Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Становление консерватора

Вынесенная Победоносцевым из родительского дома безоговорочная преданность самодержавию всё же не исключала ни понимания им необходимости реформ, ни его активного участия в их разработке. Сама по себе неограниченная монархия, приверженность которой играла столь большую роль в воззрениях Победоносцева, вовсе не была внутренне монолитным и статичным институтом. К началу XIX века она пережила ряд глубоких трансформаций, и выбор между различными «образами» самодержавия, имевшими место в исторической реальности, часто становился основой для разработки далекоидущих реформаторских планов. Какой именно вариант самодержавия был близок будущему обер-прокурору и членам его семейства? Безусловно, «правомерная монархия» XVIII века, строить которую начал Петр Великий. Начала законности, «регулярности», положенные в основу государственного устройства при Петре, обеспечивали хотя бы относительное равенство сословий перед лицом высшей власти (точнее сказать, четко предписывали выполнение каждым из них определенных государственных обязанностей). Принцип же личной выслуги, воплощенный в Табели о рангах, позволял достигнуть высокого общественного статуса не только благородному сословию, но и неродовитым разночинцам – таким, как профессор Победоносцев и его дети.

Восхвалению царя-преобразователя и принятого им курса на покровительство усердным слугам государства, в том числе и тем, кто не мог похвастаться знатностью происхождения, посвящены едва ли не самые красноречивые страницы сочинений профессора Победоносцева. Со времен Петра, писал он, «в любезном отечестве нашем, процветавшем под правлением Государей, которые неутомимо пеклись об образовании своего народа, преимущества раздаваемы были более по успехам в просвещении и по личным заслугам, нежели по знатности рода». Не только «заслуги Голицыных, Долгоруких и Чернышевых, подвиги Задунайских, Рымникских и Смоленских» удостаивались наград высшей власти, в ничуть не меньшей мере ее милости изливались на «обогатителей нашей словесности» – таких, как он сам, сын безвестного приходского священника с сельскими корнями, сумевший выслужить высокий чин и дворянство благодаря профессорству^{21}.

Преимуществами, которые в Российской империи давало высшее образование, в полной мере воспользовался не только сам профессор Победоносцев, но и его многочисленное потомство. Все восемь доживших до взрослых лет детей профессора, включая дочерей, были так или иначе причастны к учено-литературной деятельности. Наиболее известен из них, кроме Константина, был Сергей (1816–1850) – переводчик с польского языка и знаток польской словесности, популярный в свое время писатель «натуральной школы» – реалистического направления русской литературы, чьи представители вдохновлялись идеями В. Г. Белинского. Дочери П. В. Победоносцева Екатерина, Ольга, Мария и Варвара публиковали статьи, переводы и исторические материалы в журналах «Русский вестник», «Русская старина», «Москвитянин», «Отечественные записки», «Дамский журнал». Из сыновей профессора Победоносцева определенный след в общественной жизни России оставил и Александр, выпускник Московского университета, состоявший членом Общества любителей российской словесности и переписывавшийся с братом Константином.

Приверженность принципам «правомерной монархии», пожалуй, в наибольшей степени была характерна именно для младшего сына профессора Победоносцева. Во многом, помимо семейной среды, это было связано с влиянием Училища правоведения, куда он поступил в 1841 году. Учрежденное пятью годами ранее Императорское училище правоведения было весьма своеобразным учебным заведением, созданным для того, чтобы принципы «правомерной монархии» воплотились бы, наконец, в жизнь в самой важной для их существования сфере – судебной. Требовалось подготовить совершенно новые кадры для имперской судебной системы и, опираясь на них, искоренить, наконец, произвол, беззаконие и коррупцию, разъедавшие российскую юстицию. Чтобы питомцы училища не сливались со средой остального рядового чиновничества – погрязших в коррупции «приказных» и «подьячих», – в него набирали представителей «благороднейших» российских семейств.

Профессорский отпрыск, внук приходского священника, смог попасть туда лишь потому, что к тому моменту его отец уже выслужил потомственное дворянство.

