Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

«Бюрократический нигилист»

Вступление на престол в октябре 1894 года молодого императора Николая Александровича, который, как и его отец, в свое время был учеником обер-прокурора, казалось, давало престарелому сановнику шанс возродить систему отношений с носителем высшей власти, существовавшую в 1880-е годы. К активным действиям Победоносцева подталкивало и то, что обстоятельства воцарения Николая II – неопытного, не слишком хорошо известного в правительственной среде и слабо знакомого с механизмом власти – отчасти напоминали события тринадцатилетней давности. В этих условиях, полагал обер-прокурор, было абсолютно необходимо, чтобы возле молодого царя появился опытный политический наставник, в роли которого он, естественно, видел себя. Уже в ноябре 1894 года престарелый обер-прокурор послал Николаю II свои письма его отцу, написанные в первый год его царствования. «Ведь Вы никого не знаете, – убеждал Победоносцев царя, – Ваш отец при вступлении на престол был в таком же положении – я один был около него. И теперь, если Вам что понадобится, то пошлите за мной – ведь мне ничего не нужно, я желаю только служить Вам»^{467}.

Сходство обстоятельств начала двух царствований усугублялось в глазах Победоносцева еще и тем, что либеральные силы в обществе и в верхах, казалось, полностью разгромленные при Александре III, вновь подняли голову и, полагал обер-прокурор, готовились взять реванш. В частности, он считал очень подозрительным, что среди лиц, получивших награды и назначения в Государственный совет в начале 1895 года, были старые сотрудники Лорис-Меликова. Впоследствии Константин Петрович писал Николаю II об этих днях: «Те же люди и прежние их сподвижники проснулись и готовились возобновить ту же агитацию. Тотчас же пущена была смута во всех концах России»^{468}. Словно сама судьба подталкивала обер-прокурора вновь на переломном этапе истории сыграть решающую роль, вмешаться в ход событий, направив государственный корабль в нужное русло. Механизмы же и формы такого вмешательства оказались весьма своеобразными.

Нужно еще раз отметить, что все происходившие в обществе изменения, с точки зрения обер-прокурора, были признаком деградации, носили деструктивный характер. Затрагивая в первую очередь жизнь «испорченной» общественной верхушки, они в то же время не касались фундаментальных основ общественного уклада, уходивших корнями в глубь веков. Общество, несмотря на все попытки разрушить его социальные и идеологические устои, оставалось в основе своей неизменным. В этих условиях правительству для устранения наносных порывов к реформаторству нужно было лишь твердо заявить о своей приверженности традиционным началам политического курса. Причем чем неуступчивее будут власть имущие, тем покорнее их велениям общество.

Думается, именно этими соображениями определялись действия консервативного сановника в середине 1890-х годов. Дабы остановить надвигавшуюся смуту, он попытался с максимальной точностью воспроизвести свои действия тринадцатилетней давности. Так, своеобразным повторением манифеста от 29 апреля 1881 года стала в глазах обер-прокурора первая публичная речь политического характера, с которой Николай II выступил перед представителями общества 17 января 1895 года, назвав «бессмысленными мечтаниями» надежды умеренной оппозиции на введение в России органа парламентского типа. Точно установлено, что автором речи был именно Победоносцев^{469}. Основной посыл выступления молодого царя («охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный Родитель») почти полностью соответствовал формулировке манифеста 1881 года («утверждать и охранять самодержавную власть для блага народного от всяких на нее поползновений»). Выступление Николая II, по мнению Победоносцева, призвано было сыграть ту же самую роль, которую когда-то сыграл манифест его отца: сказанное царем «твердое слово, которое потом огласилось бы», внесло бы успокоение в общество и надолго пресекло бы все конституционные поползновения.

