Текст книги "Победоносцев. Русский Торквемада"

Автор книги: Александр Полунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Глава семьи

Стремясь укрыться от бурь современности в кабинете ученого, в храме, в монастыре, бежать от испорченного, по его мнению, общества на лоно природы, Победоносцев особенно ценил человеческие отношения, проникнутые патриархальной теплотой, основанные на родственных связях. Семья играла огромную роль в личной жизни Константина Петровича, рассматривалась им как важнейший элемент общественного порядка и даже (об этом будет сказано ниже) как образец для выстраивания всей системы государственного управления.

Будущий «некоронованный властитель России» и его супруга Екатерина Александровна (1848–1932), урожденная Энгельгардт, по происхождению принадлежали к разным мирам. Победоносцев вышел из разночинства, а Екатерина Александровна могла похвастаться весьма знатным родством. Ее предки еще в XIV веке переселились из Швейцарии в Силезию, оттуда в Прибалтику, а во второй половине XVI века и в XVII столетии оказались втянуты в водоворот событий, связанных с Ливонской войной и перипетиями Смутного времени в России. Один из Энгельгардтов, Роберт, был во время войны пленен русскими войсками и увезен в Московию. Его сын Вернер во время Смуты поступил на польскую службу, получил поместья на Смоленщине, а после возвращения этих территорий России присягнул царю и принял православие с именем Еремей. Потомки Вернера-Еремея особенно возвысились во второй половине XVIII века благодаря тому, что родная сестра всесильного фаворита Екатерины II Григория Александровича Потемкина (который был родом со Смоленщины) Елена вышла замуж за Василия Андреевича Энгельгардта. Их дети, племянники Потемкина, стали главными наследниками огромного состояния светлейшего князя^{63}.

Разумеется, предки Екатерины Александровны обрели известность не только благодаря богатству и знатному родству – многие из них прославились заслугами на самых разных поприщах: военном, государственном, общественном. Так, сын Василия Андреевича, Василий (1755–1828) командовал крупными соединениями войск в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 годов, дослужился до чина генерал-поручика, а на статской службе – до действительного тайного советника, закончил карьеру сенатором. Его сын Андрей Васильевич (1785–1834) получил чин полковника, участвовал во всех военных кампаниях первой четверти XIX века, включая главные сражения Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов русской армии. Бравый офицер приходился Екатерине Александровне дедом. Отец же будущей жены Победоносцева, Александр Андреевич (1822–1887), хотя и начал службу офицером, но рано вышел в отставку и занимал пост мирового посредника[6]6
  Мировой посредник – назначаемое губернатором должностное лицо, отвечавшее за размежевание земельных владений крестьян и помещиков в ходе Крестьянской реформы и разрешавшее конфликты между ними; должность существовала с 1859 по 1867 год.


[Закрыть] в Смоленской губернии, полтавского вице-губернатора, а в начале 1880-х годов благодаря протекции зятя получил должность в таможенном ведомстве.

Хотя к середине XIX века огромное состояние Потемкина, унаследованное его племянниками, в значительной степени было раздроблено, разделено между многочисленными представителями разветвившегося рода Энгельгардтов, Александр Андреевич всё же был весьма состоятельным помещиком. Он владел (лично или совместно с родственниками) имениями в Смоленской, Черниговской и Калужской губерниях, в его собственности находилось свыше двух тысяч крестьян. Однако отмена крепостного права нанесла благосостоянию семейства непоправимый удар. «Мой отец нас совсем разорил», – сетовала в воспоминаниях Екатерина Александровна. По ее мнению, виной тому было чрезмерное народолюбие Александра Андреевича: желая помочь крестьянам, он размежевался с ними на максимально выгодных для них и, соответственно, невыгодных для себя условиях^{64}. Впрочем, причина материального упадка могла быть и гораздо более прозаической: тесть Победоносцева, как и многие русские баре, явно не отличался деловой хваткой и, по словам Константина Петровича, «проведя свою молодость в богатстве и роскоши в широкой помещичьей обстановке, он нажил себе совершенную беспечность характера»^{65}. Так или иначе, к середине 1860-х годов материальное положение семьи Энгельгардт заметно ухудшилось. В этих условиях отец семейства вполне мог счесть не слишком родовитого, но перспективного, успешно делавшего карьеру и близкого ко двору чиновника удачной партией для дочери.