Пребывание в училище стало важнейшей вехой биографии будущего обер-прокурора – в первую очередь благодаря солидной подготовке, которую он там получил. Программа училища, помимо общеобразовательных предметов, включала в себя римское право, государственное право, гражданское и уголовное право, местное законодательство Остзейских губерний, финансовое и полицейское право, сравнительную судебную практику и др. Важную роль сыграли в дальнейшем и завязанные в училище знакомства. Соучениками Победоносцева были представители знатнейших фамилий империи – Оболенские, Черкасские, Кропоткины, Мусины-Пушкины, а также известные впоследствии общественные и государственные деятели – публицист Иван Сергеевич Аксаков, участники проведения судебной реформы 1864 года Дмитрий Александрович Ровинский и Дмитрий Александрович Оболенский, министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков. Традиции училищного братства Константин Петрович хранил в течение всей жизни; правоведами были многие из тех, кому он помогал в сложных житейских обстоятельствах или продвигал по службе: композитор Петр Ильич Чайковский, министр юстиции Николай Авксентьевич Манасеин, министр внутренних дел Иван Логгинович Горемыкин. Однако значение училища в жизни Победоносцева не ограничивалось полученным образованием и завязанными знакомствами.

Альма-матер будущего обер-прокурора взращивала в своих воспитанниках ярко выраженный корпоративный дух, резко выделявший их на фоне прочих судебных служащих, выпускников других учебных заведений. Питомцам училища – правоведам – были присущи особый культ законности, самоотверженного служения государству, нетерпимость ко всему, в чем они видели нарушение правосудия. Будущий обер-прокурор полностью разделял этот настрой. Впоследствии в речи на юбилее училища он провозглашал: «Разве говорили нам здесь: «Наслаждайтесь жизнью и таитесь, когда увидите зло и беззаконие, ведайте бумагу, не тревожьтесь о живом человеке, идите доставайте себе чины и почести, поднимайтесь вверх, забирайте силу власти и ведите друг друга к власти и почести?»… Нам говорили: есть правда, и кто верно хранит ее в себе, тот честный человек и верный сын своей родины. Нам говорили: правда… дается трудом, ничего не пренебрегающим, и борьбой с ложью, ложью в целом мире и прежде всего в себе самом»^{22}.

После выпуска и поступления на службу правоведы, как правило, держались сплоченными группами, резко выделяясь на фоне окружавшей их бюрократии, а подчас и сознательно противопоставляя себя ей. Не стали исключением и выпускники училища, попавшие на службу в Москву.

После окончания Училища правоведения (1846) Победоносцев-младший был произведен в чин титулярного советника (IX класс по Табели о рангах), вернулся в старую столицу и начал службу в канцелярии VIII департамента Сената – апелляционной инстанции по гражданско-правовым делам для Орловской, Тульской, Тамбовской, Пензенской, Харьковской, Таврической, Екатеринославской и Херсонской губерний. К 1863 году он дорос уже до чина IV класса по Табели о рангах – действительного статского советника и должности обер-прокурора департамента – руководителя аппарата департамента, готовившего судебные дела к рассмотрению в собрании сенаторов. Картина, открывшаяся молодому юристу в недрах судебного аппарата, полностью соответствовала его ожиданиям. По словам Победоносцева, служители канцелярий, «все поседевшие в сенатском деле, все вышедшие из рядов приказных, работали более на себя, чем надело государственное… Немногие возвышались до чистой идеи о честном и добросовестном труде». Правоведы, попадая на службу, встречали «противодействие в массе старого поколения, окружавшей их со всех сторон… ненавидевшей их за то предпочтение, которое им явно оказывали»^{23}. Подобное противодействие, казалось бы, должно было обескуражить молодых чиновников, но на самом деле сыграло противоположную роль – подхлестнуло их служебное рвение и нетерпимость к тому, что не соответствовало их представлениям об идеале законности.