Точно так же, как в начале 1880-х годов, для оздоровления системы государственного управления следовало назначить на ключевые посты достойных кандидатов, и рекомендовать царю таких людей стало важнейшей задачей Победоносцева. Так, по совету обер-прокурора в 1895 году Министерство внутренних дел возглавил его давний протеже Иван Логгинович Горемыкин, во взаимоотношениях с которым Победоносцев отчасти попытался воспроизвести те принципы, которыми руководствовался при контактах с Н. П. Игнатьевым. В апреле следующего года на пост главы цензурного ведомства вместо Феоктистова, который стал «ленив до крайности и небрежен», был назначен рекомендованный обер-прокурором Михаил Петрович Соловьев. Главным критерием выдвижения, как и ранее, считалась способность к «живой», небюрократической деятельности. Так, при обсуждении кандидатуры Горемыкина Победоносцев особо подчеркивал: «…первый в России знаток крестьянского дела и деревню знает не на бумаге только. Не принадлежит к числу канцелярских верхоглядов»^{470}. Соловьев же, бывший мировой судья в Царстве Польском и делопроизводитель военного министерства, к цензуре никакого отношения не имел и попал в поле зрения Победоносцева как автор иллюстраций-миниатюр к Священному Писанию и публицист, активный член Императорского Палестинского общества.

Лица, получившие назначения благодаря протекции Победоносцева, должны были, как и в 1880-е годы, руководствоваться в своей деятельности его указаниями, а сам обер-прокурор видел себя в роли неформального главы правительства. Так, Горемыкин, подобно Игнатьеву, вскоре после назначения стал получать от него письма с наставлениями по руководству министерством. Полностью в сфере влияния консервативного сановника оказалась цензура; современникам даже казалось, что она целиком перешла из ведения Министерства внутренних дел под контроль главы Синода. Что же касается Министерства народного просвещения, то Победоносцев, как отмечалось выше, сумел в 1896 году сорвать планы передачи этого ведомства великому князю Константину Константиновичу, считая того слишком либеральным. Степень влияния консервативного сановника на учебные дела в это время казалась современникам столь значительной, что пост министра прочили его ближайшему сотруднику, товарищу (заместителю) обер-прокурора Владимиру Карловичу Саблеру или даже ему самому – с сохранением за ним должности главы духовного ведомства.

Возможность реализовать свои планы, открывшаяся в середине 1890-х годов, буквально окрылила Победоносцева – он вновь почувствовал себя нужным и востребованным, стал, как и в 1880-е, вникать в самые разные дела, давать указания руководителям различных ведомств по вопросам, которые считал важными. «Никогда еще не бывало у меня столько забот в голове и столько бумаг на столе, – писал он О. А. Новиковой в начале 1895 года. – Не поверите, до чего с 20 октября (то есть с начала царствования Николая II. – А. П.) увеличились и усложнились наши заботы»^{471}. Молодой монарх в это время с почтением выслушивал рекомендации своего престарелого учителя. Хорошо информированная генеральша А. В. Богданович отмечала в феврале 1896 года, что «обер-прокурору всегда открыты двери к царю»^{472} и что советы Победоносцева оказывают заметное влияние на правительственную политику. Казалось, в придворных сферах и правительственных кругах возрождается то почти неограниченное влияние главы духовного ведомства, которым он располагал в начале царствования Александра III. Однако период нового возвышения консервативного сановника оказался недолгим.

Очень скоро стало ясно, что попытки Победоносцева пресечь развитие в обществе нежелательных, с его точки зрения, тенденций, а по сути, остановить ход времени посредством окрика с высот престола утопичны. Императорская речь 17 января 1895 года, несмотря на все заверения обер-прокурора, вместо ожидаемого умиротворения вызвала озлобление значительной части общества. Как ни старался Победоносцев доказать в письмах высокопоставленным корреспондентам, что «на простых людей и на деревни слово государя произвело благотворное воздействие», что присутствовавшие депутаты «вздохнули свободно»^{473}, напряженность в стране неуклонно нарастала. Речь 17 января фактически стала отправной точкой обострения противостояния между властью и значительной частью общественных кругов, которое в конечном счете станет одной из главных причин крушения «старого порядка» в России.

