Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Победоносцев стремился держать все публикации Толстого и Соловьева под строгим надзором. По его настоянию в 1883 году была запрещена книга Толстого «В чем моя вера?» – несмотря на то, что жена писателя лично просила обер-прокурора разрешить выпуск сочинения. Впоследствии запрету подверглись также «Народные рассказы» и «О жизни». Нарекания обер-прокурора вызвала и «Крейцерова соната». Когда Софья Андреевна Толстая, добившись в 1891 году аудиенции у Александра III, сумела получить от него разрешение на публикацию этого произведения, Победоносцев, уже несколько лет не пользовавшийся прежним расположением царя, счел необходимым обратиться к нему с длинным письмом, детально описав, какой вред наносят обществу сочинения писателя^{357}. В том же году в письме начальнику Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистову обер-прокурор призывал удвоить бдительность относительно произведений великого писателя в связи с тем, что тот дал разрешение всем желающим свободно переиздавать их^{358}.

Что касается Соловьева, то значительная часть его сочинений, выходивших в свет в 1880—1890-е годы – книга «Русская идея», статьи «О духовной власти в России», «Немецкий подлинник и русский список», «О подделках», «Наш грех и наша обязанность» и др., – так или иначе привлекала внимание Победоносцева, который требовал принятия репрессивных мер по отношению к опубликовавшим их изданиям. После выступления Соловьева в 1891 году в Московском психологическом обществе с рефератом «О причинах упадка средневекового миросозерцания» различные ученые организации и добровольные общества получили предписание не предоставлять трибуну ему, Толстому и председателю Психологического общества Николаю Яковлевичу Гроту. В данном случае сработала уже утвердившаяся в консервативных кругах тенденция усматривать в каждом выступлении философа политическую подоплеку. Хотя реферат в целом был посвящен достаточно отвлеченным вопросам – критике ритуализма и догматизма средневекового христианства, присущего ему чрезмерного акцентирования на обрядности и недостаточного внимания к преобразованию общественных порядков, – в нем был усмотрен выпад против Церкви в современной России и политики духовного ведомства во главе с Победоносцевым.

Начало 1890-х годов, отмеченное новым обострением общественно-политической ситуации в стране, стало во многих отношениях апогеем противостояния Победоносцева с Толстым и Соловьевым. В обстановке ужесточения национальных и религиозных гонений (к примеру, выселения евреев из Москвы в 1891 году), недорода, голода и последовавшей за ними эпидемии холеры в выступлениях «пророков», воспринимавших социально-политические события как предзнаменования глобальных потрясений, начали звучать особенно напряженные, апокалиптические ноты. У обер-прокурора они вызывали резкое неприятие. Дело было не только в содержании статей и публичных выступлений писателя и философа – хотя, безусловно, протесты против гонений на евреев и призывы к обществу самостоятельно, вне правительственного контроля, заняться решением проблемы голода были для Победоносцева неприемлемы. Обер-прокурора беспокоило, что ложные, сего точки зрения, пророки в обстановке общественной нестабильности обретают новые возможности для своего «учительства» и могу вытеснить его с кафедры «всероссийского наставника». «Толстой по поводу голода пишет свои полоумные воззвания, – возмущенно сообщал глава духовного ведомства Рачинскому, – Соловьев пророчески завывает вслух народа (так в тексте. – А. П.) – и масса безумной, ошалевшей молодежи на всё это отзывается. Опять раздаются крики – идти в народ – затем, чтобы просвещать и звать его – куда?»^{359}

Эсхатологические искания, в 1890-е годы особенно характерные для Соловьева, казались Победоносцеву чем-то непонятным и даже опасным, грозящим подрывом устоев существующего порядка. «Вокруг – кажется, сплошное царство полоумных»^{360}, – писал обер-прокурор О. А. Новиковой в 1900 году по поводу соловьевских «Трех разговоров о войне, прогрессе и всемирной истории». В преддверии XX века, большинство культурных новаций которого было глубоко чуждо российскому консерватору, деятельность Толстого и Соловьева воспринималась в духе стремительно распространявшегося в то время учения о «сверхчеловеке». Писатель и философ с их страстью к учительству, претензиями на способность прозревать будущее человечества, стремлением открыть обществу некую новую истину казались Победоносцеву воплощением именно этого, «сверхчеловеческого» типа. «Знаменательное это явление, – делился обер-прокурор своим мнением с Рачинским, – что к исходу XIX столетия стал у нас выступать и входить в моду тип человека Ubermensch'a[20]20
  Сверхчеловека (нем.).