В случае с Победоносцевым нагнетанию подобной нетерпимости, видимо, содействовали дополнительные факторы – разночинское происхождение и связанная с ним неприязнь ко всему, что нарушало принцип формального равенства лиц и сословий перед монархом, и ко всем, кто «забегал вперед», надеясь получить привилегии за счет других. Будущий сановник буквально не находил слов для осуждения тех, кому молва при Николае I приписывала роль временщиков. «Этот человек, – писал, в частности, Победоносцев брату Александру о главноуправляющем путей сообщения и публичных зданий П. А. Клейнмихеле, – своей наглостью, бесстыдством и высокомерием почти для всех стал в последние годы ненавистен»^{24}. Немало резких слов высказал он и в адрес своего тогдашнего непосредственного начальника – министра юстиции В. П. Панина и даже отправил в 1859 году А. И. Герцену в Лондон для публикации в Вольной русской типографии памфлет, обличавший Панина в самодурстве, произволе, упоении властью, равнодушии к судьбам подчиненных.

За ненавистью Победоносцева к временщикам просматривался еще один мотив – негативное, настороженное отношение к тем, кто уже по факту рождения был (не всегда заслуженно) возвышен над другими, то есть к родовому дворянству. Несмотря на весь свой консерватизм, Победоносцев ни в молодости, ни в зрелые годы не был носителем неких «продворянских тенденций», в чем его нередко обвиняли советские историки. Крепостное право, служившее основой материального благополучия поместного дворянства, вызывало у него неприязнь именно потому, что возвышало одно сословие за счет других. Молодой юрист задавался вопросом, в какой мере в XVIII веке была «сообразна с началом государственным отдача в частное владение десятков тысяч людей, почитавшихся до того принадлежностью государства». Прикрепление крестьян к «душевладельцу», а не к земле оценивалось им крайне негативно. «Власть помещика, – замечал он впоследствии, – …представляется нам явлением, во многих отношениях противоестественным даже для того времени»^{25}. По его мнению, ограничение личных свобод, раз уж ему суждено было укорениться в системе социально-политических отношений России, должно было распространяться на все слои общества в интересах государства.

Победоносцев, при разборе судебных дел в Сенате столкнувшийся с недостаточной проработкой вопросов теории российского гражданского права, по собственному почину занялся учено-архивными изысканиями в этой сфере. Усердная работа в московских архивохранилищах (Сенатском архиве старых дел, архиве Московского Судного приказа и др.) помогла молодому правоведу собрать обильный документальный материал, относящийся к истории российского права. Впоследствии эти источники стали основой для ряда фундаментальных публикаций, принесших Победоносцеву славу одного из лучших экспертов по гражданско-правовым вопросам. Безусловно, уединенные кабинетные штудии, архивные изыскания в высшей степени соответствовали складу его личности.

Юридические изыскания, которыми чиновник Сената занимался в 1840—1850-х годах, стали важным стимулом, подпитывавшим его стремление к проведению реформ в судебной сфере. Главным объектом его критики было укоренившееся в России явление, широко представленное и в анналах истории, и в современной ему реальности, – так называемое приказное судопроизводство. Победоносцев даже хотел посвятить истории этого феномена особую работу. Суть такого судопроизводства, восходившего к приказам Московского царства, но надолго пережившего их, заключалась в том, что принятие решений по делам в рамках административных и судебных органов оказывалось в руках родовитых сановников, не разбиравшихся в существе вопроса, готовили же для них решения рядовые чиновники – те самые «приказные» и «подьячие», которые были объектом острой критики Победоносцева. Понятно, что функционирование государственной машины на основе подобных принципов открывало широкий простор для злоупотреблений.

Молодой правовед в рамках своей компетенции старался бороться с этим явлением, поскольку считал, что уцелевшие элементы приказного судопроизводства негативно сказывались на работе Сената – ведомства, в котором он служил и роли которого в государственной системе придавал очень большое значение. Уже заняв в сенатской иерархии довольно высокую должность обер-прокурора департамента, Победоносцев в рамках делопроизводства ввел своеобразную практику: после «формального» доклада для сенаторов устраивал «реальный» (более подробный, включавший юридические детали), в ходе которого разбирал и поправлял ошибки подчиненных, то есть приучал их к более добросовестной работе^{26}.