Кандидаты на ключевые государственные посты, которых обер-прокурор подбирал на основании опыта «живого общения», интуиции, непосредственных впечатлений, ощущения духовной близости, в реальности чаще всего не соответствовали его представлениям. Так, за мнимой способностью Горемыкина вести дела «небюрократическим» путем скрывались безразличие, желание уйти от ответственности. Выяснилось, что он «был ленив и равнодушен до крайности и избегал всяких личных отношений и бесед»^{474}. Соловьев же своей сумбурной деятельностью поставил цензурное ведомство буквально на грань развала. Не имевший никакого опыта работы в сфере цензуры, он, видимо, попытался всё начать «с чистого листа», радикально изменить методы надзора за печатью: карал и миловал издания по своему произволу, навязывал редакциям сотрудников и пр. Деятельность недавнего протеже стала для обер-прокурора истинным потрясением. «Я виноват, – писал Победоносцев Рачинскому, – что, поверив первому впечатлению, поместил его на должность начальника печати. Тут он действовал как безумный и посеял зло непоправимое»^{475}.

Сама манера обер-прокурора вмешиваться во все дела и предлагать решения по самым разным вопросам в новых условиях выглядела неуместно, архаично, очень быстро начала вызывать негативную реакцию у высокопоставленных сановников, а главное – у царя. Уже в конце 1896 года тот с насмешкой заявил, что «Победоносцев нарекомендовал ему много министров, а теперь начал рекомендовать ему корпусных командиров»^{476}. Почувствовав, что влияние престарелого сановника начало снижаться, большинство бюрократов немедленно перестали прислушиваться к рекомендациям, которыми их по старой памяти пытался снабжать обер-прокурор. Это поветрие коснулось в том числе и получивших назначения благодаря протекции главы духовного ведомства, в частности Горемыкина. «В течение всего своего правления, – жаловался обер-прокурор в письме Рачинскому, – он ни разу не последовал моей рекомендации и ни разу ничего не сделал, о чем я просил его»^{477}. В целом политическое влияние Победоносцева ощущалось лишь в 1895–1896 годах, позднее он вовсе не обладал тем колоссальным могуществом, которое продолжала приписывать ему молва. «В первые два года, – жаловался он впоследствии Витте, – когда меня изредка спрашивали, я давал ответ… А затем меня уже и не спрашивали»^{478}.

Утрата, на этот раз окончательная, той позиции, с которой Победоносцев мог оказывать принципиальное влияние на политику правительства, стала для него тяжелым ударом – ударом не только по личным амбициям, но и по всей его политической концепции, согласно которой система управления самодержавной монархии просто не могла существовать, если при царе не находился советник, близкий по духу к народу и способный к живой, небюрократической деятельности. По замечанию А. В. Богданович, обер-прокурор выглядел «совсем больным, высохшим». В мае 1901 года генеральша сделала запись в дневнике: «Он очень самолюбивый человек, любит доминировать, а за последнее время он у царя никакой роли не играет, влияния у него там никакого, потому и сохнет»^{479}.

К началу XX века в поведении Победоносцева особо заметными становятся деструктивные ноты. Негодуя на несправедливо, по его мнению, выказываемое ему пренебрежение, он начал демонстративно заявлять о бессмысленности всей текущей административной и законотворческой деятельности, давать резкие отзывы о коллегах по правительству. Чтобы показать всю глубину своего отчуждения от государственных дел, обер-прокурор перестал ездить в Государственный совет, посылая туда вместо себя своего заместителя Саблера.

Критическим подходом практически ко всему новому в 1890-е – начале 1900-х годов постепенно начинает определяться и содержание тех мер, которые Победоносцев считал необходимым проводить в рамках своей правительственной деятельности. Именно как проявление негативизма, неспособности выдвинуть какую-либо позитивную программу была воспринята в верхах развернутая обер-прокурором в 1893–1895 годах кампания против введения в России всеобщего начального обучения. Выступив вместе с Витте против мер продворянского характера, Победоносцев в то же время не поддержал выдвинутый министром финансов проект преобразования крестьянской общины, что также расценивалось современниками как доказательство исключительно критического настроя обер-прокурора («По обыкновению, раскритиковал то, что не от него исходило»^{480}, – писал по этому поводу Половцов). Наконец, еще одним доказательством якобы присущего главе духовного ведомства «бюрократического нигилизма» стала его борьба против попыток расширения прав земств и введения земских учреждений в западных губерниях (провал последней меры стал одной из причин отставки Горемыкина в 1899 году).