Став супругом Екатерины, Константин Петрович, по сути, взвалил на свои плечи многочисленные проблемы ее родственников, и решать эти проблемы ему пришлось на протяжении десятилетий. Так, глава семейства, пристроенный им в таможенное ведомство, оказался по беспечности втянут в мошеннические махинации, попал под суд и был помилован только благодаря слезному прошению, с которым Победоносцев обратился к Александру III. Сестра Екатерины Александровны Софья (1863–1896) во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов по собственному почину отправилась в качестве медсестры на театр военных действий, переболела тифом и, по словам жены обер-прокурора, «на всю жизнь потеряла здоровье». Не сложилась и семейная жизнь Софьи Александровны – она вышла замуж за полковника Алексея Андреевича Боголюбова, которого вылечила во время войны, однако в 1881 году тот всё же умер от последствий ранения. Оставшись одна, сестра до конца жизни жила в семействе Победоносцевых.

В доме обер-прокурора жил и брат Екатерины Владимир (1862–1910) с женой. Сделавший вполне успешную карьеру (он, как и шурин, окончил Училище правоведения, а затем Академию Генерального штаба, служил в Кавалергардском полку, а к 1905 году состоял чиновником особых поручений при министре внутренних дел), он тем не менее не спешил обзаводиться собственным хозяйством, видимо, предпочитая пребывать под крылом могущественного зятя. Победоносцевы поселили в своем доме и мать Екатерины Александровны Софью Никаноровну, урожденную Огонь-Догановскую (1822—?), заботились о ней во время ее многочисленных болезней. Судя по письмам Победоносцева, не отличалась крепким здоровьем и сама Екатерина Александровна. Однако, несмотря на все тяготы, вызванные проблемами в жизни близких, семья, безусловно, воспринималась Константином Петровичем как важнейшая опора всего жизненного уклада, играла для него роль отдушины, убежища от волнений окружающего мира. Особое значение имели для него отношения с женой.

История брака Победоносцева весьма примечательна и заслуживает того, чтобы рассказать о ней подробнее. С будущей женой молодой чиновник познакомился в 1855 году, когда гостил в имении ее дяди и своего товарища по Училищу правоведения Диодора Андреевича Энгельгардта[7]7
  Д. А. Энгельгардт владел имением Александровское в Смоленской губернии совместно с братом Александром, отцом Екатерины.


[Закрыть]. Будущей супруге обер-прокурора было в то время всего семь лет. Константин Петрович привязался к девочке, стал руководить ее чтением, помогать в учебе, подолгу беседовать с ней и, по его собственному выражению, «на своем сердце взрастил»^{66}. Когда девочка подросла, привязанность наставника переросла в любовь. Для будущего обер-прокурора такой поворот событий не был случайностью. Всё сильнее сторонившийся людей, к середине 1860-х годов он, видимо, только и мог до конца доверять человеку, чей внутренний мир, склонности, пристрастия были почти целиком созданы им самим. Екатерина Александровна, в свою очередь, испытывала к нему искреннюю привязанность, ставшую залогом прочного брака. Несмотря на значительную разницу в возрасте (22 года), супругов связывало искреннее чувство, ярко отразившееся в воспоминаниях жены обер-прокурора.

Надо сказать, что в глазах современников Екатерина Александровна и Константин Петрович были необычной парой. По воспоминаниям очевидцев, жена обер-прокурора отличалась яркой красотой, а ее муж, как отмечалось выше, даже не достигнув преклонного возраста, производил впечатление мертвенности, «засушенности». Так, журналисту Г. К. Градовскому, встречавшему чету Победоносцевых в 1870-е годы, Екатерина Александровна – «молодая, красивая, статная дама» – показалась «чуть не втрое моложе своего благоверного»^{67}. На волне популярности романа «Анна Каренина», впервые опубликованного в «Русском вестнике» в 1875–1877 годах, у современников даже возникло предположение, что именно Екатерина Александровна и ее муж послужили Толстому прототипами супругов Карениных. Называли и кандидата на роль Вронского – им, по мнению знатоков светской жизни, был блестящий морской офицер Николай Михайлович Баранов (1837–1901), в конце 1870-х годов получивший известность благодаря своим смелым выступлениям против ошибочной, с его точки зрения, политики морского министерства и сблизившийся на этой почве с Победоносцевым. Баранов, по воспоминаниям современников, пользовался успехом у женщин, молва приписывала ему роман с женой будущего обер-прокурора. Впрочем, такой адюльтер едва ли имел место в реальности; во всяком случае, сама Екатерина Александровна в воспоминаниях решительно отрицала ходившие слухи, как и свое сходство с Анной Карениной[8]8
  По словам самой Екатерины Александровны, ее стали уподоблять Анне Карениной из-за того, что она (как, впрочем, и многие другие дамы) на волне популярности романа сшила себе такое же платье, как у Анны; в характере же у нее не было ничего общего с толстовской героиней (см.: РГИА. Ф. 1574. Oп. 1. Д. 29. Л. 80).