[Закрыть] и пошли подражатели и пророки, сами не ведающие, что проповедуют»^{361}. Безусловно, обвинение Толстого и Соловьева в стремлении играть роль «сверхчеловеков» еще раз подчеркивало глубокое неприятие Победоносцевым и их учения, и общественно-политической позиции.

И всё же, как ни парадоксально, обер-прокурор не смог ограничиться отрицательным отношением к писателю и философу. В письмах единомышленникам он постоянно поминал его таланты, как будто надеясь, что они изменят свою позицию и их дарования будут направлены на достижение «правильных» целей. «Жаль человека, – писал Рачинскому о Соловьеве глава духовного ведомства в 1898 году, – что, как не тщеславие пустое, вздорное побуждает его выходить на подмостки и рисоваться перед невежественной толпой… А сколько было у этого человека способности и учености». Весть о смерти философа, по словам Победоносцева, «глубоко опечалила» его: «Так-то смерть уносит у нас людей с духом и силой таланта. В этом человеке была живая душа, и горячая»^{362}.

Создается впечатление, что сами по себе попытки Соловьева (а отчасти и Толстого) обратиться к осмыслению религиозных вопросов в некоторых случаях всё же вызывали у Победоносцева положительную реакцию, особенно на фоне широко распространявшихся во второй половине XIX века тенденций неверия и религиозной индифферентности. В 1890-е годы глава духовного ведомства одобрительно или, по крайней мере, без явной враждебности воспринял и некоторые произведения Толстого – к примеру, статью «Религия и нравственность», сочинение «Три притчи»^{363}. Но, пожалуй, ярче всего противоречия в позиции Победоносцева выявились в его оценке «Крейцеровой сонаты».

Обер-прокурор, видимо, долгое время не знал, как отнестись к этому сочинению Толстого. Колебания его были не случайны. Мучительный поиск спасительной «простоты» (пусть и понимаемой по-разному) в общественных отношениях и духовной жизни, острая неприязнь к «развращенным» нравам высшего общества служили основой для морализма, явно сближавшего сановника с писателем, хотя во многих других отношениях они были антиподами. «И всё-таки правда, правда в этом негодовании, с которым автор относится к обществу и его быту, узаконяющему разврат в браке, – сообщал обер-прокурор Феоктистову по поводу «Крейцеровой сонаты». – Произведение могучее. И когда я спрашиваю себя, следует ли запретить его во имя нравственности, я не в силах ответить: да»^{364}.

По сути, и Победоносцев, и Толстой, каждый по-своему, отразили в своих воззрениях глубокий духовный кризис пореформенной России, выразившийся в охватившем многих образованных людей недоверии к цивилизации и высокой культуре, в восприятии их как чего-то лишнего, «грязного», несущего опасность, в стремлении укрыться от этой опасности в народной «простоте», отыскать в ней подлинные начала нравственной жизни. Проблема заключалась в том, что писатель и обер-прокурор понимали эту «простоту» по-разному. Для Толстого истинные начала народной жизни могли быть открыты миру лишь после того, как с них спадет всё внешнее, наносное, в том числе «суеверия», вера в чудеса, в которых он видел обман и предрассудки. Для Победоносцева же именно вера в сверхъестественное, приверженность «простых людей» исконному благочестию и основам традиционной (самодержавной) государственности и были наилучшими гарантами сохранения «естественного» уклада народной жизни от разрушительного влияния современности. Провозглашая этот уклад основой общественной стабильности, обер-прокурор в то же время не мог не видеть, что в пореформенную эпоху тот подвергается всё более тяжелым испытаниям, что предоставленные самим себе народная «естественность» и «простота» обрекаются на разрушение. Требовалось всячески укрепить спасительные свойства, хранящиеся в недрах духовной жизни народа, в том числе и применением новейших средств идеологической, культурной, просветительной работы. Подобные соображения легли в основу разработанной Победоносцевым программы развития церковных школ для народа, которая стала одним из самых заметных его начинаний на посту главы духовного ведомства.