Обер-прокурором всё чаще овладевали отчаяние, ощущения безнадежности и бессилия, предчувствие подступающей неизбежной катастрофы. «С тяжелым чувством подходим к новому столетию, – писал он Новиковой в конце 1900 года. – Нигде просвета не видно, и горизонты закрыты, и люди ходят как опьянелые»^{481}. Те характерные для консервативного сановника управленческие приемы и методы, которые раньше срабатывали, теперь всё чаще оказывались неэффективными. Именно к этому времени в первую очередь относятся хлесткие высказывания бывшего воспитателя царя, шокировавшие современников, создавшие ему, помимо клейма «бюрократического нигилиста», репутацию скептика и циника, «Мефистофеля самодержавия». Поскольку эта репутация стала неотъемлемой частью расхожих представлений о Победоносцеве, закрепившихся в общественном сознании на рубеже веков и отчасти перекочевавших в исторические труды, необходимо остановиться на том, как она сложилась и насколько соответствовала действительности.

В воспоминаниях современников, общавшихся с Победоносцевым, сохранились упоминания о демонстративно эпатирующих фразах, которые собеседники, безусловно, не ожидали услышать от высокопоставленного чиновника. Помимо упоминавшегося выше изречения, что «Россия – это ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек», мемуаристы приводят еще ряд фраз схожего характера.

A. Ф. Кони вспоминал, что Победоносцев называл русских «ордой, живущей в каменных шатрах». «Кто нынче не подлец», – якобы, по словам Мещерского, заявил обер-прокурор Т. И. Филиппову, сомневавшемуся в нравственных качествах одного из своих сотрудников. «Всё равно кого назначить: один – мерзавец, другой – дурак»^{482} – таков, в передаче еще одного мемуариста, был ответ Победоносцева Николаю II, просившему помочь сделать выбор между кандидатами на пост министра внутренних дел Вячеславом Константиновичем Плеве и Дмитрием Сергеевичем Сипягиным.

Примерно тогда же глава духовного ведомства заявлял B. В. Розанову, что социалисты – «не суть легкомысленные люди и безбожники, а совершенно правильно указывают на полную немощь теперешнего государственного строя». И совсем уж шокирующе звучало сделанное Е. М. Феоктистову заявление, что революция в России неизбежна, «что никакая страна в мире не в состоянии была избежать коренного переворота, что, вероятно, и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу»^{483}. Некоторые современники, услышав от бывшего воспитателя царя подобные высказывания, просто отказывались верить своим ушам, уходили от него в состоянии крайнего изумления, уверовав в необычайную загадочность духовного мира человека, пребывавшего в течение десятилетий на вершине власти, сделавшего всё, чтобы не допустить на эту вершину веяния новой эпохи, и теперь, по-видимому, разочаровавшегося в собственных усилиях. Подобные трактовки существенно повлияют на образ Победоносцева в целом ряде литературных и художественных произведений, созданных на рубеже веков. Однако насколько достоверными были сами сведения о высказываниях обер-прокурора, приводимые в воспоминаниях современников? Не являлись ли они если не выдумкой, то существенной стилизацией, результатом искажений и домыслов, вызванных либо политическими причинами, либо просто стремлением придать своему повествованию более эффектный характер?

Представляется, что сведения, изложенные в воспоминаниях Розанова и Феоктистова, достаточно благожелательно относившихся к Победоносцеву и искренне стремившихся разобраться в особенностях его мировоззрения, в целом соответствуют действительности. Что же касается мемуаров Мещерского, Кони, Гиппиус и великого князя Александра Михайловича, то здесь, возможно, имело место преувеличение («все вокруг подлецы»), однако и в их основе, видимо, лежали какие-то реальные факты. Из разных источников известно, что и в 1890-х годах, и раньше обер-прокурор публично крайне резко отзывался о положении дел в подвластном ему духовном ведомстве. «Что же мудреного, Ваше величество, там настоятель целый день пьян» (по поводу беспорядков в Александро-Невской лавре); «Отдавать детей в монастыри? Да ведь их там развратят!» (в ответ на предложение использовать обители для исправления малолетних преступников); «Ну уже взяток в консисториях избежать невозможно»^{484} – эти и подобные фразы служили основой для характеристик Победоносцева, получивших широкое хождение в обществе и оставшихся в памяти современников, а затем и потомков.