[Закрыть].

Близость, а то и абсолютное тождество взглядов Константина Петровича и его супруги послужили основой для их совместного участия в разного рода просветительских и благотворительных начинаниях, явившегося своего рода продолжением семейного союза. Важнейшим из этих начинаний стало создание в 1889 году Свято-Владимирской женской учительской школы, располагавшейся в петербургском Новодевичьем Воскресенском монастыре. Екатерина Александровна стала ее попечительницей. Чета Победоносцевых вложила в развитие школы немало собственных средств, содержала за свой счет часть учениц, даже отправляла некоторых из них для обучения за границу. Супруга обер-прокурора заботилась об устройстве судьбы выпускниц школы, призванных по окончании курса стать образцовыми учительницами церковно-приходских школ, а в идеале – женами сельских батюшек, обеспечивала некоторых из них приданым. Окончив школу, воспитанницы, рассеянные по разным уголкам необъятной России, поддерживали переписку со своей бывшей благодетельницей. Эти письма, по признанию Победоносцева, служили для него, особенно в конце его пребывания на посту обер-прокурора, во второй половине 1890-х – начале 1900-х годов, важным источником сведений о положении дел в духовном ведомстве^{68}.

Педагог и чиновник Министерства народного просвещения И. Аралов вспоминал о посещении Победоносцевым Свято-Владимирской школы: «Мы наблюдали, как по-отечески ласково этот на вид сухой и апатичный старец обращался с ученицами из самых скромных слоев общества… Общая атмосфера бывала хороша, ибо вся обстановка располагала к незлобивости и искренности и он в то время отдыхал душой»^{69}. Школа и ее ученицы воспринимались обер-прокурором как своеобразный идеальный мир, в котором он с годами стремился проводить всё больше времени. Трудами главы духовного ведомства в школе была устроена домовая церковь, «вся какая-то радостно-светлая», с ликами святых детей (царевича Димитрия, Артемия Веркольского) в иконостасе^{70}. Лишь в этой церкви, по признанию Победоносцева, в конце жизни он мог молиться. При ней, согласно завещанию, в 1907 году сановник был похоронен, а в 1932-м там же упокоилась его жена.

Своих детей у Екатерины Александровны и Константина Петровича не было, что служило для них предметом глубокого горя. Своеобразным окном в мир детства стало для обер-прокурора общение с приемной дочерью Марфинькой, принятой в семью в 1897 году. О приемной дочери Победоносцевых известно сравнительно мало. Согласно воспоминаниям супруги обер-прокурора, новорожденную Марфиньку подбросили в дом ее двоюродной сестры Софьи Васильевны Ланской. Сама Екатерина Александровна предполагала, что подкидыш мог быть незаконнорожденным ребенком одной из дочерей Ланской, Веры^{71}. Так или иначе, девочка осталась в семье Победоносцева, который официально удочерил ее, дав свою фамилию. Приемная дочь заняла важное место в жизни обер-прокурора. В письмах доверенным собеседникам, прежде всего Рачинскому, он постоянно упоминал Марфиньку, сообщал о ее здоровье, а впоследствии и об успехах в учебе, рассказывал, как малышка привыкала к «дедушке», радовалась встречам с ним.

