Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

В этой ситуации отношения Каткова с его сторонниками, с одной стороны, и Победоносцева – с другой, становились всё более натянутыми. Приезжая в Петербург, московский публицист, по словам Феоктистова, «лишь изредка крайне неохотно посещал Константина Петровича», а за глаза, «в тесном кружке своих приятелей, отзывался о нем с озлоблением»^{450}. Безусловно, влиятельные консерваторы не могли не делиться своими оценками с Александром III, и со временем он начал смотреть на своего бывшего наставника именно их глазами, постепенно разделяя широко распространенное в обществе суждение о сугубо негативистской направленности его взглядов и деятельности. «…отличный критик, но сам ничего создать не может»; «…одной критикой жить нельзя, надо идти вперед, надо создавать», – говорил (очевидно, в 1890 году) император С. Ю. Витте, добавляя, что сам он уже давно не слушает своего старого учителя^{451}.

Итог, к которому пришел обер-прокурор, был глубоко закономерен: выявилась утопичность его воззрений, вышли наружу противоречия, изначально заложенные в его взглядах. Столкновения главы духовного ведомства с соратниками по консервативному лагерю стали показателем наличия глубоких расхождений в рядах консерваторов – расхождений, которые во многом предвещали конфликты на общественно-политической арене в первые годы XX века. Что же касается самого Победоносцева, то многим современникам казалось, что его политическая карьера закончится уже в начале 1890-х годов, но он остался на своем посту еще на полтора десятилетия. Однако роль, которую он играл в верхах, существенно изменилась.

Глава шестая
ЗАКАТ КАРЬЕРЫ

В преддверии политических перемен

Ослабление политического влияния Победоносцева совпало, а отчасти было напрямую связано с важными изменениями в функционировании государственной машины – изменениями, во многом вызванными его собственными действиями. В борьбе за власть бывший наставник царя, проповедовавший принцип неограниченного самодержавия, всегда стремившийся использовать неформальные методы управления, раскрепостил такие политические силы, с которыми не смог справиться, что в значительной степени подорвало его позиции в верхах. Ослаблению реноме Победоносцева способствовало и то, что он, безоговорочно уверенный в своей правоте (и, видимо, рассчитывавший на полную поддержку со стороны государя), начал задевать интересы лиц, стоявших близко к трону, и влиятельных политических институтов, веками служивших опорой монархии.

Одним из таких неотъемлемых атрибутов политической системы самодержавия были великие князья – родственники царя, которым по соображениям престижно-символического характера вверялись важные посты на государственной и особенно военной службе. Участие в правительственной деятельности членов августейшего семейства, окруженных многочисленной родней, с собственными дворами и свитой, вызывало у Победоносцева сильнейшее раздражение. «Какая язва эти великие князья!»^{452} – открыто заявил он однажды в кулуарах Комитета министров. Через родственников царя, тесно связанных с либеральничающими и фрондерствующими столичными кружками и салонами, влияние испорченной и праздной великосветской среды могло просачиваться на верхние этажи власти, что, по мнению консервативного сановника, было совершенно недопустимо. Практическое воздействие большинства великих князей на государственную политику следовало свести к минимуму. Победоносцев буквально третировал председателя Государственного совета великого князя Михаила Николаевича, требуя от Александра III, чтобы тот указывал своему дяде, как следует решать те или иные дела. По вопросам, связанным с управлением морским министерством, обер-прокурор (видимо, опираясь на свой опыт руководства Добровольным флотом) давал рекомендации царю через голову его брата – генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича. Наконец, уже в 1890-е годы глава духовного ведомства выступил против царского кузена, великого князя Константина Константиновича, литератора и президента Академии наук, которого одно время прочили на пост министра народного просвещения. «А этот К. Р. (литературный псевдоним великого князя. – А. П.) заставит еще много говорить о себе, ибо им владеет шайка сикофантов (то есть доносчиков, клеветников. – А. П.) и ласкателей!»^{453} – раздраженно писал в 1900 году Победоносцев Рачинскому.