Во второй половине 1890-х – начале 1900-х годов имел место казус: реальный политический вес обер-прокурора в эти годы неуклонно снижался, а интерес к нему в обществе, напротив, рос, сопровождаясь мифологизацией и самой его фигуры, и роли, которую он играл в системе государственного управления. Очень большое влияние на формирование представлений о Победоносцеве, помимо его деятельности в правительстве, оказывали его начинания на идеологическом поприще, которым он, несмотря на потерю влияния в верхах (а может быть, благодаря ей), по-прежнему уделял огромное внимание. «Пишущий» сановник, сановник-публицист – это явление, крайне нехарактерное для XIX века, привлекало к Победоносцеву всеобщий интерес и побуждало размышлять над особенностями его взглядов и личности не только публицистов и общественных деятелей, но и представителей литературы и искусства. Сама же деятельность обер-прокурора на ниве идеологии, начавшаяся задолго до 1890-х годов, приобрела в этот период особые черты, углублявшие интерес современников к нему.

Сановный публицист

Активизация идеологической деятельности Победоносцева в 1890-х – начале 1900-х годов, на первый взгляд парадоксально совпавшая с упадком его политического влияния, объяснялась рядом причин. Прежде всего, для обер-прокурора она была, по сути, последним шансом хоть как-то повлиять на российское общество – если не пресечь, то по крайней мере приостановить развитие тенденций, которые он считал деструктивными. Кроме того, рубеж XIX–XX веков был отмечен целым рядом явлений, которые, казалось, открывали для консервативного сановника новые возможности на поприще идеологической борьбы. Речь шла в первую очередь о значительной активизации контактов России с Западом – в дипломатической (заключение в 1891–1893 годах франко-русского союза) и культурной, личной сферах. В России стали заметно больше интересоваться происходящим в Европе, внимательнее следить за новинками европейской интеллектуальной и художественной жизни, с большим энтузиазмом воспринимать появляющиеся на Западе социально-политические теории. Все эти тенденции обер-прокурор, никогда не перестававший уделять внимание событиям на Западе, немедленно решил использовать в своих интересах. К этому времени относится целый ряд публикаций, подготовленных Победоносцевым на основании текстов западных авторов, прежде всего консервативных.

Использование в идейной полемике их текстов давало, по мнению Победоносцева, возможность совершить эффектный интеллектуальный маневр – разгромить сторонников европейской культуры в России с помощью аргументов, заимствованных из европейской же культурной и интеллектуальной жизни. При этом бывший профессор ссылался (отчасти небезосновательно) на крайне однобокий характер восприятия европейской культуры большей частью тогдашнего российского общества. «Читатели наши невежественны, – писал он в 1895 году известному консервативному публицисту Л. А. Тихомирову, – и знать не могут и не хотят, как на Западе перетряхиваются те самые вопросы, в коих у нас молодежь сбита с толку сикофантами нелепого либерализма»^{485}. Глава духовного ведомства развернул в 1890-е годы широкую кампанию по популяризации в России близких ему по духу западных авторов, в рамках которой опубликовал статью о Ф. Ле Пле (1893), перевод его книги «Основная конституция человеческого рода» (1897), выдержки из сочинения У. Гладстона «Несокрушимая твердыня Священного Писания» (1894). Работы английского богослова-публициста У. Лилли «Христианство и современная цивилизация», «Столетие революции» были напечатаны в издании «Победа, победившая мир» (1895). В 1898 году вышла в свет книга «Новая школа», а в 1901-м – «Воспитание характера в школе», «Призвание женщины в школе и в обществе», составленные Победоносцевым и Рачинским по работам английских и французских публицистов и педагогов Э. Демолена, С. Барнета и С. Лями.

