Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Обер-прокурор отчаянно, используя все доступные средства, пытался предотвратить нарастание неприемлемых для него тенденций в правительственной политике. Его помощником в этом деле оказался М. Н. Катков – редактор-издатель газеты «Московские новости» и журнала «Русский вестник», один из лидеров консервативной журналистики. Крайне негативно относившийся к периодической печати в целом и уж тем более отрицавший за ней право вмешиваться в политические вопросы, Победоносцев в данном случае счел возможным опереться на поддержку Каткова, активно (хотя и тайно) поощряя кампанию, которую тот вел против либеральных тенденций в верхах. Он детально информировал московского публициста обо всех перипетиях внутриправительственной борьбы, содержании проводившихся совещаний и своих беседах с министрами, сообщал о готовившихся правительством мерах. Своеобразным каналом связи с консервативной Москвой – с тем же Катковым, а также с И. С. Аксаковым – служили, видимо, письма Победоносцева Е. Ф. Тютчевой, которые именно в это время становятся особенно подробными и резкими.

Однако ничего не помогало – либеральные тенденции в верхах продолжали нарастать. Планировавшиеся правительством в начале 1881 года меры – легализация студенческих сходок и корпоративных прав студентов, введение судебного преследования органов печати вместо административного – должны были, как прекрасно понимал Победоносцев, подготовить почву для введения «конституции» и, естественно, вызывали его резкий протест. Ссылка на то, что они лишь закрепили бы уже укоренившиеся в общественной жизни объективные явления, нисколько на обер-прокурора не действовала. Сам факт зарождения и развития в общественном укладе новых явлений вовсе не должен был служить основанием для пересмотра правительственной политики. «Есть запахи, – писал Победоносцев Тютчевой, – коих ни за что на свете перенесть невозможно. Есть идеи и стремления, коих невозможно признать. А с этой (либеральной. – А. П.) точки зрения нет ничего невозможного, ничего отрицаемого – со всем можно примириться». Противостояние консервативного сановника с либералами приняло в эти дни особенно острые формы, а сам он придавал своей борьбе значение едва ли не религиозной миссии. «Поймите, – взывал он (по его собственным словам) к Лорис-Меликову, – что я в положении верующего, который не может сойтись с идолопоклонниками. Вы все… поклоняетесь идолам разной свободы»^{240}.

К этому времени достигла апогея крайняя, доходившая едва ли не до ненависти, неприязнь Победоносцева к Царю-освободителю, от которого он уже не ожидал никаких полезных для России мер. «Нас тянет это роковое царствование, – писал обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой, – тянет роковым падением в какую-то бездну, прости Боже этому человеку – он не ведал, что творит, и теперь еще менее ведает… Судьбы Божии послали его нам на беду России. Даже все здоровые инстинкты самосохранения иссякли в нем; остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности. Мне больно и стыдно, мне претит смотреть на него, и я чувствую, что он меня не любит и не доверяет мне»^{241}. Чувства его не обманули. Александр II, по воспоминаниям Лорис-Меликова, действительно не любил Победоносцева, называл его ханжой и обскурантом и с большой неохотой согласился назначить его на пост обер-прокурора^{242}. К концу февраля 1881 года противостояние бывшего воспитателя наследника престола с правительственными либералами приобрело предельно острые формы. В обществе и правительстве сложилась крайне напряженная обстановка, развязкой которой стала гибель Александра II 1 марта.

Убийство Царя-освободителя и вступление на престол его сына – воспитанника и единомышленника Победоносцева – сразу резко изменили обстановку в верхах. В тот же день обер-прокурор был в Зимнем дворце, где «бедный сын и наследник» «с рыданием» обнял его. Бывший профессор в полной мере воспользовался ситуацией – начал забрасывать нового царя письмами и записками с требованием решительного изменения правительственной политики. В этот момент, считал Победоносцев, Александр III остро нуждался в его поддержке. «Боже! – писал обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой. – Как мне жаль его, нового Государя. Жаль как бедного, больного, ошеломленного ребенка»^{243}. Разумеется, в число первых рекомендаций входило требование «покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании», отбросить «ложь пустых и дряблых людей» «ради правды народной и блага народного»^{244}. Одновременно последовали призывы укрепить консервативную основу государственной политики: оградить народную нравственность от растлевающего влияния секулярных тенденций посредством закрытия театров в Великий пост, ужесточить надзор над университетами путем расширения власти попечителей учебных округов, ограничить приток простолюдинов в высшую школу, а начальную перестроить на церковных началах.