«Школа, вросшая корнями в народ»

Создание церковных школ для народа (в рамках этого понятия объединялись церковно-приходские школы и более простые по содержанию образования школы грамоты) явилось одним из тех начинаний консервативного сановника, благодаря которым он получил особенно широкую известность. Эти учебные заведения, к началу 1880-х годов пребывавшие в глубоком упадке, в период обер-прокурорства Победоносцева пережили колоссальный рост: в 1881 году их насчитывалось всего 4440 с 106 385 учащимися, а к 1903 году их количество было доведено до 44 421 с 1 909 684 учащимися. Причем численность школ духовного ведомства росла опережающими темпами по сравнению со светскими – прежде всего, земскими школами, создававшимися органами местного самоуправления, а также «образцовыми» школами, учреждавшимися непосредственно Министерством народного просвещения[21]21
  Школы, учреждавшиеся органами местного самоуправления, в 1860—1880-е годы составляли основную массу начальных учебных заведений России. С точки зрения организации учебного процесса они формально подчинялись Министерству народного просвещения, а земства и городские думы лишь оплачивали их функционирование. Однако в реальности земские деятели (как правило, либеральной ориентации) имели широкие возможности для влияния на содержание обучения и выбор методов преподавания. Собственные («образцовые») начальные школы Министерства народного просвещения были относительно немногочисленны.


[Закрыть]. В 1903 году церковные школы для народа составляли около половины всех начальных учебных заведений России, в них обучалась примерно треть российских детей, получавших начальное образование[22]22
  На каждое учебное заведение духовного ведомства приходилось меньшее количество учеников, чем в светских школах.


[Закрыть]. Что касается финансовой поддержки церковных школ со стороны государства, то увеличение этого показателя, видимо, вообще не имело аналога ни в российской, ни в мировой истории. Стартовав в 1881 году со скромной суммы 18 290 рублей, этот показатель к 1903 году вырос в 365 раз, достигнув астрономической величины – 10 341 916 рублей^{365}.

Создание и развитие церковных школ для народа были для Победоносцева не просто одним, пусть и очень важным, пунктом программы его деятельности на посту руководителя духовного ведомства, но и глубоко личным делом, в которое он вкладывал массу эмоций и душевных сил. «Среди множества государственных дел, – вспоминал об обер-прокуроре один из его подчиненных, – Константин Петрович никогда не мог удержаться, чтобы не делать распоряжения о благоустройстве школ непосредственно от себя, помимо высшей инстанции церковно-школьного управления»^{366}. Упоминавшееся выше Санкт-Петербургское братство во имя Пресвятой Богородицы, работавшее под непосредственным руководством обер-прокурора, не только занималось совершенствованием церковного пения, но и ведало созданием и поддержкой церковных школ для народа в столичной епархии.

Важнейшей составляющей церковной системы начального обучения стала Свято-Владимирская женская учительская школа при Воскресенском Новодевичьем монастыре, готовившая учительниц для начальных церковных училищ исключительно из крестьянских девочек, рекомендованных местными священниками. Ее выпускницы, по словам самого обер-прокурора, воспитывались «как миссионерки». Помимо общих знаний, необходимых для учительской профессии, они должны были владеть основами иконописи и церковного пения. С годами Свято-Владимирская школа всё больше становилась для главы духовного ведомства не просто одним из элементов образовательной системы, но и своеобразным убежищем от бурь современности, воспринималась Константином Петровичем как «единственное идиллическое затишье», «из атмосферы нравственной и умственной чистоты» которого ему удавалось выносить «утешительное успокоение духа»^{367}.

Несомненно, создание и развитие системы церковных школ для народа рассматривалось Победоносцевым как одно из важнейших дел его жизни, главное наследие, которое он хотел оставить стране. Не случайно он завещал похоронить себя при храме Свято-Владимирской школы. Какой же смысл, какое содержание вкладывал Победоносцев в свою образовательно-воспитательную программу? Почему именно этот компонент играл в его воззрениях столь важную роль?