Неудивительно, что, действуя таким образом, обер-прокурор очень быстро нажил себе весьма влиятельных врагов. «Вы не посетуете на меня, Константин Петрович, если я подам государю записку о преобразовании Синода?» – иронично вопрошал Алексей Александрович, узнав, что обер-прокурор начал давать царю советы по реорганизации управления флотом. В прошлое царствование, подчеркнул генерал-адмирал, Победоносцев использовал такой прием, чтобы ссорить Александра Александровича с отцом и дядей Константином Николаевичем; теперь же эти времена прошли, родственники царя составляют единое целое, и действовать прежними методами обер-прокурору никто не позволит. С неприязнью – видимо, под влиянием других членов царской семьи – начала относиться к своему старому учителю и императрица Мария Федоровна. Она заявила, что ненавидит Победоносцева, «потому что это человек, который во всё вмешивается и ничего не в состоянии сотворить»^{454}. Безусловно, подобное отношение ближайшего царского окружения неизбежно вело к ослаблению позиций главы духовного ведомства в верхах. Однако в еще большей степени ему способствовало столкновение обер-прокурора с консервативными силами вне правительства – прежде всего, с руководителями органов печати охранительного направления.

Вопрос об отношении к консерваторам, не входившим в правительство и отстаивавшим свои взгляды через выпускаемые ими периодические издания, был для Победоносцева одним из самых сложных. С одной стороны, он охотно использовал консервативные газеты и журналы для борьбы с всё еще остававшимися в правительстве либералами и поворота политики властей в нужное ему русло. С другой стороны, он, видимо, полагал, что консервативные журналисты, привлекаемые к политической борьбе, должны были оставаться под контролем правительственных бюрократов, не претендовать на самостоятельную роль и – после выполнения своей задачи – возвращаться к сугубо публицистической, пропагандистской деятельности. Естественно, подобный план был невыполним. Руководители консервативных газет и журналов, почувствовав вкус к власти и резонно рассудив, что без их содействия осуществление правительственной политики на охранительных началах будет невозможно, решительно отказались следовать указаниям Победоносцева. Попытки обер-прокурора оттеснить их от рычагов влияния на государственное управление вызвали с их стороны самый решительный протест. Со всей определенностью об этом заявил Катков в 1883 году в письме главе духовного ведомства: «Не знаю, почему кажется Вам, что пуще всего следует ограждать себя, да и других во власти сущих людей от соприкосновения со мной в вопросах государственного значения… Почему же я такое ядовитое существо, что все… должны от меня сторониться и затыкать уши, и что всё, в чем можно подозревать мое участие, должно a priori считаться негодным?»^{455}

Эстафету борьбы консервативных публицистов за расширение своего политического влияния принял у Каткова, скончавшегося в 1887 году, В. П. Мещерский, когда-то не без помощи Победоносцева сумевший улучшить отношения с царем, но давно тяготившийся бесцеремонной опекой со стороны обер-прокурора. Причиной – а возможно, лишь поводом – начавшихся разногласий послужили предпринятые главой духовного ведомства в 1887 году попытки помешать преобразованию «Гражданина» в ежедневную газету и, тем самым, значительному усилению авторитета и независимости Мещерского. Столкнувшись с сопротивлением прежнего покровителя, сиятельный публицист немедленно провозгласил себя невинной жертвой беспочвенных придирок обер-прокурора и заявил, что оставаться в сфере его влияния у него теперь нет никакой возможности.

«Ваша беспощадная, неумолимо-жестокая ненависть ко мне»; «Никто так много не сделал мне зла, как Вы»^{456} – подобными фразами начали пестреть письма Мещерского, адресованные Победоносцеву.

Добившись желаемого преобразования «Гражданина», князь-публицист на его страницах (а также на страницах регулярно подаваемого царю рукописного «дневника») развернул критику Победоносцева и возглавляемого им ведомства. Мещерский бил по наиболее уязвимым сторонам деятельности обер-прокурора, доказывая царю, что тот недостаточно эффективно отстаивает консервативные начала. Так, жесткая политика главы Синода по отношению к иноверию, доказывал редактор «Гражданина», лишь отталкивала от правительства вполне лояльных и законопослушных людей; поддержание авторитарных начал в системе церковного управления обессиливало Церковь, не позволяло ей стать влиятельной общественной силой; выступление против греческой иерархии на Ближнем Востоке шло вразрез с каноническими началами церковного управления и т. д. Мещерский сумел доказать царю, что он – не меньший консерватор, чем Победоносцев, чьи нападки на него вызваны не принципиальными соображениями, а исключительно личной неприязнью. В связи с этим Александр III постепенно перестал обращать внимание на жалобы своего старого учителя и не принимал, несмотря на его многочисленные и порой отчаянные обращения, никаких мер против Мещерского.