Безусловно, важнейшее место в письмах Победоносцева Александру III сразу же заняло требование отстранить от власти тех, кто вершил правительственную политику в последние годы прошлого царствования. «Нельзя их оставлять, Ваше Величество, – твердо заявил уже в одном из первых посланий обер-прокурор бывшему ученику. – Не оставляйте графа Лорис-Меликова… он фокусник и может еще играть в двойную игру». В качестве альтернативы генералу назывался граф Игнатьев: «Он имеет еще здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения – между простыми людьми»^{245}. Креатуры Победоносцева немедленно начали проникать на важные государственные посты. Уже спустя неделю с начала нового царствования бывший моряк Баранов, почти не имевший опыта в сфере гражданской администрации, стал столичным градоначальником, а в конце месяца Игнатьев возглавил Министерство государственных имуществ с перспективой назначения на более влиятельную должность. Произошли перемены в руководстве Министерства народного просвещения и цензурного ведомства. Фактически был решен вопрос об отстранении от власти великого князя Константина и председателя Комитета министров П. А. Валуева.

Большие изменения в составе правительства, начавшиеся сразу же после 1 марта, безусловно, отражали тот факт, что царь и его бывший наставник давно уже были единомышленниками по большинству политических вопросов. Кроме того, они несли явную печать чрезвычайных обстоятельств, сопровождавших начало нового царствования. Потрясенный гибелью отца молодой царь был далеко не в полной мере подготовлен к делам государственного управления и поначалу нередко терялся в запутанных коридорах власти. Здесь поддержка опытного бюрократа Победоносцева была для него поистине незаменима. «Пожалуйста, любезный Константин Петрович, исполните мою просьбу и облегчите мне мои первые шаги»; «давно с Вами не видался и желал бы переговорить с Вами», «прошу всегда, когда Вы найдете нужным, писать мне с той же откровенностью, как и всегда»^{246} – эти и подобные высказывания, в изобилии рассыпанные по страницам корреспонденции царя, ярко свидетельствуют, сколь сильна была его зависимость от бывшего наставника.

Духовная близость между Александром III и Победоносцевым создавала основу для дальнейшего крутого поворота в правительственной политике; однако для его осуществления необходимо было покончить с пребыванием у власти наиболее влиятельных либеральных сановников – Лорис-Меликова, Милютина и Абазы. Для этого царь и его бывший наставник прибегли к изданию особой официальной декларации – Манифеста о незыблемости самодержавия.

Выбор именно этой меры был обусловлен рядом причин. Прежде всего нельзя сбрасывать со счетов личные пристрастия Победоносцева, в частности особенности понимания им сути самодержавной власти, заставлявшие его верить, что «твердое слово», в переломный момент произнесенное царем с высоты престола, внесет решающий вклад в прекращение смуты. Здесь, видимо, сказывались и опыт профессорства, и глубокая – в духе XVIII века – вера в могучую силу поучений, назиданий, с которыми к обществу должны обращаться его вожди. В духе подобных представлений обер-прокурор убеждал бывшего ученика «обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия», уверяя, что именно это действие будет способствовать делу «успокоения умов»^{247}. Кроме того, Победоносцев и Александр III понимали, что публикация манифеста вызовет отставку либеральных сановников.