Наряду с приказным судопроизводством недовольство Победоносцева вызывало и другое явление, казалось бы, значительно более современное и прогрессивное: принцип министерской (единоличной) власти, введенный в российскую систему государственного управления в начале XIX века. По его мнению, этот принцип вверял несоразмерно большие полномочия отдельным лицам, нарушал коллегиальность и «равновесие властей» под эгидой самодержавия, на которых покоилась «правомерная монархия» XVIII столетия, и тем создавал основу для столь ненавистного чиновнику-разночинцу временщичества. Победоносцев заявлял: «Каждый министр… видит в себе полнейшее отражение самодержавной власти и считает себя безответственным ее представителем… Императорская власть, при нынешнем развитии Министерской, сделалась мифом, не имеющим существенного значения»^{27}. Именно министры в угоду своему властолюбию лишили прежнего значения органы, составлявшие основу «правомерной монархии», прежде всего Сенат, управлявший ранее всеми государственными учреждениями на коллегиальных началах. Соответственно, для обеспечения законности, ограничения вредоносного министерского начала нужно было вернуться к традициям Петра I и Екатерины II, отделить Сенат от Министерства юстиции, восстановить самостоятельную должность главы Сената – генерал-прокурора, никак не связанного со структурами исполнительной власти, и в полной мере воссоздать принцип коллегиальности, на котором ранее базировалась деятельность государственного аппарата.

В тот период, когда Победоносцев рассуждал о перспективах предстоящих реформ, их осуществление казалось ему делом достаточно простым, ведь основы государственного строя Российской империи в его представлении были прочны и здравы, требовалось только очистить их от случайных позднейших «наростов». Чтобы обеспечить соблюдение законности в системе управления, писал Победоносцев в памфлете, направленном Герцену, «не требуется в настоящую минуту никакого преобразования в государственных учреждениях; стоит только вывести Сенат из того унижения, в котором он ныне находится… Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждение существующее, воспользоваться тем, что есть»^{28}. Глубина и неоднозначность предстоящих изменений, видимо, до конца не осознавались будущим сановником, что, безусловно, готовило почву для серьезных проблем в дальнейшем, должно было сделать особо острым его столкновение с порядками, которым предстояло утвердиться в России после реформ.

Вполне простыми, легкодостижимыми казались молодому юристу улучшения и в тот момент, когда речь непосредственно зашла о подготовке преобразований, то есть в канун эпохи Великих реформ Александра II. Первые годы очередной российской «оттепели» стали во многих отношениях звездным часом молодого Победоносцева. Собрав и изучив за годы сенатской службы и занятий в архивах множество материалов по истории русского права, он после ослабления цензурного гнета начал активно публиковать статьи, посвященные злободневным на тот момент вопросам – происхождению и эволюции приказного права, возможным направлениям предстоящих судебных преобразований. В 1859 году Победоносцев с блеском защитил в Московском университете магистерскую диссертацию «К реформе в гражданском судопроизводстве», которая была опубликована в одном из самых либеральных журналов того времени – «Русском вестнике» Михаила Никифоровича Каткова. Спустя два года он был избран профессором Московского университета, где в 1862–1865 годах читал лекции по кафедре гражданского права. Одновременно Победоносцев вошел в состав правительственных органов, созданных для разработки судебной реформы: комиссии под руководством помощника государственного секретаря Сергея Ивановича Зарудного (учреждена 23 октября 1861 года), а затем – комиссии под руководством государственного секретаря Владимира Петровича Буткова (учреждена 27 сентября 1862 года)[3]3
  Государственный секретарь – руководитель Государственной канцелярии, готовившей законопроекты к обсуждению в Государственном совете – высшем законосовещательном органе Российской империи. Комиссия Зарудного разрабатывала основные положения судебной реформы, комиссия Буткова корректировала и дополняла их с учетом отзывов представителей ведомств и юристов, а также мнений, высказанных в органах печати.