Князь постепенно перехватывал у Победоносцева функцию, которую тот считал важнейшей: рекомендацию кандидатов на ключевые государственные посты. Так, ставленником Мещерского был Иван Алексеевич Вышнеградский, назначенный в 1887 году министром финансов вместо либерального бюрократа Бунге. Спустя два года редактор «Гражданина» сумел, несмотря на упорное сопротивление Победоносцева, провести на пост государственного контролера своего давнего союзника и сотрудника Тертия Ивановича Филиппова. Включение Филиппова в состав правительства стало для главы духовного ведомства серьезным ударом, так как новоиспеченный государственный контролер считался знатоком именно церковных вопросов и давно рассматривался как один из претендентов на пост обер-прокурора. Над Победоносцевым навис дамоклов меч отставки. «Что я ноньче могу, я ничего не могу, ноньче по «Гражданину» людей назначают»^{457}, – жаловался Константин Петрович окружающим.

Всё больше огорчений причиняли обер-прокурору и поступки императора, неуклонно выходившего из-под его контроля. Но надо отметить, что поведение Александра III во многом было результатом влияния тех самых идей, которые внушал ему старый наставник. Настойчивое педалирование принципа самодержавия, помноженное на проповедь широкого использования в управлении неформальных приемов, опоры на интуицию и чутье – всё это не могло рано или поздно не толкнуть самодержавного правителя на путь импровизаций и непредсказуемых действий, выходивших за рамки сложившегося порядка управления. Столкнуться с последствиями таких действий обер-прокурору и всему правительству пришлось, в частности, в 1889 году при подготовке закона о земских начальниках. На последней стадии обсуждения царь своей властью, без внимания к мнению Государственного совета, распорядился ликвидировать один из важнейших элементов судебной системы – мировых судей. Обер-прокурор, по словам Половцова, был «поражен до крайности» этим решением; однако государственный секретарь внятно разъяснил, что тот лишь пожинал плоды своих усилий – кто, как не он, приучил Александра III считать Государственный совет «оппозиционной корпорацией»?^{458}

Вспышки самовластия имели место и во многих других случаях. Так, некомпетентные личные указания монарха и его ближайшего окружения стали одной из причин крушения царского поезда у станции Борки в 1888 году. Назначенная после этого ревизия Министерства путей сообщения была поручена протеже Мещерского Альфреду Альфредовичу Вендриху, который своими действиями на грани произвола довел ревизуемое ведомство до дезорганизации. Вновь Победоносцев вынужден был сетовать на тяжкие последствия царского самовластия: «…нельзя так управлять делами, что ни с кем не говорить, никого не допускать, а только приказывать то, что нравится». Однако современникам была ясна связь между подобным образом действий и теми принципами, которые проповедовал обер-прокурор в начале 1880-х годов. Он, отмечал Половцов, отстранил советников царя, «уничтожил в начале царствования совещания, надеясь остаться единственным руководителем и не предвидя, что будет тоже при первом случае прогнан самодержцем и помазанником Божиим, который по самим теориям Победоносцева не нуждается ни в чьих советах»^{459}.

Уже к концу 1880-х годов большинство современников были уверены, что дни политического влияния обер-прокурора сочтены. В верхах открыто говорили, что царь продолжает держать в правительстве своего старого наставника исключительно в знак благодарности за ту роль, которую он сыграл в начале десятилетия. Половцов в 1890 году описывал опустевший кабинет и прихожую Победоносцева, в которых еще год назад было тесно от разного рода посетителей – прожектеров, искателей протекции и др. О кардинально изменившемся положении обер-прокурора в верхах свидетельствовали и резкое сокращение количества посланий[26]26
  В 1881 году Победоносцев направил Александру III 42 письма, в 1882-м – 26, в 1883-м – 24, в 1884-м – 9, в 1885-м и 1886-м – по 18, в 1887-м – 21, в 1888-м – 14, в 1889-м – 6, в 1890-м – 4, в 1891-м – 9, в 1892-м – 8, в 1893-м – 10, в 1894 году – 2 письма.