Вероятно, руководствуясь именно этими соображениями, обер-прокурор выстраивал тактику своего поведения весной 1881 года. Выступив 8 марта с, казалось бы, безоговорочным осуждением либеральных принципов, он вскоре постарался сгладить произведенное его речью впечатление и, явившись к Лорис-Меликову, стал уверять, что его неправильно поняли. Победоносцев не пытался противиться и выдвинутому либералами требованию заранее обсуждать все важнейшие государственные меры в общем собрании министров, прекрасно понимая, что в рамках самодержавного правления и на фоне прочных неформальных связей, сложившихся у него с Александром III, это ограничение не будет иметь никакого значения. Видимо, так же смотрел на ситуацию и сам царь. Сразу после правительственного совещания 21 апреля, на котором было решено ввести принцип «единства правительства», он написал письмо Победоносцеву о своем недоверии министрам-либералам, хотевшим, по его словам, довести Россию до «представительного правительства», повторявшим «заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма»^{248}. Естественно, что после получения этого письма Победоносцев немедленно начал подготовку текста Манифеста о незыблемости самодержавия, который был издан 29 апреля 1881 года без обсуждения с министрами.

Безусловно, публикация манифеста – важнейшего правительственного сообщения – «через головы» министров, занимавших в правительстве ключевые посты, была открытым знаком недоверия к ним и закономерно повлекла за собой их уход в отставку. Претензии относительно нарушения договоренности о «единстве правительства», которые теоретически могли бы предъявить Александру III министры-либералы, не имели бы, как и предвидел Победоносцев, никакой реальной силы. «Вы не конституционные министры, – писал обер-прокурор царю, как бы набрасывая черновик речи, с которой тот мог выступить перед Лорис-Меликовым и его единомышленниками. – Какое право имели бы вы требовать, чтобы государь обращался в важных случаях к народу не иначе как через вас… Он считает себя самодержавным государем и хочет иметь к народу прямую волю и прямое слово».

Отставка либеральных членов правительства в ответ на издание Манифеста о незыблемости самодержавия, заявлял Победоносцев, свидетельствовала о том, что эти люди на самом деле подкапывались под основы самодержавной власти, хотя всеми силами старались это скрыть. «Что вы находите, – продолжал обер-прокурор воображаемую речь, обращенную к либералам, – в этом обращении государя к народу, кроме того, что в народе само собой разумеется, что составляет связь его с государем?»^{249} Выказав недовольство манифестом, утверждал Победоносцев, Лорис-Меликов и его единомышленники сами сделали невозможным свое пребывание в правительстве. Они утратили власть не в результате чьей-то интриги (а в ее организации обвиняли, разумеется, обер-прокурора – и в 1881 году, и много позже, вплоть до конца его карьеры), а лишь потому, что их несовместимость с самодержавием объективно и неизбежно вышла на поверхность.

События весны 1881 года знаменовали изменение политики самодержавия, один из решающих поворотов политической истории России XIX – начала XX века. Огромный вклад в этот поворот внес Победоносцев, продемонстрировав еще раз, насколько значительна может быть роль личности в истории. Проявлением поворота стал отказ от многих принципов, давно и, казалось, прочно закрепившихся в обиходе российской монархии. Вместе с Победоносцевым в правительственную политику вошли ранее не допускавшиеся в нее принципы самобытности (отчасти пересекавшиеся со славянофильством), неприязни к образованной верхушке общества и даже отчасти к официальной бюрократии, непосредственной опоры монархии на «простой народ». Последующие события показали, что для обер-прокурора все эти принципы вовсе не были тактическим приемом в борьбе за власть. Он искренне верил в них и достаточно настойчиво пытался провести их в жизнь, сделав основой своей правительственной деятельности.

Борьба у престола

После издания 29 апреля Манифеста о незыблемости самодержавия, добившись отставки министров-либералов, Победоносцев приложил все усилия, чтобы полностью отсечь этих людей от всякого влияния на власть и по возможности удалить их из политической жизни. «Ваше Величество, не извольте обманываться, – писал обер-прокурор Александру III сразу после выхода манифеста. – С 29 апреля эти люди – враги Ваши… Если они заговорят о желании отойти отдел, ради Бога, Ваше Величество, не удерживайте их… Важнее всего, чтобы поле было расчищено, чтобы не было людей с раздраженным и раздразненным самолюбием и властолюбием»^{250}. Максимализм, бескомпромиссность российского консерватора, его нетерпимость к тем, кого он считал своими врагами (а значит, и врагами государства), проявились здесь в полной мере. После отставки Лорис-Меликова он потребовал немедленно пресечь инициативу Санкт-Петербургской городской думы по составлению благодарственного адреса опальному сановнику. По некоторым данным, Победоносцев даже предлагал лишить бывшего «диктатора», вскоре после отставки выехавшего за границу, государственного жалованья и земельных владений в России^{251}.