Переводы западных авторов (Гладстона, Карлейля, Эмерсона, Мэна, Герберта Спенсера и ряда других) составили значительную часть главного произведения Победоносцева «Московский сборник», увидевшего свет в 1896 году. Публицистической, переводческой, публикаторской деятельностью российский консерватор продолжал заниматься буквально до последних дней жизни. В 1901 году он издал перевод сочинения английского журналиста Г. Кальдерона «Правда о гр. Л. Толстом», спустя год – перевод речи Т. Рузвельта «Нравственный характер гражданина в христианском обществе». В 1906-м, уже после отставки, он опубликовал перевод книги бельгийского правоведа А. Пренса «Всеобщая подача голосов» и статью «О марксизме». Последние издания, которые Победоносцев подготовил накануне кончины и которые, разумеется, уже никак не могли повлиять на его положение при дворе, быть может, наиболее ярко свидетельствуют, что роль «воспитателя» и «наставника», идеологические начинания были для него не только спутниками его административной карьеры, а воспринимались как важнейшее и самодостаточное направление деятельности.

Стремясь максимально широко использовать западные материалы для воздействия на российского читателя, обер-прокурор, разумеется, не забывал и о необходимости влиять на европейское общественное мнение, в том числе и для того, чтобы развеять туман предубеждений, застилавший глаза тамошних обывателей. «Несчастная Россия! – восклицал он в письме к О. А. Новиковой. – Нет ужасов об ней, коим бы не поверили – как верили древние греки сказкам о варварских странах, о Полифеме, о Гарпиях и т[ому] подобном]^{486}». Дабы парализовать влияние подобного рода «сказок», Победоносцев регулярно встречался с западными журналистами, учеными, дипломатами, общественными и государственными деятелями, состоял с некоторыми из них в переписке, публиковался в европейских периодических изданиях. Помимо идейных уз обер-прокурора с европейскими консерваторами связывало деловое сотрудничество. Так, с 1888 года он состоял членом Общества социальной экономики – одной из наиболее известных общественных организаций, созданных во Франции Ле Пле и его последователями. В журнале «Социальная реформа», издаваемом соратниками Ле Пле, в 1890-е годы был напечатан ряд статей Победоносцева и Рачинского, посвященных защите в России общинного землевладения, развитию начального образования народа на религиозных основах и борьбе с пьянством.

К более активному использованию в идейной полемике западных материалов, да и в целом к активизации публицистической деятельности обер-прокурора подталкивало появление в России в 1890-е годы ряда новых изданий консервативного толка, среди которых особое место занимал журнал «Русское обозрение», одним из ведущих публицистов которого был Л. А. Тихомиров. В прошлом один из вождей «Народной воли», политэмигрант, Тихомиров пережил духовный перелом, перешел на консервативные позиции и, испросив прощение, вернулся в Россию. Бывший народоволец, хорошо знавший французский язык, долго живший во Франции и прекрасно знакомый с изнанкой западной демократии, стал находкой для обер-прокурора.

С его помощью тот попытался превратить «Русское обозрение» в издание, концентрирующее на своих страницах поступающую с Запада информацию и «переплавляющее» ее в действенное орудие идейной борьбы за влияние на русское общество. Победоносцев принял активное участие в работе «Русского обозрения» фактически как один из сотрудников и едва ли не руководитель редакции. Он посылал Тихомирову и его соратникам списки английских, французских и немецких журналов, с его точки зрения, заслуживающих внимания; давал подробнейшие указания, как именно работать с их содержанием; направлял ссылки на публикации западных авторов, которые можно было использовать в идейной полемике: мемуары времен Великой французской революции с описанием ужасов революционного времени, публицистические произведения с критикой демократии и др.

«Русское обозрение», а также «Московские ведомости», с которыми Победоносцев продолжал поддерживать тесные отношения и после смерти Каткова, стали для него «мостками», соединявшими близких ему по духу западных авторов и русских читателей. Именно в «Русском обозрении» он опубликовал написанную им биографию Ле Пле, а также выдержки из сочинения Гладстона, отстаивавшего значение религиозных начал для благоустройства общества. На страницах «Русского обозрения» и «Московских ведомостей» Тихомиров в течение нескольких лет освещал материалы журналов, издаваемых последователями Ле Пле, – «Социальная реформа» и «Социальная наука» (о последнем Победоносцев писал: «Это прекрасный журнал, к сожалению, у нас неизвестный»^{487}).