Значение «школьного» направления деятельности российского консерватора определялось той ролью, которую играл в его построениях «простой народ», а также пониманием, что столь ценимая им «простота», которая в его глазах была главным залогом нравственного здоровья народа, могла не выдержать столкновения с разлагающим влиянием современности. Необратимый характер перемен в традиционном укладе народной жизни, связанный с последствиями Великих реформ 1860-х годов, был для обер-прокурора очевиден. В письмах царю и другим адресатам он писал о «громадности поднявшихся в последнее время духовных и материальных запросов и потребностей», о том, что «народ шевелится повсюду и всюду ищет инстинктивно выхода из своей темноты и из бед своих»^{368}. Становилось понятно, что народные массы, разбуженные отменой крепостного права, будут всё более активно выходить на общественно-политическую арену, приобщаться к образованию и культуре, знакомиться с новым для них кругом идей и знаний. По мнению Победоносцева, от того, какие именно идеи и знания войдут в этот круг, во многом зависели и прочность государства, и перспективы развития страны.

Тот вариант массового обучения, который предлагали народу деятели светской педагогики, работники земств и добровольных просветительских организаций, вызывал у Победоносцева резкий протест. Подобное обучение, на взгляд обер-прокурора, абсолютно не учитывало духовных потребностей народа, подменяло задачу морального совершенствования человека сообщением ему определенного набора искусственно скомпонованных знаний, оставляло в небрежении такую важную задачу школы, как воспитание. «Это, – писал он Рачинскому о деятелях светской педагогики, – слепые фанатики знания, на котором они помешаны, сами в сущности ничего не зная, и в особенности народа»^{369}. Навязывая народу образование светское, слабо связанное с религией, работники земств и добровольных обществ как раз и проявляли насилие, нарушали свободу народа, о которой на словах так пеклись, и тем самым обрекали на непрочность собственные педагогические начинания. «Школа, – заявлял обер-прокурор, – становится одной обманчивой формой, если она не вросла самыми корнями своими в народ… Только та школа прочна в народе, которая люба ему, которой просветительское значение он видит и ощущает»^{370}.

Считая систему образования, проповедуемую деятелями светской педагогики, глубоко вредной для народа, обер-прокурор всячески пресекал попытки расширить ее действие. В 1882 году фактически благодаря его усилиям было сорвано избрание видного деятеля либеральной педагогики барона Николая Александровича Корфа на пост заведующего московскими городскими училищами, находившимися в ведении Московской городской думы. Обер-прокурор настаивал на изъятии из начальных школ учебников, основанных на началах светской науки и принципах общего образования, – в частности знаменитого «Родного слова» К. Д. Ушинского. Заметным эпизодом деятельности Победоносцева стала его борьба против выдвинутого либеральными кругами в середине 1890-х годов проекта создания Общества ревнителей просвещения народа – общественной организации, которая независимо от правительственных структур ведала бы распространением в народе начального образования вплоть до придания ему всеобщего характера. Хотя проект имел немало сторонников в бюрократических и придворных кругах (в частности, на пост главы общества выдвигался двоюродный дядя Николая II великий князь Константин Константинович), по настоянию Победоносцева он был в конечном счете отвергнут царем, а Московский и Санкт-Петербургский комитеты грамотности, выдвинувшие его, фактически лишились автономии.