В целом при чтении корреспонденции консервативного сановника, отзывов современников о нем складывается впечатление, что у могущественного «тайного властителя России» то и дело возникало желание уйти в мир детства, навсегда остаться в нем. «Поистине, – писал Константин Петрович Рачинскому, – наболевшая душа от взрослых людей, от всяческой лжи, которой проникнуты все отношения, отрадно отдыхает на детях – и на природе»^{72}. Именно дети были воплощением таких ценимых им качеств, как простодушие, наивность, невинность, непричастность к сложностям и противоречиям общественной жизни. Состояние длительного (в идеале – вечного) детства, по сути, рассматривалось Победоносцевым как оптимальная форма существования социального организма. Подобное мироощущение заметно влияло на деятельность обер-прокурора, отражалось в его сочинениях.

Не менее важное влияние на интеллектуальный облик Победоносцева оказали его научные исследования.

Историко-правовые труды

Известный прежде всего как государственный деятель, Константин Петрович сыграл значительную роль и в развитии историко-правовой науки. Главный труд Победоносцева-правоведа – «Курс гражданского права», составленный на основе лекций, прочитанных им в Московском университете, – стал заметным явлением научной жизни России и выдержал в 1868–1896 годах четыре издания. К числу научных трудов Победоносцева принадлежали также «Судебное руководство» (1872), «Исторические исследования и статьи» (1876), «Историко-юридические акты переходной эпохи» (1887), «Материалы для истории приказного судопроизводства в России» (1890), «Указатели и приложения к «Курсу гражданского права»» (1896). Ученые заслуги принесли ему звания почетного члена Санкт-Петербургской и Французской академий наук, Московского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.

Изучение огромного количества материалов, связанных с историей судебных органов и судопроизводства, имущественных и иных правовых отношений России, позволяло Победоносцеву впоследствии в ходе политической борьбы заявлять о глубокой научной обоснованности своих суждений, подчеркивать их отличие от легковесных, по его мнению, заявлений оппонентов. Вместе с тем следует отметить, что основная часть выводов, к которым он пришел в ходе изучения особенностей исторического развития России, носила в целом пессимистический характер. Главный из них касался глубоких отличий сформировавшегося в России общественного уклада от существовавшего на Западе. Основной причиной этих отличий были неблагоприятные природно-климатические и внешнеполитические условия. Самостоятельное гражданское общество в России так и не возникло, единственным исторически активным началом была государственная власть, которая часто выступала в качестве творца важнейших социально-политических институтов. В рамках сложившихся в стране порядков «все сословия почитались обязанными в отношении к государству, все тяготели к нему не только как к центральной власти, но и как к главному собственнику». То или иное имущество выделялось отдельным лицам и целым сословиям лишь для того, чтобы обеспечить отправление ими государственных обязанностей, и, «оставаясь в частном владении, представляло как бы капитал или фонд государственный»^{73}.

Подобная ситуация, разумеется, невыгодно отличала Россию от Запада, о высоком уровне культуры и прочности самостоятельных исторических традиций которого Победоносцев не раз писал со скрытой (а порой и открытой) завистью. Описание тягот, по воле судьбы выпавших на долю России, порой приобретало у него едва ли не апокалипсический характер. «Огромные, пустые, ровные пространства, – писал Победоносцев, – бедность промыслов, скудость населения – всё это препятствовало людям утвердиться на месте и устроить прочную организацию местных союзов». Рассуждения о хронической бедности и некультурности России, едва ли не полной неосвоенности обширных территорий, о непреодолимости этих недостатков со временем станут постоянно повторяющимся мотивом в письмах, статьях и публичных выступлениях Победоносцева. Страны Запада, по его мнению, находились в совсем ином положении: «Сословия рано получили оседлость, прочное корпоративное устройство с крепким сословным духом, сами выработали для себя сословную организацию, получили участие в государственных делах, явившись перед лицом государства в земских думах»^{74}.

Запад вообще играл в сознании Победоносцева роль своеобразного «друга-врага», в отношении к которому острая, доходившая подчас до ненависти неприязнь перемешивалась с восхищением. Он много писал о невозможности переноса в Россию европейских институтов, критически оценивал некоторые тенденции в современном ему развитии Запада. Резкий протест вызывала у него политика европейских государств по отношению к России в период Крымской войны, Польского восстания 1863–1864 годов, а затем и Восточного кризиса второй половины 1870-х. И в то же время Константин Петрович не мог не сознавать, что самостоятельное развитие общественных сил, составлявшее характерную особенность западной цивилизации, придало тамошним консервативным началам значительно большую прочность, нежели в России. Бывая в Лондоне, Победоносцев восхищался древней, насыщенной событиями историей Англии, «которая в каждом углу, на каждом камне, в каждом учреждении положила могучие следы свои»^{75}. «Выросли же там веками подобные учреждения, и все на двух столбах – вере и послушании, – писал он в 1879 году Е. Ф. Тютчевой о французской общине сестер милосердия. – В результате выходит организм, который глубоко пускает корни в почву, привлекает, поглощает, разрастается»^{76}.