Отставка Лорис-Меликова и его единомышленников означала отстранение от власти самых ярких представителей правительственного либерализма, однако на министерских постах всё еще оставались люди, в какой-то мере близкие по взглядам к недавнему «диктатору». Борьба против них – министра финансов Николая Христиановича Бунге, отчасти министра юстиции Дмитрия Николаевича Набокова – составила важное направление деятельности обер-прокурора в 1880-е годы. Немало сил он приложил и к тому, чтобы по возможности понизить политическую роль, ограничить влияние законосовещательного органа империи – Государственного совета. По традиции в совет пожизненно назначались все отставные министры; в результате он к тому времени стал буквально средоточием утративших власть реформаторов 1860—1870-х годов и уже в силу этого не мог вызывать у Победоносцева ничего, кроме раздражения.

Неприязнь консервативного сановника к Государственному совету определялась и соображениями более глубокого, концептуального характера. Победоносцеву в силу его мировоззрения было в целом не очень понятно, зачем существует специальное учреждение, предназначенное для предварительного обсуждения правительственных мер. Те меры, которые соответствовали «здравым началам» и «исконным основам» государственной жизни, можно было вводить в действие и без длительных обсуждений, лишь условившись о технических деталях их реализации, а все прочие начинания вовсе не имели права на существование. Обер-прокурор регулярно настаивал, чтобы важные, с его точки зрения, нововведения проводились в жизнь по прямым распоряжениям царя либо чтобы тот непосредственно указывал председателю Государственного совета (своему дяде, великому князю Михаилу Николаевичу) сворачивать дискуссию и голосовать так, как требует высшая власть. В целом же, «если бы это зависело от него, он сократил бы до minimum'a деятельность Государственного совета: к чему перемены, к чему новые узаконения, когда еще неизвестно, будет ли от них прок!»^{252}.

Стремясь оказать давление на «окопавшихся» в Государственном совете либералов, обер-прокурор, обычно не жаловавший независимую общественную инициативу, на сей раз прибегнул к помощи знаменитого журналиста М. Н. Каткова, к тому времени окончательно перешедшего на консервативные позиции. После воцарения Александра III Катков в своих изданиях развернул резкую критику правительственной политики предшествовавших десятилетий, настаивая на необходимости кардинального пересмотра наследия Великих реформ. Дабы сделать удары Каткова более действенными и целенаправленными, Победоносцев не останавливался перед тем, чтобы тайно сообщать ему самую последнюю конфиденциальную информацию о событиях в верхах. Когда же московский публицист в нападках на Государственный совет и отдельных сановников явно выходил за рамки приличия или же вторгался в сферы, которые царь считал своей безусловной прерогативой (например, внешнюю политику), именно Победоносцев спасал его от правительственных кар и монаршего гнева.

Разумеется, обер-прокурор не мог не понимать ненормальности сложившейся ситуации, когда, по словам главы канцелярии Государственного совета А. А. Половцова, «рядом с законным государевым правительством создалась какая-то новая, почти правительственная сила в лице редактора «Московских новостей», который окружен многочисленными пособниками на высших ступенях управления… открыто толкует о необходимости заменить такого-то министра таким-то лицом, в том или другом вопросе следовать такой или иной политике… и в конце концов достигает своих целей»^{253}. Такое положение дел, безусловно, противоречило принципу неограниченного самодержавия, рьяным ревнителем которого выступал Победоносцев. Однако и менять что-либо в сформировавшейся системе негласных политических отношений он вовсе не собирался. В разговорах с коллегами по правительству и письмах царю он, по сути, уходил от ответа на вопрос о причинах «катков-ской аномалии», сводя всё к случайным и второстепенным обстоятельствам (издателя якобы «испортили» отдельные сановники своим подобострастным отношением, так что никто не решался говорить с ним «властным тоном и властной речью»^{254}, и т. д.). Очевидно, обер-прокурор явно выводил единомышленника-журналиста из-под удара, считая полезным сохранять его политическое влияние и использовать его для борьбы против либеральной бюрократии.