[Закрыть].

В период либеральных веяний будущий консерватор был безоговорочно убежден, что расширение свободы, усиление открытости в работе судебных органов дадут положительные результаты, а неизбежный риск, связанный с внедрением в жизнь новых институтов, вполне оправдан. В деле преобразований, заявлял Победоносцев, нужно смело идти вперед. В статье, опубликованной в «Русском вестнике», он бичевал «закоренелых староверов», которые «не хотят дотронуться до сгнившей балки из боязни повредить драгоценное здание», не понимают, «что история есть движение вперед от мертвой обрядности к духу жизни». Свободы не следует бояться, утверждал он; «законодатель, вполне понимающий свое призвание», должен рассчитывать не только «на действие страстей, на влечение падшей и развращенной природы», но и «на энергию воли, на свободное действие личности». Не следовало опасаться и широкого обсуждения острых и наболевших общественных проблем.

«Владычество мысли, – заявлял Победоносцев, – если и доходит иногда до насилия, то это насилие бывает лишь минутным уклонением от истины и скоро исчезает под влиянием той же самой мысли»^{29}.

На сходные принципы опирался будущий сановник, выдвигая предложения непосредственно по проведению судебных преобразований. Суд, по его мнению, должен быть отделен от исполнительной власти: «Если начальник в иерархическом порядке администрации сохраняет при себе право награждать и наказывать судью, отставлять и перемещать его по своему произволу, в таком случае напрасно было бы ожидать от судьи независимости и добросовестности». Введение устного, гласного, состязательного судопроизводства нужно подкрепить созданием подлинно независимой адвокатуры, которая стала бы одним из столпов нового суда. Судья, доказывал молодой реформатор, «должен взрасти и укрепиться не на канцелярских обрядностях», «должен быть свидетелем борьбы судебной, должен испытать ощущения зрителя, ей сочувствующего», а борьба эта «не может быть действительна, жива, плодотворна и поучительна без участия адвокатов»^{30}.

В начале подготовки судебной реформы, как и во время написания памфлета против графа Панина, преобразования представлялись Победоносцеву делом достаточно несложным, не сулящим серьезных конфликтов. «Живая деятельность духа в суде, – утверждал он, – явилась бы сама собой (курсив мой. – А. П.), и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди и совершалось бы перед лицом их действительно живое состязание спорящих. Если бы притом в залу присутствия проник свет, которого она лишена теперь, то ни один судья не мог бы остаться равнодушным свидетелем спора»^{31}. Однако уже на этапе подготовки реформы (не говоря уже о процессе ее реализации) выяснилось, что дела обстоят намного сложнее, нежели казалось Победоносцеву.

Прежде всего, рассматривая реформаторские предложения правоведа, следует отметить, что они, при всём радикализме, ограничивались достаточно четкими рамками. Победоносцев довольно последовательно выступал за переустройство судебного механизма (публичность, гласность, устность, состязательность судопроизводства, независимость суда от администрации), но дальше этого не шел. К перспективам же соприкосновения этого механизма с реальной самостоятельностью общества, закрепленной в определенных (прежде всего выборных) органах, он относился скептически – видимо, они приходили в противоречие с его приверженностью к традиционному укладу с присущей ему размеренностью, определенностью, отсутствием неожиданностей.

Между тем уже на этапе разработки реформа начала выходить за рамки, которые ей пытался предписать Победоносцев. Стало ясно, что в условиях резко возросшей нагрузки на судебные инстанции, появления массы тяжб по делам, касавшимся вопросов повседневной жизни, не обойтись без введения выборного мирового суда, к которому будущий сановник с самого начала относился настороженно. Неизбежным стало и введение института присяжных, причем не в консервативном английском варианте (высокий имущественный ценз, руководство присяжными со стороны судьи), который Победоносцев еще готов был допустить, а по значительно более радикальному французскому образцу. По мере работы в правительственных комиссиях у правоведа нарастал скепсис в отношении предстоявших преобразований. В 1861–1863 годах он уже в значительной степени пересмотрел свои первоначальные взгляды – стал выступать за усиление письменного элемента в судебном процессе, за определенную степень зависимости суда от администрации. Однако в конечном счете реформа была проведена без учета этих предложений Победоносцева.