Разумеется, и у сложившейся в России социально-политической системы были не только минусы. Так, поскольку все сословия в той или иной мере наделялись имуществом для отправления обязанностей перед государством, людям не грозило полное обнищание и во взаимоотношениях между сословиями не было ожесточенности, характерной для стран Запада. Даже в недрах самого тягостного для большей части населения института – крепостного права – сохранялась память о его государственном, а не частном происхождении (крестьяне прикреплялись к поместьям дворян, чтобы последние могли исправно нести военную службу). В силу этого, утверждал Победоносцев, «политическое начало» крепостничества «никогда вполне не сливалось с началом юридическим, и потому строгое последовательное развитие идеи о рабстве как совершенном и безусловном уничтожении личности было невозможно». Однако все существовавшие в России социальные порядки оказывались так или иначе связаны с государством, а общество являлось ведомым. Институты, служившие на Западе опорой независимости и социальной активности общественных сил, в России практически не сложились, «вовсе не выработалась идея формального различия между вотчинными и личными правами… не выработалось и понятие о безусловном значении права собственности»^{77}.

В свете подобных рассуждений Победоносцев считал смертельно опасным после отмены крепостного права внедрять в совершенно неподготовленную для этого среду российского общества заимствованные с Запада «отвлеченные начала экономической свободы». В первую очередь это касалось самого многочисленного и в то же время самого уязвимого слоя населения России – бывших крепостных крестьян, которые для Константина Петровича были вроде детей, нуждавшихся в постоянной опеке. В частности, он считал, что крестьянам нельзя было давать право свободно распоряжаться положенными им после отмены крепостного права земельными наделами, даже если они заплатили полную сумму выкупа, поскольку в большей части случаев в основе стремления стать самостоятельным хозяином будет лежать «произвольное желание отдельных личностей… по случайному побуждению». «Можно быть уверену, – твердо заявлял Победоносцев, – что в этих случаях отдельная личность останется беззащитной в нищете, без содействия и помощи». Объявить для крестьян землю «вольным товаром», утверждал он, значило бы «оставить их без всяких средств к удержанию земли, к поддержанию хозяйства, к обеспечению от нищеты и голода»^{78}.

Понятно, что в основе подобных заявлений лежали не столько конкретные экономические выкладки, сколько определенное умонастроение, общее отношение Победоносцева к действительности – его глубокое сомнение в способности русских людей выжить без опеки государственной власти, боязнь отпускать их одних в бурные волны рыночных отношений. Тревога за русских людей порой перерастала в острое чувство жалости с нотками безнадежности. «Бедный мы, бедный народ, сироты Господни, овцы без пастырей!.. – писал обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой в 1881 году. – Есть что-то таинственное и роковое в этой нашей бедности, в отсутствии всяких у нас запасов и сбережений, кроме церковного предания». «Мы без власти пропали, вот почему необходимо держаться нам за власть», – заявлял он И. С. Аксакову в том же году, поминая «славянскую беду» – «бить своих», из-за которой славян «прижимают» немцы^{79}.

Победоносцеву приписывают и еще более резкое высказывание о России: «Это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек»^{80}. Можно, конечно, усомниться, что сказаны были именно эти слова, поскольку афоризм приводится по воспоминаниям известной писательницы Серебряного века Зинаиды Николаевны Гиппиус, а та слышала его от своего мужа Дмитрия Сергеевича Мережковского, причем оба могли добавить что-то от себя. Однако сходные фразы, пусть и не в столь резкой формулировке, довольно часто встречаются в письмах Победоносцева.