Сам по себе бюрократический принцип управления вызывал у консервативного сановника неприязнь – тот зачастую отождествлял его с ненавистным либерализмом. Кроме того, присущее бюрократии требование соблюдать разного рода правила и регламенты, по мнению Победоносцева, грозило парализовать благодетельное воздействие личной воли царя и отдельных энергичных администраторов, близких по духу к народу и «здравым началам» государственной жизни. Обер-прокурор считал, что наделенный «правильными» государственными качествами сановник должен быть как можно меньше связан формальными ограничениями. На местах, особенно в «проблемных» регионах вроде Польши или Кавказа, основные рычаги управления следовало сосредоточить в руках генерал-губернаторов, способных править без постоянной оглядки на министров, засевших в «испорченном» Петербурге. По возможности таких администраторов не следовало заменять «обычными» губернаторами, ибо власть последних «вся связана узами, их распоряжения – в зависимости от министерских канцелярий, их воля не имеет твердости и единства, если ими не управляет твердая воля главного начальника, имеющего особые полномочия, облеченного особым монаршим доверием и дающего отчет и ответ непосредственно государю»^{255}.

Неприязненно относясь к министерскому принципу, положенному с начала XIX столетия в основу административного устройства Российской империи и справедливо считавшемуся основой бюрократической системы управления, Победоносцев пытался – правда, не очень последовательно – нащупать пути отхода от него. В начале 1880-х годов он предлагал подчинить на местах органы политического сыска (жандармерию) власти губернаторов, дабы превратить последних в подлинных «начальников губерний», в центре же, наоборот, намеревался вывести политический сыск из ведения Министерства внутренних дел, стремясь ослабить влияние этого бюрократического Левиафана.

В 1880-е годы обер-прокурор принял участие в разработке ряда общегосударственных мер, призванных, по мысли консервативного окружения Александра III, покончить со слишком большой независимостью бюрократической корпорации и отдельных введенных в предшествующее царствование институтов. Консервативный сановник поддержал проект создания могущественной Канцелярии прошений, которая на основе подаваемых жалоб могла бы отменять решения большинства государственных, в том числе судебных, органов империи (проект был реализован в 1884 году, но в значительно более скромном, по сравнению с первоначальным замыслом, масштабе). «Победоносцев, – отмечал по этому поводу Половцов, – хочет устроить верховный тайный совет, который именем государя будет ломать всякое судебное и административное распоряжение, которое ему не понравится, т. е. внесет произвол туда, где желательны правильность и законность»^{256}. Благосклонно встретил обер-прокурор и намерение властей (так и не осуществленное) отменить введенную еще Петром Великим Табель о рангах и ликвидировать тем самым систему чинопроизводства, в конце XIX века действовавшую во многом автоматически и в некоторых случаях не позволявшую самодержцу эффективно регулировать состав чиновничества.

В течение всего пребывания у власти Победоносцев пытался, более или менее интенсивно, найти возможность выхода за рамки бюрократической системы управления, ставшей к концу XIX века привычной для самодержавия, однако зачастую, по его мнению, искажавшей истинный смысл монархии и стеснявшей «благодетельную свободу личного распоряжения» царя. Подобные попытки, особенно настойчивые в начале царствования Александра III, стали одним из факторов сотрудничества Победоносцева с Н. П. Игнатьевым, которого обер-прокурор продвинул на пост министра внутренних дел после отставки Лорис-Меликова. Недолгий, но оставивший заметный след в истории альянс двух государственных деятелей – примечательная страница в политической биографии Победоносцева.