К моменту обнародования новых судебных уставов (ноябрь 1864 года) будущий сановник стал явным врагом реформы. Впоследствии вспоминал: «Я… протестовал против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России, и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей»^{32}. В неприязни, даже ненависти Победоносцева к новым судебным уставам слились как принципиальные возражения против их основных принципов, так и сугубо личные мотивы – обида весьма самолюбивого человека, успевшего ощутить себя едва ли не главным экспертом по судебно-правовым вопросам в России и глубоко оскорбленного, когда многие его предложения были отвергнуты. Негативное отношение бывшего реформатора к тому, что, пусть и отчасти, было детищем его рук, доходило буквально до аффекта. Так, он заявил, что «ноги его не будет в новых судебных учреждениях», и, по воспоминаниям современников, свято соблюдал этот обет. По словам выдающегося русского юриста Анатолия Федоровича Кони, который в 1860-е годы был студентом Победоносцева, тот впоследствии не раз с раздражением упоминал «гнусную кухню», на которой «варились» судебные уставы, и «не находил слов осуждения» для их создателей^{33}.

В целом уже в 1860—1870-х годах недавний реформатор рассматривал итоги проведенных в России преобразований – и в судебной сфере, и в других областях жизни общества – как историю тотальной неудачи. Приходится, писал он в 1873 году, «обозревать собрание развалин, которое представляет нам минувшая жизнь: формы без духа, речи без смысла, обряды без значения, знамена без дружины, учреждения без деятелей… всё, что когда-то, в минувшие годы, поднималось к небу блестящей ракетой и потом черной палкой упадало на землю». С точки зрения Победоносцева, ни о каких успехах в сфере организации и отправления правосудия в России к этому времени говорить не приходилось. Адвокаты, по его мнению, вместо реальной защиты прав подсудимых были «погружены в лихорадочную деятельность, переходя и переезжая из одного суда в другой для произнесения речей… стремясь неудержимо от приобретения к приобретению». Профессора юриспруденции, считал он, не отличались высоким уровнем научных знаний, в результате чего студенты-юристы выходили из стен университетов недоучками. Суд присяжных и в России, и в Европе, заявлял Победоносцев, выродился в социально дефективный институт, для которого характерны «инстинкты болезненно-демократического чувства и систематической вражды ко всякой установленной власти»^{34}.

Вместо рисовавшейся мысленному взору Победоносцева картины развития судебных порядков в пореформенной России – неспешной подготовки сравнительно небольшого количества специалистов, своего рода «жрецов», которые в благоговейной тишине вершили бы судебные дела, – сложилась совсем иная обстановка, отталкивавшая его своим неблагообразием. В юридической сфере, по его мнению, возник «обширный рынок, кипящий народом, на котором люди продают и покупают, как товар, знание и авторитет, на котором слабый и несведущий иногда равняется с сильным и знающим… на котором все спешат предъявить патент на знание и стать в ряды деятелей». В результате решение судебных дел оказалось вверено «шарлатанам, именующим себя юристами-техниками разных названий, адвокатами, консультантами и т. п.», чьи умозаключения «служат выражением не столько практической опытности, сколько мечтательных теорий той или иной новой школы»^{35}. Вся обстановка общественно-политической жизни России, с его точки зрения, свидетельствовала, что развитие страны с начала 1860-х годов пошло по неверному пути, в перспективе чреватому серьезными социальными потрясениями. Симптомы катастрофы, полагал Победоносцев, обозначились уже в начале реформаторского десятилетия; к их числу относились выступления радикальной оппозиции, первые проявления революционного террора, волнения на национальной почве. Всё происходившее вокруг рождало у Константина Петровича тяжелые, близкие к паническим настроения, которые не могли не повлиять на его самоощущение и поведение.