неприемлемым одновременное существование «законного правительства» и «правительства дружины», при котором частным лицам «дана власть повелевать, производить аресты, требовать насильственных мер, составлять политические совещания». Главным мотивом основателей Священной дружины, в том числе личного друга царя, министра императорского двора и уделов графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, была, по Победоносцеву, лишь одержимость «бесом политического честолюбия»^{271}. В результате создания дружины, утверждал обер-прокурор, царю стала грозить смертельная опасность, ибо в ситуации «раздвоения властей» со временем окончательно должно было исчезнуть представление о том, кто по праву осуществляет управление, а кто не имеет для этого никаких оснований, но сумел проникнуть во власть, прикидываясь защитником монархии. Доводы Победоносцева возымели действие, его демарш способствовал роспуску дружины. Воронцов-Дашков сохранил дружеские отношения с царем и остался в его ближайшем окружении, но лишился возможности играть самостоятельную политическую роль, на что, вероятно, рассчитывал.

Устранив или оттеснив от власти политических конкурентов, сорвав реализацию проектов, альтернативных его собственным, Победоносцев в начале 1880-х годов вознесся на вершину политического влияния, сосредоточив в своих руках такую власть, что с ним едва ли мог соперничать кто-либо из явных или тайных советников монархии, в былые времена стоявших у престола. Авторитет бывшего профессора в глазах молодого царя был поистине безграничен. Это немедленно отразилось на положении обер-прокурора в рядах правительственных сановников. «Победоносцев, – писал А. Ф. Кони, – не кичился и не рисовался своим влиянием, но все немедленно почувствовали, что это «действительный тайный советник» не только по чину…[16]16
  На самом деле чин действительного тайного советника Победоносцев получил только в 1883 году.


[Закрыть] Большинство говоривших в [Государственном] Совете стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения или сочувствия тому, что они говорили, подделываясь под взгляды eminence grise[17]17
  Серого кардинала (фр.).


[Закрыть] или «великого инквизитора», как они его заочно называли»^{272}.

Влияние Победоносцева было настолько значительным, что в ряде случаев ему действительно трудно было подобрать аналог в истории самодержавия. Обер-прокурор не просто имел регулярный прямой доступ к царю – а эта привилегия составляла тогда важнейшую пружину власти, и за обладание ею боролись все политические честолюбцы; он еще и сам решал и сообщал Александру III, когда и по каким вопросам тот должен его принять. «Когда происходит что-то весьма безобразное, – писал в конце 1881 года Победоносцев Е. Ф. Тютчевой, – я пишу к нему со всей откровенностью. Тогда он обыкновенно… благодарит и зовет к себе»^{273}. Стоит отметить, что для молодого государя в первые годы его царствования общение с бывшим наставником стало насущной потребностью, без его поддержки он чувствовал себя буквально беспомощным. «Да ведь ты не знаешь, какие были прежде отношения, – говорил Победоносцев Половцову в 1889 году, когда былая близость к царю уже начала уходить в прошлое. – Когда я не видал его недели две, то он писал мне записки в таком роде: «Я Вас давно не видел, заходите, я хочу с Вами переговорить о многих делах»^{274}.

В некоторых случаях воля обер-прокурора, казалось, почти до неразличимости сливалась с волей его августейшего воспитанника и едва ли не подменяла ее. Победоносцев, в частности, сам решал, что имел в виду царь, когда давал то или иное распоряжение, и в каких случаях его приказ подвергся влиянию «толков и перетолкований»; брал на себя смелость судить, в какой степени то или иное решение царя было самостоятельным или принятым под нажимом чужой (как правило, злонамеренной) воли. По поводу одного из законопроектов, вызвавших его недовольство, он написал Александру III: «Не сомневаюсь, что от Вас исходит верная и вполне справедливая мысль общая. Но едва ли все подробности применения возможно признавать исходящими от Вас лично»^{275}. Разумеется, даже применительно к началу 1880-х годов нельзя говорить, что царь полностью лишился индивидуальности, оказавшись целиком в тени Победоносцева, но всё же влияние последнего действительно было беспрецедентно велико. Как же сам обер-прокурор обосновывал подобное положение дел, объяснял себе и окружающим свое исключительное положение в рамках правительственного аппарата самодержавного государства?