Игнатьев, знаменитый дипломат, подвизавшийся в Средней Азии и Китае, а затем в течение двенадцати лет занимавший пост посла в Константинополе, привлек внимание Победоносцева еще в 1860—1870-е годы. С воспитателем наследника его сближали враждебное отношение к политике европейских государств на Балканах, стремление к защите интересов славянства, а в период Восточного кризиса – критика колебаний и чрезмерно вялых, как казалось обоим, действий официальных властей. Стремление поставить интересы славянства во главу угла правительственной политики, призывы к решительным мерам – всё это побуждало Победоносцева видеть в знаменитом дипломате администратора, действующего в соответствии с требованиями «народного духа». «Он имеет еще, – писал обер-прокурор Александру III об Игнатьеве в марте 1881 года, – здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения – между простыми людьми»^{257}.

Для бывшего профессора знаменитый дипломат, действовавший «в зоне высокого риска» – на окраинах России или за ее пределами, – был примером любимого им типа государственного деятеля – волевого, «с огнем», способного направлять подчиненных живым примером, а не формальными инструкциями. «Я, – сообщал Победоносцев наследнику Александру Александровичу в 1879 году, – всегда знал его за живого человека и слыхал про него, что он умеет сам работать и возбуждать к работе других»^{258}. Это «драгоценное качество», с его точки зрения, было настолько важным, что искупало в его глазах многочисленные и хорошо известные недостатки бывшего посла в Константинополе: самоуверенность, бахвальство, склонность к рискованным, зачастую плохо просчитанным поступкам и разного рода закулисным маневрам. Качества «живого человека», по мнению Победоносцева, делали Игнатьева незаменимым в накаленной обстановке весны 1881 года, а потому после отставки Лорис-Меликова обер-прокурор рекомендовал ему в преемники бывшего дипломата, не имевшего сколько-нибудь значительного опыта управления во внутриполитической сфере.

Заняв министерский пост, Игнатьев выдвинул весьма радикальную программу с сильным налетом авантюризма, опиравшуюся на некоторые идеи славянофильства, переплетенные с консервативными и националистическими принципами. Главными виновниками революционного кризиса в России, по мнению нового министра, были «инородцы». «В Петербурге, – писал он в программной записке царю 12 марта 1881 года, – существует могущественная польско-жидовская группа, в руках которой непосредственно находятся банки, биржа, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел… Эта группа соприкасается с развившимся расхищением казны и крамолой»^{259}. У Победоносцева, глубоко убежденного, что все внутриполитические потрясения в России были связаны прежде всего с внешними подстрекательствами, в том числе исходившими от «инородцев», подобные заявления не могли не вызвать одобрения.

Враждебно относясь к чиновничеству, в первую очередь столичному, считая, что оно в силу «бюрократизма» и оторванности от народа оказалось подвержено влиянию чуждых России политических учений, новый министр внутренних дел планировал, ни много ни мало, широкомасштабную чистку правительственного аппарата. В отставку мог отправиться любой государственный служащий, от министра до уездного чиновника, причем основанием для нее могли послужить такие зыбкие критерии, как критика и разбор чиновником правительственных распоряжений не там и не тогда, где и когда указано, попытки изменять распоряжения вышестоящих властей в соответствии с собственными воззрениями и пр. Всё это звучало весьма авантюристично; но нельзя сказать, что Победоносцев был абсолютно чужд взглядам, лежавшим в основе подобных прожектов. «Всё зло у нас шло сверху, из чиновничества, а не снизу… Чистить надобно сверху»^{260}, – безапелляционно утверждал обер-прокурор в 1881 году в письме Александру III. В целом идеи, высказывавшиеся в программных записках нового министра внутренних дел и до известной степени разделявшиеся Победоносцевым, создавали основу для достаточно резкого изменения правительственного курса предшествующих десятилетий, проведения весьма жесткой репрессивной политики. Подобная политика и стала основой для сотрудничества Игнатьева и Победоносцева.