Негативно относясь к просветительским начинаниям земств и общественных организаций, глава духовного ведомства, как ни парадоксально, весьма скептически воспринимал и деятельность их антиподов – бюрократов из Министерства народного просвещения, усматривая в ней то же недостаточное внимание к религиозному компоненту обучения, высокомерное отношение к главным духовным потребностям народа. «Всякий раз, – писал он Рачинскому в 1880 году по поводу министерских отчетов, – меня возмущает тон, которым говорится о народе как о материи, подлежащей просвещению посредством науки в усовершенствованном методе обучения»^{371}. В письмах обер-прокурора на протяжении многих лет встречались выпады против «ужасного Министерства Нар[одного] Просвещения и его деревянных агентов», сетования на то, что все сотрудники этого ведомства – «деревянные и бумажные люди»^{372}. Понятно, что при таком отношении к министерству не приходилось особенно рассчитывать на его помощь. Действительно, явное и тайное противодействие министерских чиновников станет одним из главных препятствий развитию начальных церковных школ. Однако дело здесь было не только в ведомственных амбициях светских бюрократов и их обиде на несдержанного Победоносцева. Тот тип школы, который, надеялся обер-прокурор, со временем станет самым массовым в системе российского начального обучения, отличался большим своеобразием и довольно сильно расходился с основными постулатами педагогической науки, сложившимися ко второй половине XIX века.

Идеальная школа, какой она виделась обер-прокурору, должна была как можно меньше отличаться от семейной среды ученика; от учителя требовалось максимально избегать всех формальных приемов: оценок, экзаменов, использования в преподавании учебных книг. Знания и умения должны были накапливаться как бы сами собой, а усердие, проявленное учениками в процессе обучения, должно было цениться не ниже, чем объем заученных фактов. По Победоносцеву, личность учителя, его нравственный авторитет имели для успеха обучения гораздо большее значение, нежели применение учебников и специально разработанных методик. Чувство долга, привычка к послушанию, считал сановный педагог, формировались у ребенка главным образом в семье, незаметным, естественным путем, а школа должна была лишь продолжать линию этого органического, почти бескнижного воспитания.

Полагая, что школа должна как можно меньше отрывать ребенка от семейной среды, обер-прокурор, разумеется, выступал и против перемещения с помощью образования «простых людей» за пределы того социального слоя, к которому они принадлежали по рождению. В связи с этим Победоносцев протестовал и против введения в стране всеобщего начального обучения, и против внедрения в школьную систему общеобразовательных предметов, не носящих прикладного характера: «Отрывая детей от домашнего очага на школьную скамью с такими мудреными целями, мы лишаем родителей и семью рабочей силы, которая необходима для поддержания домашнего хозяйства, а детей развращаем, наводя на них мираж мнимого или фальшивого и отрешенного от жизни знания, подвергая их соблазну мелькающих перед глазами образов суеты и тщеславия»^{373}.

Подобные заявления можно было истолковать как защиту привилегий имущих классов в сфере образования, проявление социального эгоизма. Противники обер-прокурора очень часто именно так и оценивали его высказывания. Однако сторонником каких-то особых прав для элиты Победоносцев, плебей по рождению, всё-таки не был. Выступая за ограничение образования для массы народа начальной стадией, консервативный сановник вновь действовал как охранитель народной «простоты», старавшийся предотвратить ее разрушение, которым грозило слишком широкое приобщение масс к миру высокой культуры.

Сохранению народной «простоты» должна была способствовать еще одна особенность начальной школы – ее учреждение на церковных началах, – без которой, по мнению Победоносцева, немыслимо развитие системы народного образования в России. Только представители приходского клира, сами близкие к народу в быту и по мировоззрению, могли вывести его из мрака невежества, не разрушив в то же время искони присущих ему чувств смирения и благочестия. «Если в среде этого сословия, – писал Победоносцев еще в 1860-е годы, – не найдется готовых народных учителей, то едва ли можно будет надеяться, что какое-либо другое сословие в состоянии будет выставить надежных учителей, которые в одинаковой мере пользовались бы и доверием правительства, и народным доверием»^{374}. Именно приходские клирики и члены их семей, выпускники духовно-учебных заведений, а также сельские грамотеи, благочестивые прихожане из крестьян должны были составить основные кадры преподавателей в сельской школе. Специальную же подготовку учителей для такой школы глава духовного ведомства оценивал крайне негативно, считая, что она вносит элемент формализма в естественно вырастающую на местах систему образования. Создаваемые Министерством народного просвещения учительские семинарии воспринимались обер-прокурором как «чудовищные, противоестественные учреждения». «Половину учительских семинарий, – писал он Рачинскому, – я бы совсем уничтожил, ибо постановка фальшивая, и иная быть не может»^{375}.