Важнейшим аргументом, использовавшимся Победоносцевым, прежде всего в письмах царю, была его ссылка на уникальные качества, которые он почти чудесным образом сумел сохранить, пройдя все ступени бюрократической лестницы. Обер-прокурор считал, что ему присущи свойства, вовсе не характерные для основной массы чиновников, – прямота, искренность, бескорыстие, умение отречься от эгоистических интересов во имя потребностей страны и народа. Это, по мнению Победоносцева, давало ему право вмешиваться в решение любых государственных вопросов. «Я не могу молчать, – писал обер-прокурор Александру III в одном из первых писем начала нового царствования, – долг мой говорить Вам… Вы, конечно, чувствовали, при всех моих недостатках, что я при Вас ничего не искал себе и всякое слово мое было искреннее. Бог меня так поставил, что я мог говорить Вам близко, но, поверьте, счастлив бы я был, когда бы не выезжал никогда из Москвы и из своего маленького дома в узком переулке»^{276}.

Победоносцев усиленно создавал легенду о себе как о человеке, равнодушном к соблазнам власти, попавшем на вершину государственной пирамиды почти случайно, едва ли не против собственной воли и пребывающем на этой вершине исключительно ради исполнения верноподданнического долга – обязанности весьма тягостной, требующей постоянного самоограничения. Интересно, что многие современники воспринимали царского наставника через призму именно этих воззрений. Подобное отношение к обер-прокурору отразилось в потоке писем от многочисленных просителей и прожектеров, принадлежавших к разным слоям общества, буквально накрывшем его с начала нового царствования. «Вы известны России из ее сановников как коренной русский, шедший прямым путем учености и упорного труда, – писали Победоносцеву. – Вы человек честный, верноподданный не на словах. За популярностью никогда не гонялись, и за эту-то честность Вас большинство преданных государю людей любит и уважает»; «Вы, по слухам, человек русский и православный, говорят, Государь любит Вас, и Вы можете приносить ему величайшую пользу, открывая ему глаза и говоря правду»^{277}.

Представление о «прямоте» и «искренности» консервативного сановника, судя по всему, достаточно широко распространившееся и в обществе, и в верхах, породило интереснейшее явление – адресованные Победоносцеву письма политических оппонентов, в которых те пытались напрямую объясниться с ним, повлиять на него и, возможно, даже переубедить. Создаваемый самим государственным деятелем образ «бескорыстного» и «беспристрастного» советника власти, видимо, давал надежду на это. «Я особенно дорожу Вашим мнением, потому что Вы высказываете оное прямо», – писал обер-прокурору в 1883 году бывший министр народного просвещения Александр Васильевич Головнин, антипатичный ему и как один из столпов правительственного либерализма 1860-х, и как приближенный великого князя Константина Николаевича. «Вы вызвали меня на откровенность, потому-то считаю Вас человеком искренним»^{278} – с такими словами незадолго до своей отставки обратился к Победоносцеву министр финансов Н. X. Бунге, пытавшийся в меру сил отстаивать в правительстве Александра III либеральные принципы государственной политики. Известный журналист Григорий Константинович Градовский, видимо, надеясь быть услышанным, пытался в середине 1890-х годов убедить обер-прокурора смягчить цензурные гонения и оказать тем самым услугу «той самой печати, к которой Вы так отрицательно относитесь, но с которой Вы всё же связаны своими публицистическими трудами»^{279}. Все подобные обращения показывали, что Победоносцева, при всей непримиримости его политики, всё же не воспринимали как «обычного» реакционера. Для современников он явно выделялся на общем фоне высокопоставленных правительственных чиновников. Самого же обер-прокурора шедший в его адрес поток обращений еще раз убеждал в его особой миссии, уникальной роли.