Продвинув бывшего дипломата, обер-прокурор, убежденный в своей правоте, пытался напрямую и детально руководить его деятельностью в течение всего периода его пребывания во главе Министерства внутренних дел. За год с небольшим Победоносцев направил ему 79 писем (в среднем по письму в пять дней) в основном директивного характера. Кого из чиновников уволить, кого наказать, а кого назначить на должность, как организовывать поездки царя по стране, как относиться к тем или иным обсуждаемым законопроектам – по всем этим вопросам обер-прокурор давал своему протеже строгие инструкции. Особенно много было требований подвергнуть репрессиям печать, ибо, был убежден обер-прокурор, она, нарушая умственное спокойствие «простого человека», несла значительную долю вины за разразившийся в стране кризис. «Невозможно ничему положить доброго начала, покуда не будут обузданы газеты»^{261}, – писал Победоносцев Игнатьеву.

Тот, в свою очередь, прекрасно понимая, кому обязан своим назначением, всячески старался продемонстрировать, что целиком следует в русле указаний, даваемых ему «душевно уважаемым Константином Петровичем». «Я, – писал Игнатьев Победоносцеву в 1882 году, когда между ними уже пробежала черная кошка, – продолжаю твердо верить в наше единомыслие, т. е. что Вы и я – прирожденные союзники в деле русских и православных интересов и что мне с Вами всегда легко будет сговориться по общности цели и точки отправления»^{262}. Министр обсуждал с обер-прокурором предстоявшие государственные назначения, отчитывался перед ним о важнейших делах по своему ведомству. На редактирование Победоносцеву был отправлен разработанный в Министерстве внутренних дел проект «Положения о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия» – важнейшего документа, обобщавшего все правительственные шаги по борьбе с революционерами на рубеже 1870—1880-х годов. С одобрения обер-прокурора Игнатьев разработал и представил в правительство на обсуждение проект создания Верховной комиссии по печати, значительно ужесточавший политику в отношении прессы. Эти и другие меры, казалось бы, свидетельствовали о слаженной работе тандема «Игнатьев – Победоносцев». Однако сотрудничество двух государственных деятелей не было ни долгим, ни прочным.

С точки зрения славянофильской идеологии – даже самого консервативного его варианта, на который ориентировался Игнатьев, – пресловутый «народный дух», в верности коему клялись и славянофилы, и Победоносцев, должен был всё-таки найти воплощение в каком-то конкретном государственном институте, обрести рычаги влияния на политику правительства. Обер-прокурору же подобный подход был совершенно чужд, поскольку, как отмечалось выше, с его точки зрения, народ мог сохранять свои добрые качества, лишь будучи полностью отделен от вмешательства в политику и общественную жизнь, а всю политическую активность должно было взять на себя самодержавие. «Тут запас сил – а не органы правительства», – писал Победоносцев Е. Ф. Тютчевой относительно роли народа в сохранении основ самодержавия. Все попытки как-то институционализировать монархическую настроенность народа казались ему совершенно бесполезной утопией, которая не могла иметь никакого практического значения. «Все говорят: мы будем защищать его! – писал обер-прокурор Тютчевой в ответ на предположение славянофилов, что переезд царя в Москву сам по себе, в силу консервативно-патриотической настроенности Первопрестольной, обеспечит ему безопасность. – Но увы! Это патриархальное мы ничего не значит»^{263}.

Между тем, согласно постулатам славянофильства, правительство всё-таки должно было расширить возможности для самостоятельной общественной деятельности социальных слоев, служивших опорой самодержавия, и Игнатьев постепенно начал двигаться в этом направлении, чем немедленно вызвал тревогу Победоносцева. Уже в первом циркуляре губернаторам от 6 мая 1881 года министр внутренних дел заявил, что правительству необходимо «содействие всей земли», что права земств и городов останутся неприкосновенными, а правительство постарается найти подходящую форму для участия местных деятелей в решении общегосударственных задач^{264}. За словами последовали дела. Министр организовал привлечение представителей земств и городов – правда, не выборных, а подобранных правительством – к обсуждению отдельных административных мер. Был поставлен вопрос о реформе местной администрации с расширением участия в ней органов местного самоуправления.