Основанная на принципах, которые казались Победоносцеву подлинно народными, церковная начальная школа должна была, подхваченная волной народного энтузиазма, развиваться даже без особого поощрения со стороны правительства. «Православный русский человек, – писал обер-прокурор Александру III в 1883 году, – мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своей и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения»^{376}. Уже первые шаги по созданию народной школы на «правильных» началах – принятие правительством Правил о церковно-приходских школах 1884 года – такую реакцию, полагал Победоносцев, вызвали: «Сочувствие к новым правилам чрезвычайное… и в духовенстве, и в народе»; «Силы явно поднимаются из-под земли». При этом, поскольку рост церковных школ мыслился как естественный процесс, происходить он должен был медленно, почти незаметно: «В России всё движется понемногу»^{377}.

Ратуя за близость к жизни, максимальный уход от всякого «формализма», делая акцент на значении для учительской профессии практических навыков в противовес разработке формальных методов, консервативный сановник выступал против теоретического осмысления основ педагогической деятельности, выстраивания широких обобщений, массовой подготовки преподавательских кадров на этой основе: «Пусть собираются конференции педагогов и специалистов, пусть придумывают лучшие способы обучения, пусть пишут и печатают томы своих протоколов и мнений. Напрасный труд…» В представлении Победоносцева антиподом всей этой суеты выступала сильно идеализированная и мифологизированная фигура «старого учителя педагога, издавна сидящего на своем месте… где-нибудь в глухой деревне», работающего «в голоде и холоде из любви к детям»^{378}. Безусловно, образцами такого подвижничества были для обер-прокурора его старые знакомые С. А. Рачинский и Н. И. Ильминский, отказавшиеся от блестящей академической карьеры и посвятившие жизнь поприщу начального образования; основную же массу подлинно близких к народу преподавателей должны были составить, как отмечалось выше, клирики и члены их семей. Однако даже тот уровень «простоты», который был присущ представителям сельского духовенства, казался обер-прокурору недостаточным, в связи с чем им были задуманы далекоидущие преобразования во внутреннем быте духовного сословия.

При всех особенностях житейского уклада и социального статуса (проживание на селе, отсутствие твердого денежного оклада, во многих случаях вынужденное занятие земледелием), объективно сближавших их с крестьянской средой, сельские клирики всё же резко выделялись из массы их прихожан наличием формального образования. Именно на этом направлении и решил нанести удар Победоносцев, под влиянием социальных потрясений второй половины XIX века начавший с опаской относиться даже к тому образованию, которое давалось в духовных школах. Не приведет ли построенное на рационалистических принципах обучение в семинарии к умалению благочестия клириков? Не станет ли оно основой слишком формализованного подхода к вере, чуждого массе крестьян с их целостным, нерасчлененным восприятием всего относящегося к миру сверхъестественного? Все эти вопросы звучали для Победоносцева чрезвычайно остро и болезненно. По его мнению, выгоды формального образования на пороге XX столетия не искупали тех опасностей, которые оно с собой несло. В связи с этим у обер-прокурора возник по-своему дерзкий, едва ли не революционный план: постепенно сократить поставление на приходы образованных священников и организовать приток в ряды клира простолюдинов без специальной подготовки (начетчиков). «Моя мечта, – сообщил он Рачинскому в 1881 году, – священники из народа, миновавшие сословную школу»^{379}.

Изменение социального облика духовенства, задуманное обер-прокурором, преследовало и сугубо практическую цель: снять остроту вопроса о материальном обеспечении приходского клира, который неизбежно вставал в связи с увеличением численности духовенства. Предполагалось, что простолюдины-начетчики будут обладать гораздо более скромными житейскими потребностями, чем образованные священники, во многом стремившиеся приобщиться к образу жизни «культурного общества». Однако за замыслом консервативного сановника просматривалась и определенная идеологическая сверхзадача: погасить рост индивидуализма, самомнения, стремления к самочинным умствованиям по вопросам веры, проникшие во второй половине XIX века и в среду приходского духовенства.