Консервативный сановник был убежден, что одна из важнейших задач, которую он призван выполнить, – служить связующим звеном между царем и народом, доносить до высот престола подлинные нужды и настроения подданных. Победоносцев не сомневался, что именно в его руках сосредоточивается информация, адекватно отражающая ситуацию в стране, и что именно он может точно ее истолковать благодаря верности «народному духу». «С утра и до вечера вижу я людей, отовсюду приезжающих, всякого чина и звания; до меня доходит много известий о явлениях, совершающихся в местной жизни», – писал он Александру III в конце 1881 года. Критикуя в 1886 году политику Бунге, Победоносцев обосновывал свой демарш тем, что в протесте против курса, проводимого либеральным министром финансов, «сходятся все сословия – и государственные люди, и дворянство, и коммерческий люд, и крестьянство», о чем ему, Победоносцеву, доподлинно известно. «Каждый день приносит мне новые свидетельства о том, какое волнение в умах возбуждено этим делом во всей России»^{280}, – писал обер-прокурор в том же году касательно еще одного экономического вопроса – введения государственной нормировки производства сахара, – по которому у него также было собственное мнение. Представление о себе как уникальном носителе единственно правильной информации, освещающей обстановку в стране, служило для Победоносцева еще одним предлогом для вмешательства в дела, весьма далеко отстоявшие от сферы его компетенции.

Диапазон вопросов, для решения которых бывший наставник царя обращался непосредственно к своему августейшему воспитаннику, поражает как разнообразием, так и отсутствием какой-либо иерархии, структуры. Речь шла и о крупных, стратегических вопросах, и о мелких и даже мельчайших частных случаях, и об устройстве судеб отдельных, часто совершенно случайных людей. За обсуждением перспективы отношений больших конфессиональных групп в западных губерниях Российской империи следовал протест против передачи части здания Адмиралтейства под размещение канцелярских служителей. Снабдив царя указаниями относительно стратегии России на международной арене, обер-прокурор переходил к устройству судьбы некой герцогини де Феррари (урожденной Анненковой), а от него – к организации лечения жителей уездного города Белого, покусанных бешеным волком. Регулярно объезжая регионы страны[18]18
  География поездок Победоносцева была весьма обширна. Сразу после вступления на пост обер-прокурора в 1880 году он объехал Верхнее Поволжье, Прибалтику, Юго-Западный край (Киев, Житомир, Одесса), в следующем году побывал в Варшаве. В дальнейшем глава духовного ведомства ездил в Ростов-на-Дону, Кисловодск, Пермь, Екатеринбург, Полтаву, Курск, Псков, Владимир, регулярно бывал в Москве, Казани, Крыму.


[Закрыть] в качестве руководителя духовного ведомства, Победоносцев посылал царю подробные реляции, стремясь выявить и пресечь все нарушения государственного порядка. Так, побывав в 1887 году в Смоленской и Витебской губерниях, он счел необходимым особо известить царя, что один из смоленских частных приставов вымогает у отставных солдат взятки, удерживая у себя их пенсионные книжки.

По каждому из многочисленных вопросов, затрагивавшихся Победоносцевым, у него было твердое мнение, и практически во всех сферах он считал себя авторитетом. Рассуждая об экономике, он уверенно указывал на причины падения курса рубля и давал рекомендации по исправлению ситуации. Обсуждение тем, касавшихся искусства, сопровождалось указанием, каковы должны быть содержание и композиция тех или иных художественных произведений (в частности, памятника Александру II в Кремле). В сферу внимания обер-прокурора попадали планы тайного приобретения правительством железнодорожных концессий в Персии и на Балканах, учреждение элеваторов и зерновых складов, принадлежавших смешанной российско-американской компании, организация международного транзита по Тифлисско-Бакинской железной дороге, устройство судьбы некоего индийского принца, бежавшего в Россию от преследований англичан… Разумеется, Победоносцеву могли указать – и очень часто это делали, – что он, мягко говоря, слабо разбирается в тех предметах, о которых берется судить. Однако для него подобные заявления большого значения не имели. Консервативный сановник был убежден, что как раз вмешательство такого человека, как он – честного, благонамеренного, хранящего верность «народному духу», – позволит разрешить многие сложные вопросы, оказавшиеся не под силу узким специалистам с их формализованным, догматическим мышлением.