[Закрыть], которые он писал царю, и изменение их тематики (почти исключительно церковные вопросы), и их заискивающий тон. Победоносцеву теперь приходилось ловить каждую возможность увидеться с монархом, а иногда – и не всегда успешно – напрашиваться на встречу с ним.

Судя по ходившим в обществе слухам, в правительственных кругах в начале 1890-х годов уже обсуждалась отставка Победоносцева, которая, судя по всему, должна была произойти путем перемещения на почетный, но маловлиятельный пост. По некоторым данным, главе духовного ведомства прочили своего рода педагогическую миссию – должность товарища (заместителя) председателя Государственного совета, которым предполагалось сделать наследника престола Николая Александровича.

Слухи об отставке обер-прокурора продолжали некоторое время циркулировать и после неожиданной кончины Александра III в октябре 1894 года и воцарения Николая II. В качестве преемника Победоносцева на посту главы духовного ведомства молва уверенно называла Т. И. Филиппова. Сам обер-прокурор, по воспоминаниям современников, выглядел в эти дни «осунувшимся, похудевшим, в самом мрачном расположении духа». «Я теперь не у дел, – заявлял он доверенным собеседникам, – теперь нужны не мы, старики, а новые, свежие силы»^{460}. Однако время шло, об отставке Победоносцева не объявлялось, и постепенно стало ясно, что он останется на своем посту. С чем же был связан подобный поворот дел?

Однозначно на этот вопрос ответить сложно. Можно предположить, что на решение Николая II повлиял чисто эмоциональный фактор – почтение ученика к престарелому наставнику (последний император, как и его предшественник, прослушал у Победоносцева курс правоведения). Не следует также забывать, что молодой монарх, относясь с величайшим пиететом к памяти отца, стремился – по крайней мере на первых порах – во всём следовать его заветам, а обер-прокурор воспринимался живым воплощением духа прошлого царствования и, казалось, мог дать ответ на вопрос, как повел бы себя в той или иной ситуации Александр III. Можно, однако, предположить, что новый царь руководствовался холодным политическим расчетом. В памяти современников Николай II остался как монарх, «любивший ссорить своих министров и считавший этот прием верхом дипломатического искусства»^{461}, сознательно удерживавший в правительстве государственных деятелей разных направлений, дабы не допустить чрезмерного усиления ни одного из них. В этом плане обер-прокурор мог пригодиться царю как участник придворно-бюрократической игры, противовес реальным или потенциальным либеральным тенденциям в верхах.

Так или иначе, но Победоносцев остался в правительстве, хотя прежнего влияния (за исключением, возможно, первых двух лет царствования Николая II) уже не имел. Его роль, помимо руководства духовным ведомством, сводилась теперь к выполнению сравнительно немногих функций. Так, его как старейшего из сановников назначали председателем разного рода межведомственных совещаний. В декабре 1896 года обер-прокурор возглавил особое совещание по вопросу о сокращении рабочего дня, в июне 1898-го – совещание по вопросу о размежевании полномочий между полицией и фабричной инспекцией, в июле и декабре того же года – два совещания, посвященных политике самодержавия в Финляндии (в связи с наметившимся ее ужесточением). Разумеется, в качестве высокопоставленного чиновника глава духовного ведомства принимал участие и в работе других совещательных органов при центральной власти.

Во всех случаях Победоносцев стремился действовать исходя из консервативных воззрений, особо подчеркивая необходимость сохранения патриархальных начал организации общества. Так, при обсуждении в Государственном совете законопроекта об ответственности хозяев фабрик перед рабочими за несчастные случаи обер-прокурор выступил против, мотивируя, что это внесет ненужную регламентацию во взаимоотношения хозяев предприятий и работников. Победоносцев, по словам Витте, заявил, что «в России между работодателями и рабочими существуют… совершенно патриархальные отношения, что наши работники на фабриках, собственно говоря, есть землепашцы и землевладельцы, что они не разорвали связи с землей и что таким образом мы этим проектом как бы хотим создать в России пролетариатство, рабочих-пролетариев, кочующих с одной фабрики на другую»^{462}.