Именно эту сверхзадачу Победоносцев имел в виду, когда писал, что «пастыри церковные для народа всего проще могли бы… образовываться из той же среды народной, не возвышая в себе чрез меру ни потребностей, ни ученого высокого мнения»^{380}. В октябре 1880 года, вскоре после вступления Константина Петровича на пост обер-прокурора, епископ Амвросий подготовил по его поручению записку с проектом изменения социального облика клира, которая была разослана для отзыва архиереям. Проект одобрен не был, однако приток простолюдинов в ряды клира всё же поощрялся вплоть до конца пребывания Победоносцева во главе духовного ведомства. В частности, было официально разрешено поставлять в священники кандидатов без специального образования, начетчики широко привлекались к одобрявшейся обер-прокурором полемике против старообрядцев.

С опаской относясь к образованию, получаемому будущими клириками в духовных академиях и семинариях, Константин Петрович, естественно, не мог не затронуть вопрос об организации этих учебных заведений. Предусмотренное принятыми в 1860-х годах уставами семинарий и академий относительно широкое общее образование, проводившийся в то время курс на сближение духовной школы со светской культурой вызывали недовольство Победоносцева. «Ныне профессора, – писал он епископу Амвросию относительно духовных академий, – ставят себя так, что читают лишь свои лекции… большей частью с мыслью о своей науке, коей якобы служат. До общего направления, до духа нравственного им дела нет»^{381}. По его настоянию в 1884 году были приняты новые уставы духовных академий и семинарий, существенно изменявшие порядки в этих учебных заведениях.

Помимо общего ужесточения дисциплинарного режима, расширения прерогатив администрации и ограничения прав преподавательской корпорации, в систему духовного образования вводились новшества, призванные приблизить подготовку клириков к тому идеалу «простого душой» пастыря, на который ориентировался Победоносцев. Усиливался прикладной характер образования, сокращалось преподавание светских общеобразовательных предметов, в духовных академиях ограничивалась свобода студентов в выборе научной специализации. Воспитанники семинарий в повседневной жизни и круге чтения жестко отгораживались от окружающего мира. Если в эпоху реформ допускалось, что сыновья клириков после окончания семинарии могут поступить в светское учебное заведение и избрать мирское поприще, то с 1880-х годов главным (если не единственным) призванием для них признавалось церковное служение.

Участие в богослужении должно было стать важнейшим источником знаний и для учеников начальных церковных школ. Постигать основы вероучения, полагал Победоносцев, крестьянским детям следовало в первую очередь не по специально написанным пособиям, а через присутствие в храме. Именно «храм Божий с его богослужением, чтением и пением» расценивался Победоносцевым как «первая, основная, живая и действенная школа Закона Божия». Скептически относился обер-прокурор и к изучению русского и церковнославянского языков по учебным книгам. Здесь главную роль, по его мнению, опять-таки должен был сыграть практический навык. По словам обер-прокурора, ему пришлось выдержать «войну из-за грамматик» с представителями педагогической общественности. Преподававшаяся в семинариях дидактика вызывала протест Победоносцева как дисциплина искусственная, «на ходулях построенная с чужих голосов». Даже небольшое расширение программы отдельных приходских школ с превращением их в так называемые второклассные школы для подготовки учителей воспринималось им скептически: не нарушится ли при этом органический, самопроизвольный характер постепенного «вызревания» народных педагогов в естественной школьной среде?^{382}

Понятно, что попытки выстроить массовую систему народного образования на подобных началах вызвали у большинства специалистов недоумение и протест, причем эти чувства разделяли не только оппозиционно настроенные деятели либеральной педагогики, но и вполне лояльные чиновники Министерства народного просвещения – последние выступали против проектов Победоносцева не столько по идеологическим, сколько по профессиональным соображениям. Сам же обер-прокурор отметал нарекания на его систему как домыслы оторванных от народа людей, не способных понять истинные потребности народной педагогики. Сознавая, что преодолеть сопротивление министерского чиновничества ему будет крайне трудно, Победоносцев добился в 1884 году принятия Правил о церковно-приходских школах, полностью выводивших эти учебные заведения из ведения Министерства народного просвещения. Подобный оборот дел еще больше озлобил бюрократов, которые начали всеми силами чинить препятствия развитию церковных школ.