Близость к царю и опора на «народные начала», считал Победоносцев, давали ему право выступать в некоторых случаях в качестве неформального первого министра, в той или иной степени объединять деятельность руководителей правительственных ведомств, – словом, выполнять ту функцию, в которой остро нуждался российский государственный аппарат с его далеко зашедшей к концу XIX века разобщенностью отдельных бюрократических структур. Обер-прокурор существенно влиял на деятельность ряда министерств – народного просвещения, юстиции, внутренних дел, отчасти – иностранных дел: по своей инициативе давал министрам инструкции относительно решения различных вопросов их компетенции, сообщал доходившую до него информацию о состоянии дел в их ведомствах, а главное – снабжал подробными характеристиками служивших у них чиновников, указывал, кого следует уволить, наказать или наградить, повысить. Выезжая на места (особенно в такие «проблемные» регионы, как Кавказ), обер-прокурор нередко собирал там совещания местных светских и духовных деятелей, стремясь обеспечить координацию и определить направление их трудов. В столице же бывший наставник царя не останавливался даже перед тем, чтобы властным тоном давать указания самым высокопоставленным должностным лицам, включая родственников царя, в частности его дядю, председателя Государственного совета великого князя Михаила Николаевича.

Разумеется, и в царской семье, и среди сановников образ действий Победоносцева не мог не вызвать протеста. Обер-прокурора всё чаще обвиняли в том, что он «занимается всем, кроме своего духовенства, столь нуждающегося в управлении»^{281}. Однако до тех пор, пока глава духовного ведомства пользовался доверием царя, он мог не обращать внимания на любые проявления недовольства. В глазах Победоносцева его образ действий был единственно возможным. Он, видимо, полагал, что любая попытка как-то структурировать его общение с царем, встроить его в рамки определенной иерархии задач или ведомственной специализации внесет в этот процесс ненавистные ему «канцелярщину» и «формализм» и тем самым на корню сгубит тот самый «живой дух», который должен был являть собой отличительную черту самодержавной формы правления.

Понятно, что главным носителем «живого духа» в рамках правительственного аппарата должен был наряду с царем стать сам Победоносцев. Здесь ему пришлось нелегко: на него, в силу избранной им управленческой концепции, обрушился колоссальный поток дел, проблем и посетителей. Груз забот, который добровольно принял на себя трудолюбивый сторонник «живого самодержавия», с трудом поддавался описанию. «Удивляюсь, – писал Победоносцев Е. Ф. Тютчевой уже в конце 1881 года, – как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне»^{282}. Близкие и сослуживцы обер-прокурора, учитывая его не слишком крепкое здоровье, уговаривали его хотя бы на время дать себе отдых, но он считал это совершенно невозможным, учитывая и обстановку в стране, и особый, как он считал, характер лежавшей на нем миссии. «Ах, где тут отдых! Когда в Севастополе борцы стояли на бастионах, валялись в казематах, разве кто озабочивался тем, что они себя изнуряют?»^{283} – отвечал Победоносцев доброхотам, которые, глядя на его «страшно изморенное лицо», рекомендовали ему работать поменьше.

Все приемы управленческой деятельности обер-прокурора соответствовали избранному им основному стилю поведения. У него не было секретаря («на мою руку трудно прибрать человека»), фактически не существовало четко установленных приемных часов. «Я себе не принадлежу вовсе, – писал глава духовного ведомства О. А. Новиковой, – и пришедший ко мне человек нередко должен ждать долго и уступить место другому»^{284}. Схожими принципами руководствовались в работе и его ближайшие сотрудники, прежде всего Владимир Карлович Саблер (1847–1929), с 1883 года занимавший должность управляющего канцелярией Синода, а с 1892-го – товарища (заместителя) обер-прокурора. «Подвижен страшно, всюду успевает, и без него я, конечно, не знал бы, как быть и что делать, – все личные сношения на нем»^{285}, – писал о нем глава духовного ведомства Рачинскому в 1899 году. Не щадил себя, занимаясь административной деятельностью, и сам Константин Петрович – часто проводил целый день в работе, с утра не имея во рту маковой росинки. Случалось, во время совещаний он падал в обморок от усталости.

Подобный режим работы не мог не сказаться на ее качестве, но Победоносцев, видимо, считал, что иначе преодолеть застарелый бюрократизм государственного аппарата просто не получится. В борьбе против «гидры бюрократизма» он вмешивался во всё новые сферы государственной деятельности, расширяя едва ли не до бесконечности сферу своих интересов. Однако особое внимание обер-прокурора привлекали как государственное управление в сферах религии, культуры и образования, а также тесно связанная с ней духовно-идеологическая деятельность на международной арене, так и борьба с революционным движением.