Выступая против предоставления бывшим крепостным права свободно распоряжаться их наделами, Константин Петрович поддерживал сохранение крестьянской общины, что отчасти сближало его со славянофилами. С «московскими славянами», как отмечалось выше, правоведа связывали и многочисленные личные контакты, и, в некоторых случаях, дружеские отношения. Однако если Победоносцев и был славянофилом, то в сугубо охранительном духе и, по словам известного историка-богослова Георгия Васильевича Флоровского, «без всякой метафизической перспективы». Использование существующих институтов для конструирования каких-то широкомасштабных планов на будущее казалось ему опасным. Для него была неприемлема «политическая мечтательность, чающая обрести в общине какую-то нормальную (идеальную. – А. П.) форму хозяйственного быта». Данный институт Победоносцев поддерживал по чисто прагматическим соображениям – как дающий возможность предотвратить обнищание крестьянства, однако отказывался придавать ему какую-то этическую или идеологическую окраску, видеть в нем залог самобытности России. Общинная форма хозяйства, заявлял Победоносцев, была характерна в прошлом для многих стран мира и почти везде пережила процесс распада; та же участь «готовится, надобно полагать, общинному землевладению повсюду». Вместе с тем вмешиваться в действие безличных исторических процессов он считал самонадеянным и опасным: «Не настало еще время прямо или косвенно способствовать разложению общинного землевладения… Время это придет само собой (курсив мой. – А. П.), с естественным развитием производительных сил и с изменением хозяйственных условий»^{81}.

В целом консерватор весьма скептически относился к возможности воздействия человека на ход исторического развития, попыткам изменить его направление, всяким проявлениям инициативы в этой сфере. История сама, когда приходит время, всё расставляет по своим местам или, по крайней мере, дает обществу ясные сигналы для начала действий; дело людей – терпеливо ждать этих сигналов. Так, в начале XVIII века не было никаких симптомов начала разложения крепостнической системы, а потому прав был Петр I, когда не только не отменил этот институт, но и способствовал его усилению. При всей нравственной неприглядности крепостничества слепые, имперсональные силы истории еще не подготовили почву для его падения, а поэтому с ним надобно было мириться: «Эта форма, видимо, еще не одряхлела, еще не пережила своего содержания; в противном случае она распалась бы или под ней для нас заметны были бы в обществе следы того внутреннего брожения, под влиянием которого распадаются устаревшие формы»^{82}.

История представлялась Победоносцеву процессом, лишенным морального измерения, который следовало не оценивать или переоценивать с позиций того или иного идеала, а принимать в сложившихся формах, пусть даже иногда они и шокировали наблюдателя своей неприглядностью. «Вообще нам кажется, – заявлял он, – что одно только признание той или другой политической меры насильственной само по себе еще недостаточно для того, чтобы осудить ее с исторической точки зрения. Нравственное чувство оскорбляется всяким насилием; но одно нравственное чувство не может служить надежным руководителем историку при обсуждении политической деятельности исторического лица: иначе придется осудить и признать пагубной всякую правительственную меру только потому, что она сопряжена с насилием; это было бы несправедливо. Царство духа, мира и любви покуда не от мира сего». Говоря об исторической роли Русской православной церкви, Победоносцев особо подчеркивал, что она «стремилась не к изменению политических учреждений и форм общественного быта», а старалась «распространять дух любви и мира» «в пределах учреждений существующих… твердо держась законных форм»^{83}.

При подобном подходе широкое применение властью принуждения вовсе не вызывало у Победоносцева протеста. Главное, чтобы оно совершалось во имя общегосударственных целей, а не «грубого, личного произвола». Придание самодержавию предельно жестких форм, характерное для деятельности Петра I и вызывавшее резкое осуждение со стороны славянофилов, Победоносцевым воспринималось спокойно: царь просто «воспользовался для своих государственных целей учреждением, которое нашел готовым в быте своего отечества»^{84}. Представления, которые вызревали у Победоносцева в ходе его академических штудий – своеобразный культ государственной власти, приписывание ей черт демиурга, – вместе с крайне скептическим отношением к свойствам человеческой натуры впоследствии вошли в состав его политических воззрений и оказали значительное воздействие на его деятельность в качестве высокопоставленного сановника. Безусловно, очень значительное влияние на эту деятельность оказала и критическая оценка Победоносцевым реформ, демократических начал, подпитывавшаяся его впечатлением от общественно-политического развития как России, так и Запада.