При посредничестве Тихомирова, поддерживавшего контакт с редакцией «Социальной науки», обер-прокурор вступил в переписку с видным последователем Ле Пле Э. Демоленом – педагогом и ученым-медиевистом, который, подобно Рачинскому, сосредоточился на разработке вопросов начального образования, создал в провинции школу, основанную на религиозных началах, и сам преподавал в ней. В вышедшей в 1898 году книге «Новая школа», подготовленной Победоносцевым при помощи Рачинского на основе работ Демолена, содержалось, со ссылкой на авторитет французского педагога, обоснование тех принципов организации начального образования, которые сам обер-прокурор широко использовал в рамках системы церковно-приходских школ: опора школы на религиозные начала, ее близость к семье, критика массового характера народного образования и др.

Переводя Демолена и используя труды других западных авторов, консервативный сановник прибегал к своеобразному приему – он практически никогда не воспроизводил их целиком, а давал в пересказе или подвергал препарированию: изъятиям, дополнениям, перекомпоновке. Журналист А. В. Амфитеатров небезосновательно заметил, что, оставаясь в тени авторитетов, обер-прокурор «ловко движет их мыслями и словами, будто военными машинами»^{488}. Сам же сановный публицист заявлял, что иначе отечественная публика попросту не осилит сложные тексты европейских философов и публицистов: «Иностранные статьи и книги, взятые целиком, редко бывают понятны русскому читателю на русском языке»^{489}. Однако, безусловно, имела место и подгонка сочинений западных авторов под его собственные взгляды. Историки, изучавшие деятельность российского консерватора, давно подметили, что он далеко не всегда адекватно передавал идеи цитируемых им авторитетов. Так, при переводе сочинений Г. Спенсера он опустил мысль о необходимости ограничения вмешательства государства в общественную жизнь, а из трудов У. Гладстона изъял идею о равенстве всех христианских конфессий^{490}.

При публикации западных работ Победоносцев, как правило, затушевывал свою роль в подготовке текста – на титульном листе в большинстве случаев указывалось, что он осуществлял только «издание». Иногда даже имя автора текста не сообщалось или упоминалось лишь в предисловии. Видимо, по мнению Победоносцева, работы, изданные таким образом, должны были представать не результатом чьего-то личного измышления (и, следовательно, порождением ненавистного ему индивидуализма), а плодом коллективной, зачастую безличной мудрости, отражающей глубинные закономерности общественного развития. «Он и не подозревает, – с торжеством писал сановный публицист об авторе одной из рецензий на его главное произведение «Московский сборник», – что это мысли самых разумных европейских мыслителей и публицистов, мысли критики самых авторитетных умов… Это мысли, в сущности, не мои, а мысли первых мыслителей нашего времени»^{491}. Безусловно, на этом основании и в XIX веке, и позже обер-прокурора обвиняли и в творческом бессилии, и в несамостоятельности, и даже в плагиате, но для него самого подобный прием был принципиально важен, воплощая в себе его взгляды на основные принципы устройства общества. Апогея использование этого приема достигло при подготовке «Московского сборника», который был воспринят многими современниками как «государственный катехизис Российской империи» и даже «Коран самодержавия».

Существуют разные версии, почему идея издания главной книги российского консерватора созрела к середине 1890-х годов, а опубликована она была в 1896-м. Современный исследователь В. В. Ведерников связывает время издания с тем, что речь Николая II 17 января 1895 года, как вскоре выяснилось, не оказала на общество должного эффекта, а популярность консервативных изданий не достигла желаемого Победоносцевым уровня^{492}. На выбор даты публикации «Московского сборника» могло повлиять отмечавшееся в 1896 году пятидесятилетие служебной деятельности Победоносцева, а также разразившиеся в середине 1890-х студенческие волнения. Во втором случае публикация «государственного катехизиса» могла стать типичной для консервативного сановника политико-педагогической мерой, призванной оказать воспитательное воздействие на общество. В пользу этой версии свидетельствует видение самим Победоносцевым назначения «Московского сборника»: «Книга эта может быть полезна для молодых людей». Обер-прокурор выражал желание, чтобы его книга «читалась повсюду», специально назначил низкую цену на нее и бесплатно разослал по духовным академиям, надеясь, что «молодые читатели над ней задумаются»^{493}.