Нежелание консервативного сановника вносить регламентацию в отношения между хозяевами и работниками не означало, что он собирался оставить их вовсе без правительственного надзора. Такой надзор – в духе благожелательного государственного попечительства над всеми слоями общества – должна была осуществлять так называемая фабричная полиция, проект создания которой был выдвинут обер-прокурором и министром внутренних дел в ходе совещания 1896 года. В случае необходимости фабричная полиция была призвана оказывать давление на работодателей, склонять их к уступкам, ограничивая тем самым безусловную «свободу договора найма», за которую ратовало Министерство финансов. Его глава, ставивший на первый план соображения экономической эффективности, сорвал принятие закона о фабричной полиции, доказав, что ее деятельность приведет к подрыву конкурентоспособности российской промышленности^{463}. Тем не менее само выдвижение подобного законопроекта показывало, насколько прочно вера в благодетельность государственного попечительства держалась в правительственных верхах даже на пороге XX века.

В вопросе об отношении к Финляндии Победоносцев исходил из своих централизаторских установок, однако проводить их в жизнь он предпочитал (видимо, из тактических соображений) в относительно мягкой патриархальной форме, по возможности сглаживая острые углы. Обер-прокурор в письме к О. А. Новиковой заявлял, что «Финляндия – самая счастливая страна в мире, пользуется полным миром и процветанием благодаря тому, что состоит под скипетром России и живет на счет России»^{464}. Исходя из этих соображений, российское правительство имело право требовать ограничения финской автономии. В то же время на практике, возглавляя совещания, посвященные финляндскому вопросу, Победоносцев вел дело к компромиссу. В частности, он с сомнением отнесся к перспективе распространения на северную окраину империи общегосударственного закона о воинской повинности, предлагал учитывать местные интересы и требования. Можно предположить, что осторожность обер-прокурора в данном случае была вызвана и печальным опытом натиска на автономию Остзейского края в 1880-е – начале 1890-х годов, неудачные результаты которого стали серьезным ударом по его репутации^{465}.

Выступая за сохранение патриархальных начал общественного устройства и требуя в ряде случаев осторожности при осуществлении правительственной политики, престарелый консерватор в то же время не упускал случая встать на пути тех политических тенденций, которые считал недопустимыми. Так, выдвигавшиеся некоторыми сановниками предложения по расширению компетенции земств и распространению земской системы на новые территории вызвали резкий протест обер-прокурора. Присущие органам местного управления элементы выборности так и не удалось гармонично совместить с правительственным контролем, на что, видимо, надеялся Победоносцев в ходе выработки земской контрреформы. В связи с этим земства по-прежнему подвергались острой критике обер-прокурора. «Земские учреждения, – заявлял он, – в нынешнем виде вносят в отправление государственное безнравственные начала безответственности, разрушая сознание долга и необходимую определительность и способность к учету хозяйственных операций»^{466}. Из этих соображений обер-прокурор добился отклонения предложенного министром внутренних дел проекта введения земств в западных губерниях. Он выступал также против передачи органам самоуправления функций социальной помощи, сорвал в 1899 году принятие закона, разрешавшего земствам учреждать при управах специализированные комиссии по отдельным отраслям управления. В 1900 году он поддержал законопроект об ограничении земского налогообложения и изъятии из ведения земств продовольственного дела.

Земство было далеко не единственным общественным явлением, вызвавшим в 1890-е – начале 1900-х годов негативную реакцию обер-прокурора. Он выступал против уступок студенческому движению, проектов введения в России всеобщего начального обучения, реформы крестьянской общины и многого другого. Постепенно именно эта, отрицательная сторона его деятельности стала выходить на первый план. Во многом благодаря этой эволюции за Победоносцевым закрепилась репутация «бюрократического нигилиста», начисто лишенного какого-либо позитивного начала. Усилению негативизма в деятельности Победоносцева, помимо нарастания его одиночества в правительстве, способствовали и метаморфозы, которые в начале царствования Николая II претерпевала его роль при венценосце. Чтобы осмыслить суть этих метаморфоз, нужно вернуться в 1894–1896 годы, когда перед обер-прокурором, казалось бы, открылась возможность многое начать заново и вернуть себе хотя бы часть того политического влияния, которым он пользовался при Александре III.