Пристальный интерес обер-прокурора к данной области правительственной политики диктовался, прежде всего, его убеждением, что все проявления общественной нестабильности связаны с подстрекательствами извне. Он полагал, что внутренних источников у антиправительственных выступлений быть попросту не могло, ибо население, если его не «смущали» противники государственного порядка, склонно было хранить спокойствие. «И здесь, как всюду, главным источником порчи служат состоящие вне семинарии агитаторы, устранение коих необходимо для водворения порядка в учебных заведениях», – писал обер-прокурор директору Департамента полиции В. К. Плеве по поводу волнений в духовно-учебных заведениях в начале 1880-х годов.

Поскольку источники подстрекательств, находившиеся вне социального организма, по определению не могли быть многочисленны, возникала надежда обеспечить обществу вожделенные «спокойствие» и «тишину», выявив и устранив всех злоумышленников. Поэтому Победоносцев настаивал на крайне жестких мерах против любых проявлений недовольства, полагая, что устранением конкретных подстрекателей обществу обеспечивается стабильность на будущее. Так, в случае с беспорядками в духовных учебных заведениях он требовал от гражданских властей не ограничиваться внутрисеминарскими дисциплинарными взысканиями и не перекладывать наказание на семинарское начальство, а подвергнуть зачинщиков аресту без дополнительного расследования, по прямым указаниям властей духовного ведомства, причем дела арестованных не должны были впоследствии пересматриваться в судебном порядке. «Не есть ли нелепость, – вопрошал Победоносцев в письме Плеве, – что для всех этих случаев одно орудие деятельности есть юстиция, со всеми ее формальностями?»^{286}

Мысль о возможности утверждения в обществе прочного порядка только в случае устранения всех злоумышленников подталкивала обер-прокурора к поиску всё новых источников крамолы. Постепенно это начинало напоминать попытку вычерпать море решетом; однако Победоносцев, видимо, полагал, что он, с его трудолюбием и целеустремленностью, в духе возложенной на него особой миссии, сможет решить любые задачи, в том числе и эту. Трудолюбивый сановник буквально забрасывал администраторов, ведавших политическим сыском, – министра внутренних дел, его товарищей (заместителей), директора Департамента полиции – информацией, которая, по его мнению, могла способствовать поимке опасных революционеров. Полицейским властям немедленно отсылались все сведения, касавшиеся обер-прокурору достойными внимания: почерпнутые из частных писем, случайных разговоров, недавно вышедших книг, газетных и журнальных статей и пр.

Руководители сыскных органов, зная, каким авторитетом пользовался обер-прокурор у царя, старались максимально вежливо относиться к его указаниям и всячески подчеркивали, что строго следуют намеченной им политике. На все письма главы духовного ведомства давался ответ, из Департамента полиции ему присылались отчеты по борьбе с подпольем и ведомственные обзоры истории революционного движения. Вместе с тем, пусть и в подчеркнуто тактичной форме, руководители полицейских ведомств вынуждены были намекать Победоносцеву, что информация, которую он присылает, либо уже известна им, либо не представляет оперативной ценности. «В статьях о крамоле, – писал обер-прокурору Плеве, – истина перемешивается с вымыслом так тесно, что на непосвященного они нагонят лишь туман»^{287}. Бурная деятельность, развернутая Победоносцевым на ниве борьбы с крамолой, по большей части вместо пользы приносила вред, отвлекая полицейских от их прямых обязанностей.

Современников поражало стремление Победоносцева следить едва ли не за всем происходившим в Российской империи. Он пытался лично прочитывать массы выходивших в стране периодических изданий, обращая внимание на все детали их содержания, вплоть до публикуемых в них объявлений. Показателен эпизод, относящийся к 1886 году. Обер-прокурор настоятельно рекомендовал министру внутренних дел обратить внимание на поступившую в продажу почтовую бумагу «с конвертами отвратительного красного цвета» и водяным знаком в виде красного петуха, в котором он усмотрел одновременно и призыв к революционным беспорядкам, поджогам, и намек на республиканскую Францию (одним из ее символов был галльский петух). Вполне могло быть, считал консервативный сановник, что посредством распространения такой бумаги злоумышленники подавали сигнал к восстанию или, по крайней мере, давали понять публике, что речь идет о его неизбежности^{288}.